Хрупкое Тело

      Хайзенберг снял колпачок с иглы. В воздухе пахло спиртом, а свисающие с железной кушетки ноги мëрзли, несмотря на туго затянутые ботинки. По спине пробежал холодок, когда острый кончик бесцеремонно входит в мягкую ямочку на сгибе локтя, странствуя где-то под кожей. Вместе с легкой болью по руке пробежала странная щекотка, заставляющаяся морщиться. Ёмкость, поделенная на равные отрезки черными полосками маркера, быстро стала заполняться красной составляющей. Кровь ползла вверх, желая достать до последней черточки.       Акватика с пассивным интересом смотрела за действиями лорда. Он был весьма аккуратен с ней. Мар убеждала себя в том, что это из-за наказа Миранды (однако множественные укусы и синяки на ее теле говорили о том, что Карл хер клал на какие-то там наказы). Они так и не придумали, как будут прятать последствие своих весьма специфических отношений, когда Матерь вернется. А вернуться она могла в любой момент, из-за чего в крови постоянно бушевали нотки адреналина, покалывая кожу изнутри.       — И что ты будешь с этим делать? — Мар зажала ранку, внимательно наблюдая. Голова слегка кружилась, но это не мешало делать вид, что она крайне заинтересована в будущей участи ее биоматериала.       — А тебе все расскажи да покажи, — усмехнулся мужчина.       — Конечно! — рыжая встала со стула, и неловко покачнувшись, быстро нашла опору в виде плеча Хайзенберга. От внезапного контакта по телу обоих прошла волна напряжения. Она почувствовала этот короткий импульс сократившихся мышц, сопровождающихся легкой искрой тока — поле вокруг Карла действовало не только на железки.       Несмотря на то, что они один раз переспали, и периодически проявляли обоюдный повторный интерес, оба избегали лишних прикосновений. Привычка или опасение — теперь уже сложно сказать, но всего за десять дней на фабрике установилась связь, отличительная от окружающих их устройств и техники. Эта связь — живая, тонкая, подобно растянутой между пальцами нити, которая начинает напоминать струну, если сильно натянуть. Музыку на такой не сыграешь, зато поставить ее на входе в качестве ловушки -вполне.       Так они союзники?       Теперь этот вопрос крутился на языке, пока они возвращались в жилые помещения. В первую очередь — на кухню.       — Слушай, — в горле странно пересохло, будто организм противился. Голос девушки слегка дрогнул. Однако, слабая заинтересованность со стороны Хайзенберга обрекала на продолжение и сдавать назад было как-то бессмысленно: все равно допытается до нее, -А как правильно назвать наши взаимоотношения?       Мари сидела на стуле, дожидаясь, когда тот разольет виски. Даже на такой старой и не самой симпатичной кухне его фигура создавал странный комфорт. Вероятно, из-за укрепившегося чувства безопасности рядом с данным человеком (язык не поворачивался называть его существом, а тем более, мутантом).       — Что ты имеешь в виду? -он спокоен, это радует. Падает рядом, на диван, который прогибается под весом сидящего, захватывая тело лорда в свои объятия. Акватика отдавала предпочтения стульям не с проста: после такого радушного приема со стороны мебели обычно не возникает желания ее покидать. А на фабрике лень служила одним из главных раздражителей.       — Я просто пыталась ответить на этот вопрос сама и не смогла подобрать нужного обозначение. Мы- союзники?... Или… Или как лучше назвать установившийся контакт?       — Контакт… — Карл задумался. Она подкинула ему почву для размышлений, и тот с интересом взялся разгадывать не подвластные его телекинезу системы. Это сложнее, потому что когда ты сидишь несколько десятилетий в изоляции от внешнего мира, то немного забываешь, какого это: контактировать каждый день с разными людьми. В обители выбирать не приходилось. Все окружение Хайзенберга сводилось к неугодным «братьям и сестрам», да деревенским дуракам, которых он и за людей-то перестал считать.       — А как это называется в твоем мире? — перебрасывает ей вопрос обратно, как мячик в игре «горячая картошка»: не успеет придумать ответ или передать пас, и подорвëться на собственных догадках.       — Ну… Может быть «партнëрство»? Правда, это больше подходит под ситуацию, когда обоим есть что предложить и они заключают союз из общей выгоды.       — Хочешь сказать, ты не имеешь выгоду с этого «союза»? — усмехнулся немец, делая глоток.       — Скорее, что мне нечего предложить тебе.       Он нахмурился, как бы отрицая ее слова. Откинул голову на спинку, и поднял очки, с глаз, водружая их чуть ниже макушки.       — Ошибаешься, — спокойно отвечает лорд, не избавляясь от самодовольной улыбочки.       «Он похож на подранного кота».       Шрамы на лице Хайзенберга сейчас предстали перед ней во всей красе. За пределами деревни люди считают это изъяном, придумывая способы избавляться от любых неровностей своего тела, а у Мар трепещет что-то внутри, когда она разглядывает подобное, даже не задаваясь вопросом: откуда? Ей просто нравится эти отпечатки истории человека, они как пометки в тетрадях, создающие свою атмосферу и раскрывающие написанный текст еще лучше.       — И какую же выгоду ты имеешь с меня? — девушка тоже попыталась расслабиться, но не смогла, продолжая сидеть ровно, с закинутой на сидение ногой.       — Доступ к информации. Начиная с начатых исследований, заканчивая общением с человеком, что видел мир за пределами этой помойки.       — Но мы почти не общаемся, — она качает головой, тоже отхлебывая из стакана, слегка морщась. Алкоголь проливается по горлу, не забыв обжечь ротовую полость и завязать язык в узел, делая его неподвижным, тяжелым.       — Давай исправлять. Расскажи о себе, — он чуть наклоняет голову, устремляя на нее взгляд ожидания.       Собеседница запинается. Секунду думает, с чего начать, пытаясь повторить в голове хронологию воспоминаний. Последние дни она выписывает их последовательность на листах блокнота, чтобы не потерять снова. Короткие фразы, понятные только ей (учитывая то, что пишет она всё ещё на русском) кривым столбом перечеркивают тонкие линии, в которые она не попадает, возвышаясь перед глазами неким тотемом, что призван оберегать те остатки личного и важного, что скопились на дне сердца, не в силах циркулировать вместе с кровью по всему организму.       — Я родилась в России, где-то на окраине столицы. Начиная с первых воспоминаний детства и заканчивая шестнадцатилетием жила в Сербии, с мамой. Меня обучали сразу двум языкам, поэтому английский дался мне крайне плохо. В шестнадцать лет, на день рождение, мама увозит меня в Петербург, и там я остаюсь. С того момента я начинаю учиться в колледже на перекор почти всей моей семье.       — Пошла против системы? -усмехнулся лорд, переводя взгляд в потолок.       — Типа того. Просто. Школьная жизнь не дала мне ничего хорошего, даже образования. Мне повезло: родители заложили в меня желание саморазвиваться. Если бы не оно- я бы не сильно отличалась от местных.       Карл грустно хмыкнул. Эти рассказы для него сродни сказок: он не помнит, а потому не может себе представить то, что чувствует человек, имея такие возможности. Выбирать, где и с кем жить, на кого и как учиться, что делать со своим телом и разумом… Ему такой чести не выпало даже на то время, когда Миранда еще не прибрала его в свои когти. Не говоря уже о последних годах.       — Это прозвучит отвратительно, но я тебе завидую, — внезапно говорит девушка то, что по идеи должен сказать Хайзенберг. Он с непониманием смотрит на нее, нахмурившись. Она шутит?!       — Ты оказался обделен судьбой, но умудряешься заниматься чем-то полезным, и даже тем, что тебе хоть немного, но нравится. А мог бы сломаться под давлением Миранды и обстоятельств, стать жертвой. Тебя бы не осудили. Но ты — сильный. Сильнее всех, кого я увидела в этой деревне, и, вероятно, сильнее всех моих знакомых из внешнего мира. Я бы так не смогла…       — Это действительно звучит отвратительно, — фыркнул он, снова отворачиваясь, -У меня не было другого выхода.       — Ну да, твое самолюбие не позволит тебе стать таким как Моро, — усмехнулась девушка. Лорд тоже немного приулыбнулся, допивая содержимое стакана.       — Ты тоже не такая, как они.-одаривает ее хитрой ухмылкой. В такие моменты снова кажется, что Хайзенберг знает о ней чуть больше, чем она сама, и частота повторения этих слов заставляет задуматься, — Говоришь, не смогла бы?       — Я даже сейчас не могу. — наблюдает за его ловкими пальцами, облачеными в перчатки; из портсигара достается одна сигара, готовая стать маленьким ориентиром в пространсиве вокруг лорда: тлеющий рыжий огонек, как маяк, к которому Мари стремиться взглядом, проплывая все угловатые очертания: от ремня на бедре, до ворота рубашки. Потом прыжок, и вот ты уже напротив цели: потрескавшейся, но довольно объемный и мягкий берег губ, растянутый в насмешливой, дразнящей улыбке.       — Пиздишь. — выдыхает дым, слегка взмахнув левой рукой. Его привычка жестикулировать во время эмоциональных рассказов, а таковые они почти всегда, даже в «рабочее» время.       «Артист по-лучше Саши Петрова. Сериалы плачут навзрыд по такому харизматичному герою».       — Ты, — продолжил мужчина, — ебанутая. А жизнь таких, почему-то, любит и оберегает. Тебя спасает твоя отстранённость. Не пропускаешь происходящее через себя так, как это делают многие. Наверное, в обычной жизни — это минус, но в нестандартной ситуации — вполне приемлемый способ выжить. И твои попытки оставаться беззащитной в ворохе навалившегося- провальны. Я видел, как ты вогнала арматуру в двух ликанов. И как не отшатнулась от мертвечины. Как набросилась на меня в мастерской. Не знаю, что тобой движет, но ты пиздишь. Быть может, сама себе тоже? Вопрос реторического характера.       Акватика задумалась, прикладывая к губам край стакана, готовясь снова ощутить едкость виски. Стекло остужало нарастающий дискомфорт от желания ощутить нечто более весомое. Например…       Взгляд невольно снова падает на сигару, во рту Карла.       Это ёбанное помешательство не иначе.       Она делает большой глоток. Слишком отчаянно, как те барышни за барной стойкой, пытающиеся избавиться от неудачного опыта, что забит в них тупым гвоздем. Вот только мало кто додумывается, что громкая музыка, алкоголь и случайные встречи — не гвоздодер, и имеют свойство вбивать гвоздь глубже, зачастую, по самую шляпку. Да, он больше не торчит- а толку? Ржавое жало уже намертво внутри, и нужно профессиональное оборудование, дабы извлечь его.       Мари еще не знает, что ее щеки постепенно охватывает легкая краснота, выдавая все происходящее внутри головы.       Зато это знает и видит Хайзенберг.       — Блять, да иди уже сюда, хватит отмораживаться в стороне, — он протягивает ей руку.       Акватика неуверенно, переползает на диван, и оказавшись в тактильной доступности, быстро захвачена сильной рукой. Он буквально притягивает ее ближе, и девушка решает, что раз так пошло, можно забазироваться на коленях лорда, оказываясь лицом к лицу.       Она разглядывает его. Он делает тоже самое в ответ. Не мешают друг другу изучать линии и оттенки, лишь иногда сталкиваясь взглядами.       — У тебя невъебически красивые глаза, — спокойно говорит она, впервые за все время рассматривая их так детально. -Но рисовать их было бы адски сложно, серьезно.       Карл смеется, чуть закинув голову. А когда возвращается в прежнее положение, запускает руку в волосы девушки, и накрывает ее губы своими, чуть сжимая медные пряди. Ладони Мар ползут по его плечам, узнавая границы дозволенного. И когда поцелуй углубляют, не давая и малейшего намека на окончание, они спешно обхватывают лицо мужчины.       Непростительно близко. Если секс в мастерской можно было назвать случайным, почти вынужденным, когда был шанс оправдаться, то сегодняшние действия — это перебор. Перебор с точки зрения правильного и принятого, даже говоря об обители. Она не должна цепляться за него, как за последний баллон кислорода, жадно накидываясь на ответные ласки. Не должна терять голову, когда он крепко прижимает ее ближе, даже не пытаясь залезть под рубашку; прикосновение к коже опять выстрелит, как салют среди ночи, разрушая этот момент, заглушая вкус горечи от табака и спиртного (и еще каких-то внутренних гореваний, не таких явных) приторно сладким вкусом похоти.       Карл не думал, что научится различать эти дотошные вкусовые оттенки, убежденный, что ему это никогда уже не понядобится. А сейчас аж сводит все внутри от происходящего.       Они как по команде отстраняются, глубоко дыша и старательно не смотря друг на друга. Не получается.       — Партнёры, говоришь? — хрипло уточняет он, ища в ней подтверждения так яро и требовательно, что становится неуютно. Будто от ее слова зависит чья-то жизнь.       — Ага, — тихо подтверждает девушка, убирая передние пряди волос за уши. Лорд хватается за сигару, пуская дым в сторону. Слышит… Облегчение в его выдохе?       — А можно я… — Аква тянется подрагивающими пальцами к его лицу. Тот невесомо кивает, прикрывая глаза. Шершавые подушечки пальцев приятно раздражают кожу, проводя по линиям шрамов. Она внимательно скользит вдоль них, запоминая дотошно каждую ямку и неровность. Делает еще один необдуманный жест: касается крестообразного шрама на щеке губами.       Так трепетно и очаровано, что у самого Хайзенберга замирает на миг сердце, и он не позволяет себе вторгнуться в процесс, завладевший Акватикой.       Он мог бы снова трахнуть ее сегодня. Не так грубо, как первый раз, но все же. Воспользоваться тем, что они осушили бутылку виски до дна. Но вместо этого, провожает ее до матрас, бросая на пол неведомо когда снятые гриндера рыжей, и временно падая рядом рассматривает серый потолок над девушкой. Удивительно, что ей комфортно здесь жить: обстановка чуть лучше тюремной.       — А я разве разрешал отключаться? — насмешливо интересуется лорд. Аква обнимает руками подушку, лежа на животе.       — А что, у нас еще какие-то планы? — не открывая глаз, вяло интересуется она.       — Появятся, если очень захочешь. — усмехнулся тот, резко принимая положение сидя.       — Кошмары не снятся? — интересуется он, прежде чем покинуть комнату.       — Ты про свою рожу? — сонно выдает девушка.       — Фу, какая ты грубая, — наигранно обижается мужчина, -Я-то думал нагреть тебе место рядом с собой, если сильно страшно в камере.       — Иди спи уже, Ромео.

***

      Снятся ли ей кошмары? Нет. Лишь хаотичная череда картинок, всякая чушь, напетая пьяным рассудком и недостатком ощущений (хотя куда больше, казалось бы). Обычно это скучный бред, довольно повседневный и серый, подобное даже не запоминается.       Однако после того вечера, приправленного алкоголем и спонтанными разговорами обо всëм подряд, ей снится он. Не нужные и неуместные касания, идущие в перебой с язвительными фразочками всем окружающим. Скачущие образы, размазанные текстуры. А еще сняться трупы. И как легко дышиться в морге, в абсолютной тишине подвала производства. Сниться, как она держит в руках скальпель. Перед ней не то истерзанный человек, не то линяющий ликан , а иногда все смешивается и она видит людей из своего прошлого. Просто знакомые. Ей сгиться то, что всю жизнь до этой встречи она подавляла бескомпромиссным многотонным прессом самообмана и гиперболизации эмоций. Заставляла себя поверить, что ей страшно увидеть подобное. Убеждала себя в не естественности подобных размышлений. Но правда в том, что когда теряешь слишком много своей крови , видеть кровь чужую- столь же приятно и отрезвляюще, как минералка на утро.       Все утро она держала сон в себе, не давая ему испариться, по подобию предыдущих. Осторожно заперла его в черепе, принимаясь за новые поручения Хайзенберга. Уберегла от металлической стружки и брызгов крови, что окрасили операционную вслед за футболкой. Даже дым сигарет не добрался до удерживаемого.       Был ли смысл не отпускать увиденное и возвращаться к нему во время перекура? Нет, это очередной бред. Но этот бред подстегивал, и упорно впился в ее подсознание рыболовными крюками. Избавиться от него слишком резко равно исцарапать себе всю подноготную.       А еще спустя сутки произошло непоправимое. Наверное, именно с этого дня Мар начала ощущать обитель, а не просто находится в чужой среде.       Вечером, после уборки слишком бурного разбирания трупа на отдельные части, пока Карл психовал и была возможность стать мишенью для летящей арматуры, Акватика ушла в душ.       Теплая вода стала ее способом перезагрузиться, обнулись все раздумья, оставив только «важное в моменте» — это те мысли и решения, которые необходимы ей под рукой, дабы долго не готовить ответ и не искать его в зарослях раздумий, в которых переплетались ночная философия с ядовитыми ответами на подъебы Хайзенберга. Оказалось, что если отвечать ему той же усмешкой и подначивать развивать мысли вслух, у лорда стабильно хорошее настроение. Ну, вменяемое, по крайней мере.       