Ноль-ноль

Тишина рябью разбивается ритмичными шагами. Звук пускает круги вокруг себя, дает подсказку и тут же ускользает с легким отголоском. Глухое эхо подскакивает следом. Оно ломает картину и сбивает с толку. Обманчиво зазывает в капкан. Одного неверного шага в пустоту будет достаточно: провалишься и не встанешь. Не выкарабкаешься из тисков, сколько бы усилий не приложил. Глаза, привыкшие к полумраку, в полной темноте снова становятся абсолютно бесполезными. Сукуна намеренно гасит огонь, возвращая в беспомощное положение. Подчеркивает этим действием зависимость и превосходство. Только и остается, что ориентироваться на слух и ощупь. Мегуми прикрывает глаза и неспешно поворачивается в сторону звука, выставив руки вперед. За размеренным стуком ботинок. Пока Сукуна идет — можно двигаться следом. Копировать тенью неторопливую поступь и направление. Но звук прекращается и Мегуми замирает, вслушиваясь в пустоту, затаив дыхание. Рябь пропадает — тишина вновь превращается в ровное непоколебимое озеро. Кажется, что само присутствие Сукуны испаряется. И кроме холодных стен и прогнивших балок вокруг не остается ничего. Если бы не проклятая энергия, ярко выделяющаяся на фоне черноты, рисующая вспышки колебаниями. В этом мире они действительно с легкостью могли бы найти друг друга, имея такой маяк. Мегуми даже не задумывался о подобном, привыкший к тому, что техника не позволяет им отойти друг от друга. Он уверенно следует за этим светом, останавливаясь в метре от него. Энергия разгорается сильнее, пульсирует, исполняя нескладный и неровный танец. В этом видится отражение ее владельца: такой же непостоянный и взрывной. — Повеселился? — хмуро спрашивает Мегуми. Неотрывно уставляется в пространство, где предположительно находится чужое лицо с полной уверенностью, что подобный взгляд хищно заглатывают и возвращают обратно троекратно усиленный. Уж Сукуна точно не испытывает проблем в том, чтобы видеть Мегуми. Даже без проклятой энергии в этой чертовой темноте. — Вполне, — довольно отзывается Сукуна, — наблюдать за твоими мельтешениями весьма забавно. А сможешь так все пройти? — насмешливо спрашивает он. — У нас привал, — холодно отрезает Мегуми, — и будет очень мило с твоей стороны, если ты вернешь свет. — И что ты предлагаешь? Мне сидеть, вытянув руку, и ждать пока ты отдохнешь? — Можешь постоять, — пожимает плечами Мегуми, — мне без разницы. Боль секундно до вспышек в глазах пронзает затылок и также быстро пропадает. Тяжесть отголоском следует за ней, но не уходит, а оседает под костями: давит и давит, заливая череп горячим свинцом. — Вперед, разводи костер, — взмахивает рукой Сукуна — чувствует Мегуми колебания воздуха. — И как ты себе это представляешь? — Ха! — наверняка снова светит зубами Сукуна, — тебе же нужен свет. Так реализуй. — Почему ты не можешь хоть на минуту перестать быть таким засранцем? — шипит Мегуми. Голову пробивает иглой и Мегуми с трудом удерживается от того, чтобы не вцепиться в нее руками. Не перед Сукуной. Не сейчас, когда уровень беспомощности зашкаливает. — Могу, — пространство озаряется таким ярким светом, что приходится зажмуриться. Мегуми трет рукой заслезившиеся глаза и слышит: — минута пошла. — Отлично, — бурчит он, бросая хмурый взгляд на Сукуну. Минута, так минута. Место, где они стоят, сухое и просторное. Простирающийся вперед тоннель без конца, словно не шахта, а лабиринт. Метр — полтора ширина. Стены покрытые чернильными кляксами от пола до потолка без единой точки пространства чистой поверхности. Неизменные деревяшки вдоль стен, ненадежные брусья на потолке, перетянутые почерневшими оборванными временем веревками. И тошнотворный землистый и влажный запах сырой одежды, забытой в стиральной машине на несколько суток. Озноб пробегает по спине, контрастно смешиваясь с жаром, растекающимся по лицу. Мегуми трет щеки ледяными руками, пытаясь согнать этот жар. Втянутый через рот воздух послабляет это состояние на секунды и дает мгновение прийти в себя. Скинутая на пол кофта смехотворно нелепо претворяет в жизнь островок отдыха и комфорта. Мегуми прокашливает першение в горле и устало опускается на нее. Поджимает ноги ближе к себе и через боль в спине и ребрах обхватывает их руками, уместив подбородок на колени. Минута, очевидно, проходит. Он поворачивает голову, касаясь щекой ткани штанов. Вопросительный взгляд повисает в воздухе, и Сукуна тут же ловит его, будто цепляет на рыболовный крючок. Остро и резко. Чуть больше нажима и процарапает горло насквозь. Огонь гореть не прекращает. И в несвойственной манере Сукуна молчаливо сжимает одну из балок у стены в кулак. Полусгнившее дерево скрипучее трескается, разлетается на щепки под воздействием силы. — Если потолок обвалится, то тебе придется вытаскивать нас отсюда, — вяло комментирует Мегуми происходящее. Если потолок обвалится, то все его мучения наконец закончатся. — Осторожнее, — качает головой Сукуна, скидывая оставшиеся в руке деревяшки на пол между ними, — иначе приму эти слова за символ доверия. — О, — понятливо тянет Мегуми, — не обращай внимания, как только время сбросится, все вернется в норму. — Если сбросится, — сужает глаза Сукуна, утыкаясь в Мегуми в попытке считать реакцию. Реакция могла бы быть, если бы не состояние изнеможения по всему телу. Мегуми устало прикрывает глаза, следя за всем сквозь небольшой прищур. Огонь с руки Сукуны плавно перетекает на обломки. Сырые деревяшки не сразу поддаются его воздействию. Они обугливаются и возмущенно потрескивают, окутанные исходящим из них паром. Звук разлетается по всей пещере, вплывает в уши с отдаленным напоминаем уюта. Как будто все по-настоящему. Как будто кто-то не устраивает сцену неясно зачем. Костер вспыхивает, мягко освещая практически всю небольшую площадь. Мегуми осматривается внимательнее, задумчиво задерживаясь на подрагивающем отражении огня в лужице у стены. Все же в сбросе времени есть свои преимущества. Хотя бы не приходится терпеть боль. И голод — мелькает тоскливая мысль. Мегуми растирает окоченевшие руки и подставляет ладони к костру. Со вздохом одергивает их обратно, запрятывая под подмышки в хоть какой-то попытке согреться. Глупо было ожидать, что ненастоящий огонь будет горячим. Они условились об этом еще в самом начале. Риск быть подорванными, забреди они в скопление газа, не прельщал ни одного из них. Искусственный же огонь, не пожирающий кислород, не может навредить. Сукуна, не беспокоясь ни о грязи, ни о твердости камня, укладывается на бок, подперев щеку рукой. Недовольно цокает, переворачивается на другой. Мегуми слышит шумное и раздраженное дыхание, когда Сукуна елозит локтем по полу спиной к костру. Он тратит еще несколько попыток, пока с рычанием не подскакивает вверх, усевшись на скрещенные ноги. Огонь волнами искажает пространство, но даже сквозь него Мегуми замечает тонкие лунообразные прорези на лице. — Что? — Сукуна перехватывает его взгляд и угрожающе прищуривается. Мегуми понимающе качает головой. Едва ли холодный каменный пол в заброшенной шахте удобен настолько, чтобы на нем разлеживаться. Хотя сейчас ему кажется, что он сам мог бы уснуть в любом месте и в любом положении. Сукуна продолжает