Распаренное тело покинуло, прятавшие его от внешнего мира, стены душевой, и обмотавшись полотенцем, старательно игнорируя мурашки, двинуло в сторону зеркала. Еще во время мытья Мари почувствовала легкое головокружение и пощипывание вокруг глаз, но первое списала на усталость, а второе на попавшее мыло. Поэтому, когда она увидела свое отражение в зеркале, то в панике отпрыгнула от него, шлепаясь на плитку, и отползая к стене.       По фабрике прокатился вой женской сирены.       Если бы Карл не был на том же этаже, буквально в пяти минутах ходьбы, наверное даже не услышал бы этот короткий вскрик, потанувший в океане из производственных шумов.       Он почти вбегает в ванную быстрым шагом, благо, она не заперта.       Девушка смотрит на него. Абсолютно бледная от ужаса, она застыла в одной позе, прижавшись спиной к стене, будто пыталась пройти сквозь кафель.       Её глаза стали похожи на фары машины: бледно-желтый свет распадался на лучи, нанизывая на них все в радиусе тридцати сантиметров. Сами глаза будто округлились и за ярким ореолом свечения потеряли точные границы век, становясь еще больше. Карл даже на секунду поднял очки, проверяя, что все увидел правильно. Уже более спокойно подошëл к ней, садясь напротив на корточки. Протянул к ней руки, на что та попыталась дëрнуться в сторону и убежать.       — Тс-с-с, — протянул он, и минуя резких движений поднял обе ладони перед собой, показывая, что безоружен. — Я посмотрю? — вкрадчиво спрашивает мужчина. Его хриплый голос ее почти возвращает в реальность, но от этого не лучше: значит, не галлюцинации.       Ладони Хайзенберга ложатся ей на скулы, слегка крутя голову под разными углами.       — Боли? Жжение? Просто странные ощущения? — подобно врачу стал накидывать ей вопросы.       Его спокойствие убивало; хотелось биться и кричать, донести до него, что это нихера не нормально, и как он может быть таким сдержанным, видя подобное?!       — Нет… Только голова слегка болит и… Я не чувствую слизистую. Я не моргаю… Вообще… Как будто забыла как это делать…       — Еще что чувствуешь?       Что она чувствует? Панику! Ощущается как реакция воды с кислотой, что моментально заполняет ее небольшое тело, погружая внутренности в вакуум; внутри до трясучки пусто, и в этой пустоте гуляет страх, беспредельно летая от ребер к тазу, пересчитывает позвонки и выкручивает суставы в обратную сторону. Что она должна чувствовать? Должна ли позволять себе так бояться неизвестного, коли уже отреклась от стольких норм привычного?       — Это будто зародилось внутри меня. И искало выход… Вокруг глаз слегка щиплет… И...       По её щеке потекла слеза. Налитая мутным желтым оттенком, будто жидкое солнце с попавшими на его светлый лик тучками перемешали в глазницах и пустили обрамлять лицо девушки золотисто-пепельным раствором. Карл ловит слезу на палец, смотрит ее консистенцию. Она гуще, чем обычные слезы, но разницы не велика.       — Успокойся, — он смотрит прямо на нее. Благо, позволяют очки. Мар по-детски поджимает губы, и хватает его за руку, утыкаясь лбом в колени. Он видит, как дергается все ее тело, пытаясь выпустить из себя еще не настоящих золотистых слез. Позволяет ей сжимать его пальцы обеими руками, приглушенно скулить, упиваясь жалостью к самой себе и непониманием происходящего.       Снова она в этой мерзкой, липкой не осознанности. Снова в горле что-то распирает стенки, не желая выходить.       А, нет, желает. Аква непроизвольно приоткрывает рот, мысленно коря себя за это, но вместо кислого вкуса рвоты ощущает металлический привкус и более легкую на подъем жидкость; тупо смотрит на темно-красное пятно под сапогами Карла. Поднимает на него лицо.       Помимо грязных переливающихся в собственном свете из глаз, струи слëз, что тянуться очень ярким расплывшимся макияжем, от носа и рта Мари теперь проведены красные линии, что с подбородка тянуться к полу, желая сохранить тонкую паутинку от пятна до её губ.       