неразборчива ворчать что-то под нос. Даже просто сидя на месте он кажется слишком суетным. — Тебе не тесно? — выпаливает Мегуми на очередной раздраженный вздох. Этот вопрос долгое время крутится в голове никак не сформулированный. И наконец вырывается, больше не сдержанный холоднокровным контролем. — Тесно? — переспрашивает Сукуна и удивленно замирает, — о чем ты? — Ну, в учебниках твое настоящее тело было, как бы сказать, — Мегуми поднимает руки вверх и разводит их в стороны, демонстрируя масштаб, — огромным. Четыре руки, рост футов семь не меньше. Вот и стало интересно. Не тесно ли тебе было запертым в теле Итадори, да и сейчас ты явно уступаешь себе по пропорциям. Сукуна приподнимает брови. Даже его вторая пара глаз, явно ошеломленная таким вопросом, распахивается. И все четыре зрачка в упор сверлят Мегуми немигающим взглядом. —Не буду спрашивать, как ты вообще об этом подумал, — Сукуна качает головой, — и нет, мне не тесно, — фыркает он, издав смешок. — И все же, — допытывается Мегуми, — может, я не совсем точно выразился. Допустим, ты не стал ограничен в действиях. Но, — он выпрямляется, глядя поверх костра, — у тебя было целых четыре руки. Ты мог делать ими что-то одновременно. То сейчас всего с двумя у тебя нет чувства, что как будто чего-то не хватает? — Эта оболочка не знает о том, что могло бы быть больше рук, у него нет физической памяти об этом. Неважно, помню ли я это или нет. То почему тело, в котором я нахожусь должно испытывать дискомфорт? — Сукуна упирается локтем в ногу и лениво опускает щеку на ладонь, — к тому же, — он показательно зевает, — я в любой момент могу принять свой другой облик. — Тогда почему не сделаешь? — Мегуми подается вперед, чтобы лучше видеть Сукуну. — А тебе так хочется посмотреть? — осклабивается он, — мне и так нормально. Иначе это было бы не очень удобно взаимодействовать с тобой. — Ясно, — кивает Мегуми, — спасибо. Сукуна вздрагивает. Внимательно всматривается в Мегуми, словно пытается что-то в нем разглядеть — как минимум на молекулярном уровне. А знает ли Сукуна про молекулы и атомы? Мегуми пялится в ответ твердо и спокойно. Осознавая, что наконец в нем нет ни страха, ни паники — одна уверенность и выдержка. Он заставляет себя не моргать, хотя глаза жгутся и слезятся. Неотрывно следит за тем, как мечутся зрачки Сукуны в разные стороны. За тем, как одно из сильнейших и опаснейших существ замирает в растерянности и всячески пытается понять, что происходит и теряется в безуспешности. Выглядит так, будто… Мысль молнией прорезает сознание. И становится слишком поздно думать, потому что слова как и прошлый вопрос, вылетают быстрее, чем Мегуми успевает их оценить. — Странная реакция на простое «спасибо». — Не было никакой реакции, — моментально ощетинивается Сукуна, сбрасывая оцепенение, — слишком много внимания мелочам. Тем более к таким бессмысленным, — кривится он, отворачиваясь. Мегуми хмурится. — Они не бессмысленные, — возражает он, — вежливость и благодарность важны в обществе и при взаимодействии с другими людьми. — Важны кому? В движения Сукуны возвращается расслабленная гибкость и плавность. Он текуче перекатывается на другую сторону, сутуло упираясь подбородком в кулак. Кожа под рукой натягивается и глаза приобретают более хищную и и насмешливую форму. — Людям, — тихо отзывается Мегуми, уже жалея, что сказал то проклятое слово. —Ты прав, — смиренно пожимает он плечами и устало трет лоб, пальцем разглаживая небольшие морщины, — я мог бы тебя не благодарить, но я захотел. И ты мог бы не отвечать на мой вопрос и мог бы принять свой изначальный облик, но ты этого не сделал. — И что? Это все не имеет никакого смысла. — Иногда я завидую тому, что ты не скован никакими рамками. Сукуна не отвечает и Мегуми разочаровано укладывается на куртку и натягивает ее на себя через спину, как одеяло. Прижатой телом ткани едва хватает, чтобы укрыться полностью. Поэтому Мегуми просто придерживает ее рукой у плеча и поджимает колени к животу в хоть какой-то попытке согреться. Откровенные разговоры никогда не были его сильной стороной и, как правило, оставляли после себя тоскливое опустошение. Которое не смыть и от которого не избавиться даже посредством времени. Поэтому уголки губ Мегуми приподнимаются, когда до него доносится негромкий голос: — Меня раньше никто не благодарил. Сукуна неопределенно передергивает плечом и отводит взгляд, отворачиваясь от вскинувшего подбородок Мегуми. Не дает насладиться моментом, моментально поджигая тонкую нить начавшегося зарождаться взаимопонимания. — Но не думай, что мне это нужно. Это совершенно ничего не меняет. — Конечно, — легко соглашается Мегуми, — ты и дальше будешь оставаться злобным тысячелетним проклятием, не нуждающимся ни в ком и ни в чем. — Рад, что ты уяснил это, — оскаливается Сукуна, растянув губы сильнее обычного. Горечь расползается по языку и Мегуми спешит уткнуться носом в грудь, чтобы не видеть обман на лице Сукуны и не испытывать противоречие внутри себя. Им обоим это не нужно. Единственное и допустимое в их связи только то, что они оба хотят выбраться. И каждый из них в самом конце сделает все возможное, чтобы из ловушки вышел только один. Спит Мегуми эту ночь плохо. Несмотря на сильнейшую усталость и истощение он не может уснуть. На упрямстве сжимает глаза и мысленно приказывает мозгу успокоиться и не думать ни о чем. Считает овец, вдохи и выдохи. Вслушивается в убаюкивающее потрескивание иллюзорного костра. Но все это только накапливает раздражение на собственный организм, не желающий отключаться. Рана на руке зудит и покалывает. Фантомное ощущение подпитывает тревогу: кажется, что черная полоска поползет дальше, окольцует все тело и сомкнется на шее, заставив задыхаться. Назойливое присутствие и шебуршание Сукуны мешают и еще сильнее отгоняют сон. Чувство будто застрял на дрейфующем плоту в море. Качает в разные стороны до тошноты и дезориентации. Сложно сказать, сколько времени он лежит и заставляет себя заснуть прежде чем это наконец-то получается. Обрывистые сны из воспоминаний, переживаний за будущее сплетаются с противным скрипучим старческим голосом. — Мегуми, ты опять подрался?! — возмущается Цумики, — сколько раз тебе говорить, нельзя ввязываться в драки, — она легонько отвешивает ему подзатыльник и выскакивает вперед, оказавшись аккурат напротив, — синяк выступил, — теперь уже грустно говорит она и нежно касается щеки под глазом. — М.л…к… — шипит поверх ее голоса. Образ сестры перекрывается дымкой, сменяется на других дорогих ему людей. — Фушигуро! — радостно взмахивает рукой Итадори. Кугисаки закатывает глаза, но все же улыбается, когда Юджи хватает ее за запястье и затягивает в тройные объятия. — А я? — все такой же раздражающий Гождо мечется вокруг них, — вы не можете обделить вашего крутого, замечательного, любимого и самого лучшего учителя в объятиях! — Н… за…вай к… ты. — Предатель! — обрушивается со всех сторон, — подстилка двуликого! — Казнить его вслед за двуликим! — Ма…-ль…-чик… — Твои так называемые друзья, — руки оплетают поясницу. Сукуна тесно прижимается спереди, умещаясь подбородком на плечо, — лишь помеха. Убей их, — вкрадчиво шепчет он, — и ты будешь свободен! — Вспо…ни к…о ты …ть. — Мегуми! Снова дрался! — возмущается Цумики с бледнеющим лицом. Ледяные пальцы касаются лица все с той же нежностью. — Фушигуро, иди сюда! — зовут Кугисаки с Итадори. Мегуми не удивляется тому, как искривляются их лица, полные ненависти. — Не будь таким черствым, — обижено выстанывает Годжо, расстворясь в пространстве. — Прими… сво… судь... Кт… ты? Ка…ва т...