Большим пальцем он вытирает кровь, с легким сомнением оглядывая девушку. И она видит это сомнение; снова прижимается к стене, пока кровь из носа не усиливается, заливая чуть пухлые аккуратные губы едким цветом, похожим на помаду Альсины, если наносить ее не таким жирным слоем.       — Блять, нет! Я не хотел пугать тебя еще сильнее! — оправдывается лорд, поднося ладонь ко лбу, и нервно убирая волосы назад.       — Что-то поменялось? Стало хуже?       — Нет… Только сильная усталость… — он видит, как кровь просачивается сквозь нижний ряд зубов девушки, и та замолкает. Хайзенберг помогает ей быстро подняться и доводит до раковины, собирая чужие непослушные пряди в кулак. Мари сплевывает в раковину кровь, откашливаясь. Стоит к нему спиной еще какое-то время.       Её круглые плечи пускают вибрацию от дрожи, и полотенце начинает медленно сползать. Резким движением Акватика его останавливает, туже стягивая на груди.       — Принеси, пожалуйста, мои таблетки. — ее голос петляет, будто она на скорости объезжает препятствия; слегка хриплый, еле сохранивщий в себе привычные звонкие нотки.       Карл хочет возмутиться, мол, они не знают, как антидепрессанты подействуют в данной ситуации, но решает просто выполнить просьбу, крайне быстро, при чем. В его голове взвинченным роем сталкиваются разные мысли. Стоит ли ему рассказывать ей, к какому выводу он недавно пришел, изучая ее кровь? Или поберечь нервы обоих?       «Один хуй сейчас уже ревет. Пусть лучше разом ахуеет от всего, чем будет потом опять успокаиваться».       Пока лорд искал заветную пачку в сумке, Мар успела осторожно, не приближаясь близко к глазам, стереть разводы подозрительных жидкостей, что разом полезли из ее организма. Немного отдышавшись и прополоскав рот (кажется, это лишь усилило металлический привкус, осевший в носоглотке, что по ощущениям напоминала ржавую трубу), пальцами приблизилась к глазу. Осторожно провела под свечением, ища веки.       Нашла. Они все еще существуют, уже неплохо. Но она совершенно не чувствует сейчас. Вообще, глаза перестали ощущаться в привычном смысле этого слова. Они стали единой субстанцией с этим свечением.       Девушка, не отрываясь от зеркала, подносит палец к когда-то слизистой. Утопив его в туманности яркого света, максимально невесомо проводит по оболочке яблока. Чувствует его, и оно все еще влажное. А еще до странного холодное.       Резкое появление Карла пугает, и Акватика случайно тыкает себя в глаз. Вскрикивает, прижимая ладонь к той половине лица.       Это не передать: когда рефлексы просят закрыть веки и дать слизистой восстановиться, но век больше как будто не существует. От эпицентра попадания расползается невыносимое жжение, хоть на стену лезь. Девушка снова оседает на пол, теперь закрывая лицо полностью.       Хайзенберг грубо отдирает ее ладони, смотря на происходящее.       Цвет картинки поменялся. Мари часто моргает, смотря на него уже серыми, чистыми глазами, одно из которых пронизано красными капиллярами чуть сильнее, но не значительно.       Молчат. Разъедают друг друга этой тишиной.       Карл шуршит упаковкой таблеток и прежде, чем лежащая девушка успеет начать сопротивляться, сует ей в рот три таблетки. Та недовольно мычит, но поднимается, запивая водой из крана. Горло жутко дерет, все тело внезапно опротивело; стало тяжелым, неудобным, болящим. Хотелось выпрыгнуть из него.       — Я расскажу. А, хуй с ним, покажу, что нашëл. — и машет ей рукой, чтобы следовала за ним.       — Подожди! — окликает его. Фигура лорда снова оказывается в проеме дверей. —Нет, лучше за дверью. Пять минут. Мне нужно собраться. Карл кивает в оставляет ее в одну в симфонии капающего крана. Первым делом девушка напрягает мышцы живота, и большего не требуется, чтобы низвергнуть из себя остатки красной жижы. Кровь с примесью желудочного сока обжигает нёбо и слизистую. Умывается повторно, уже не ощущая ничего. Горький привкус окутал ротовую полость. Минуту смотрит на себя в зеркало. «решайся» Остатки таблеток смывает в раковину вслед за слабостью. Мар спешно натягивает джинсы и рубаху, быстро сует ноги в ботинки, игнорируя шнуровку. Только после этого покидает душевую с зажатой в зубах сигаретой, оставляя на полу полотенце, лужу крови, золотистые капли и гнетущую пустоту холодных голубоватых плит кафеля.

***

      — Это, — палец в перчатке тыкает в монитор, — твоя молекула крови. А это, — он спешно листает какой-то журнал с записями и тыкает в уже потерявший краски и точность чертеж, — образец крови с плесенью. Той, что использует Миранда.       Картинки отличались, но незначительно. И это «не значительно» было настолько мало в процентном соотношении, что Акватика поперхнулась воздухом. Нет, это определенно одно и тоже.       Глаза бегали от изображения к изображению, выискивая подделку.       В миг ее взгляд становится таким прозрачным, проходящим пространство насквозь.       — Так что… Во мне… Во мне эта плесень? Я — не человек? — она звучит на удивление ровно, но совершенно не своим голосом. А потом прокашливается и добавляет более естественно, — Это пиздец. Все эти несколько дней сплошной пиздец.       Опускает взгляд, качая головой, и оседая на пол прямо рядом со столом. Бесчувственными пальцами нащупывает в кармане рубашки пачку и зажигалку. Карл разворачивается на стуле лицом к ней.       — Даже не знаю пока, как действовать дальше. У тебя нет никаких признаков вселения Каду, но не это не значит… Это не значит, это не дело рук Миранды. — он вздыхает. Впервые за последние несколько дней выглядит так подавленно. Не хочет показывать, как зол, однако белеющие костяшки говорят сами за себя.       А с каких пор Хайзенберг вообще сдерживает свои эмоции?       Акватика продолжает отрицательно качать головой, будто это способно отогнать зудящие мысли, разрушить эту реальность и вернуться в реальность свою. Где все просто…       — Чертова сука! — внезапно рычит лорд, ударяя кулаком по столешнице, -Подавись блять этой плесенью, манда крылатая!       Когда уголек дошел до середины сигареты, руки обрели приятную усталость. Голова почти безвольно повисла на шее, смотря вниз. Волосы беспорядком падали на лицо. Несмотря на расслабленность, Мар стала меньше. Сжалась в своих габаритах так, будто собирается поместиться в картонную коробку.       «Так я больше не являюсь собой. Не являлась ей все эти дни. И потеря памяти- чей-то удачный эксперимент?»       Миранда пощадила меня, потому что узнала? И что тогда произошло? Я выжила случайно и это была незапланированная встреча, или я умудрилась сбежать от нее, и та разыграла спектакль перед лордами? Если так, то что за эксперименты с плесенью, о которых никто не знает?       «Что я вообще теперь такое?..»       На последней мысли девушка почти коснулась лбом пола. Ребра врезались в плоть, желая вырваться из удушающего плена.       А потом щелчок, кто-то поменял лампочку с красной, тревожно-аварийной на голубую, умиротворенно-пленяющую.       Акватика оказывается лежащей на спине, буквально вырываясь из собственного сковывающего плена.       Выдыхает дым в потолок, произнося выученные строки одними губами, беззвучно:       «Я — Мари Акватика. Мне двадцать четыре года. Я родилась в России, выросла в Сербии, а живу в Румынии. Мне нечего терять кроме собственного тела и пары страниц текстом. И я все еще живая». Еще затяжка. « Я вру сама себе. Я не могу знать, кем была до этого. Имеет ли оно тогда смысл? Важнее- кто я теперь. »       — Пострадала? — чужой скучающий голос вырывает из такого значимого момента. Момента принятия себе новой.       — Таблетки подействовали, — фыркнула она.       — Вставай с пола, придатки застудишь, и пошли на кухню.       Девушка резво приняла положение сидя.       — Ты прям как моя бабушка. А, нет, прабабушка. Сколько там лет с Великой Отечественной прошло?       — Еще слово, и я приварю болгаркой дверцу шкафчика, где стоит кофе.