оя це…ль? — Мегуми! — задорно восклицает Сукуна, прижимаясь лбом ко лбу. Отчетливо пахнет медью и пеплом. Кажется, они вот-вот пустятся в пляс. Под живую музыку изрыгающих проклятия и пожелания смерти людей. — Союзник демона! — Фушигиро! — лица друзей покрываются шрамами и заливаются кровью. Мегуми опускает взгляд ниже на подрагивающие руки. Они не скрыты под длинными руками кофт: исчерчены идеально ровными черными линиями и полностью покрыты капающей на пол кровью. — Предатель! Кардиограф затихает — его сестра больше никогда не откроет глаза. Какофония звуков сливается. Голоса накладываются друг на друга так, что не разобрать. Сужаются, не оставляя место для самого себя. Мегуми затыкает уши руками, закрывает глаза, пытаясь сжаться. Его окружают сильнее, дергают за руки и волосы: то ли щипают, то ли поглаживают. Он не может разделить их. Не может понять, кто рядом и кому доверять. Вот уже обеспокоенный голос Итадори упрекает за синяки и драки, а Цумики задорно спрашивает о прошедшей миссии. Когтистые пальцы Сукуны царапают поясницу и только его голос возвышается над остальными. — Ты им не нужен, — в приторной обманчивой манере говорит он, другой рукой ласкает затылок, перебирая волосы, — останься со мной. Будь моим, — шипит Сукуна. Нежность пропадает. Он сжимает подбородок, вынуждая смотреть прямиком в горящие преисподней алые зрачки. — Нет! — вспыхивает Мегуми. Невесть откуда взяв силы, он откидывает всех от себя и с шумным порывистым вдохом просыпается. Чужое обезумевшее сердце тарабанит в грудную клетку. Натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть, гудит в горле, исступленно раздирая плоть. Мегуми судорожно изгибается, прижимая ладонь ко рту. Подавить рвущийся кашель не удается: легкие сотрясает спазмом. Это становится ошибкой. По грудной клетке ударяет с удвоенной силой, словно огромный насос откачивает весь воздух, образуя вакуум и болезненную пустоту. А затем на вдохе с космической скоростью, сопровождаемой оглушительным хрипом, затягивает обратно, разрывая слизистую. От звона в ушах темнеет в глазах. Дезориентированный Мегуми сжимается в комок, когда организм разрывается на куски. Ладонь становится противно влажной и отдает солоноватым железным запахом. Когда все стихает, Мегуми с отвращением разжимает пальцы: пенистая слюна с розовыми разводами явно виднеется под тусклым светом приглушенного костра. Он тут же дергается в сторону Сукуны и облегченно выдыхает, обтирая ладонь о внутреннюю часть куртки. Сукуна на шум не реагирует. Неподвижный, с закрытыми глазами, тот остается безучастным, не подавая виду. Сон ему не нужен, и Сукуна редко предается ему, предпочитая бодрствовать все время, изредка используя его, чтобы скоротать время. Возможно, сейчас это и происходит. Мегуми облегченно вытирает лоб и падает обратно на пол, устало дыша. Перерыв на отдых не помогает расслабиться, и он не может понять, сбросилось ли время. На вытянутой вверх руке все также видится полоска, но уже гораздо более прозрачная, практически исчезнувшая. Рана от укуса не беспокоит — на ее месте чистая кожа без единого шрама. Сбросилось, — облегченно отмечает Мегуми и прикрывает обратно глаза. — Услышь меня, мальчик! — гремит в голове. Мегуми вздрагивает, распахивая глаза. Старческий голос, неразборчиво звучавший во сне, отчетливо пробивается сейчас в бодрствовании. Мегуми хмурится, раздумывая, что с этим делать. С ним, определенно, кто-то хочет связаться. Как бы не хотелось спихнуть все на совпадение, но Мегуми уверен в том, что ему не просто кажется. Вопрос в одном, к хорошему или плохому все приведет. Второй раз заснуть удается значительно легче. Первое, что Мегуми чувствует, это ледяной колючий ветер, бьющий прямо в лицо. И первое, что он видит бесконечно длинная снежная долина и высокие белые горы. И только после этого замечает небольшой домик и пожилого человека на веранде, раскуривающего трубку. — О, наконец-то явился, — замечает старик, неспешно отрывая трубку от губ, — сложно же было до тебя достучаться. — Вы кто? — довольно грубо спрашивает Мегуми, — и где я? — Мы в моих владениях, — спокойно отзывается старик и снова прикладывается к своей трубке. Он медленно и глубоко затягивается, задерживает дыхание на несколько секунд и только после этого выдыхает густое облако дыма. Мегуми сразу же принимает боевую стойку, выставляя руки вперед, готовясь отражать удары. — Успокойся, — голос старика приобретает стальные ноты и осаживает Мегуми, — это не техника владений. Я твой союзник и не намерен тебе вредить, мальчишка. — Не называйте меня так, — огрызается Мегуми, — у меня есть имя. Старик посмеивается, прокручивая трубку в руках. — Конечно-конечно, Фушигуро Мегуми. Как я мог забыть. Фушигуро Мегуми, Фушигуро Мегуми. По спине Мегуми пробегает дрожь и щекочущее чувство стрекочет в затылке. То, как этот старик произносит его имя. В этом нет ничего хорошего. — Имя то у всех есть, — продолжает задумчиво говорить тот, — но что оно несет в этот мир. Ответь мне, Фушигуро Мегуми, кто ты? Кто ты такой? — Откуда вы меня знаете? Не припомню, чтобы видел вас раньше, — хмуро спрашивает Мегуми, скрещивая руки на груди, — и как я сюда попал? Где Сукуна? — Не упоминай имя этого чудовища, — взрывается старик, чуть ли не выпрыгивая с насиженного места. Его лицо искривляется в гневе, а в глазах вспыхивает ледяное пламя. В комплекте с дряхлой пожилой внешностью сильное чувство ненависти вызывает в Мегуми лишь отвращение. Тонкая кожа на лице старика натягивается, просвечивая синие, почти фиолетовые вены, а голубые глаза, покрытые серой пленкой, напоминают жидкий озон. — Где Сукуна? — с нажимом повторяет Мегуми, — И как я оказался здесь? — выделяя каждое слово упрямо спрашивает он. — Несносный мальчишка! Старик все же вскакивает с места. Удивительно сколько энергии еще хранит его тело. Морозный воздух между ними сгущается, из освежающего и чистого он становится густым и вязким. Мегуми, не отступая ни на шаг, уверенно встречает гневный взгляд, задрав голову. — Думаешь, ты первый, кого он обвел вокруг пальца? Думаешь, в твоих силах противостоять ему, что так легко произносишь его имя? Ты здесь не по воле судьбы, а по случайному стечению обстоятельств. И теперь ты должен исполнить предназначение этого мира, а не свое. Хочешь ты этого или нет. — Вы ничего не знаете о моей судьбе, — обрубает тираду старика Мегуми, — и не вам судить. — Конечно. Не в моей власти человеческие жизни, и я не верховный судья. Я дух былого. Но ответь мне тогда на один вопрос. Кто ты есть? Кто ты есть, Фушигуро Мегуми? Мегуми выпрямляется. Он чувствует нечто важное в том, что спрашивает старик. И на этот вопрос есть единственный верный ответ. Он произносит его четко и без единого сомнения, выставляя как догму. — Я — шаман.