Похождения начинающего Героя

Лехийят Ан-Ари привыкла проводить долгие часы в размышлениях и созерцании. Её неспешная, рациональная натура позволяла легко отрешиться от суеты окружающего мира. Вокруг переговаривались паломники и горожане, дрезбезжали стёкла и задвижки ставен, снаружи грохотал гром, но внутри разум исполники походил на безмятежное озеро. Ровная поверхность отражала небеса, и её не тревожили ни капли с небес, ни ветра. По крайней мере, так было, пока к ней не подлетели     – Рад, что вы… ты… здесь! Мне нужно найти его. Срочно!     Сообразив, что в голове это звучало лучше, Эдан торопливо исправился.     – Тот меченный, которого я пытался выследить в тот раз… Я уверен, он в опасности. И может сделать что-то очень глупое. Мне нужно отыскать его, пока это не случилось. Тот ритуал, что ты проводила в прошлый раз, “Сахи'янар” или как-то наподобие. То есть, если ты не занята, и если тебе не сложно было бы помочь…     К концу пылкой речи Эдан говорил всё тише, пока не замолчал, чувствуя, как к щекам приливает краска. Хоть его дело и казалось важным, с чего он решил, что по такому случаю можно беспокоить не самую близкую знакомую? Исполинка, однако, лишь смерила его долгим взглядом глаз, похожих на отполированные камни.     – Быстро же меняются существа вашей природы. Ещё недавно ты, кажется, желал ему смерти.     Стыд вгрызся в душу с новой силой.     – Я не знал всего. Меня обманули.     – Обманули? Или ты сам обманул себя?     Эдан заставил себя встретить изучающий взор Лехийят с гордо поднятой головой.     – И то, и другое, я думаю. Вроде это не взаимоисключающие вещи.     Исполинка удовлетворённо кивнула, затем огляделась.     – Нам стоит укрыться где-то, где нас не потревожат, пока погружение не будет завершено. Но в этом городе нынче столь мало мест, не тронутых штормом… А скоро останется и того меньше.     Почему-то Эдану показалось, что говорит она отнюдь не о затянувшихся ливнях, но уточнять не было ни времени, ни желания.     Когда-то давно, когда Эдан был маленьким, он с бабушкой и дедушкой ходил на речку. Крутой берег страшил его неизвестностью, таящейся в лениво поблескивающей воде: он никак не мог решиться, чтобы сделать шаг. Но после он не раз приходил к реке сам: во второй и последующие разы того же дурного предчувствия, от которого сжималось в животе, уже не было.     Также было и с ритуалом Лехийят: если в первый раз он расспрашивал её о подробностях и тревожился, то сейчас просто закрыл глаза, стараясь вместо стука ливня по черепице сосредоточиться на исходящем из ракушки шуме моря.     – Дыши глубоко и медленно, – низкий голос исполинки пробрал до костей. – И помни свою тропу. Путь должен продолжаться.     Не открывая глаз, Эдан кивнул. Он не давал себе шанса не справиться – потому что понимал, что должен. Никто, кроме него, во всём Флэймарке, не озаботится судьбой Нейдана.     В этот раз он не испугается – ни прошлого, ни богов.     Вот только в этот раз там, внутри смятенного разума, их не было. Не было ни его старого уютного дома в Тимберфорде, ни тропы, теряющейся в тумане у ног каменных великанов. Эдан стоял в сверкающей золотом церкви, какую, быть может, могли бы выстроить разве что в священной Сегоре. Пахло лампадным маслом и тёплыми углями: в чашах, тянущихся вдоль всей залы, горел яркий, ровный огонь. Обычно храмы не позволяли себе более одной такой жаровни, но здесь их были десятки. Горячий и тяжёлый воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе. На лбу выступил пот.     Сводчатый потолок был так высоко, что Эдан не мог разглядеть лиц у святых воителей, изображённых там. И всё же он ощущал их взгляды – испытывающие, суровые, яростные. Огонь горел всё ярче, швырял искры в глаза. Эдан невольно прищурился и прикрыл лицо ладонью, создавая хоть немного тени. Языки пламени отражались от золочёных стен преувеличенно, словно каждая статуя, каждый фрагмент лепнины были отполированными зеркалами, бесконечно умножающими величественное сияние.     Когда вспыхнула центральная жаровня, Эдан уже едва понимал, куда идёт. Он пытался зажмуриться, но свет и жар беспощадно напирали, и собственные веки казались прозрачными, а темнота за ними — розовато-красной. Прикладывая ладонь к лицу, он видел сквозь неё – каждую кость, каждый пульсирующий сосуд. Голова и глаза болели. От привычного спокойствия не осталось и следа: впервые вместо того, чтобы наслаждаться величием обители Латериса, хотелось убежать и забиться под землю, пусть бы даже в самую тёмную нору, которой не коснётся солнце.     – Иди, – на этот раз голос Лехийят звучал мягче, странно ободрительно. Неужели она может видеть то же, что и он? Или, вернее, чувствовать – тот же страх, и одновременно ту же решимость?     Стиснув зубы, он продолжал идти, сопротивляясь нарастающему жжению. Глаза слезились от дыма, и, пожалуй, только это не давало им полностью пересохнуть. Только по звукам шагов Эдан понимал, что вообще движется.     Раньше он боялся тьмы и тени… Но теперь страшился и слишком яркого света.     И лишь тогда пришли голоса. Неразборчивые, лишь отдалённо похожие на какие-то, ему известные. Как Эдан ни прислушивался, он не мог разобрать ни слова. Весь мир разом заговорил на непонятном языке, слова вывернулись задом наперёд, разбились на отдельные буквы и случайным образом переплелись заново. Ещё шаг: ослеплённый, Эдан налетел на край раскалённой жаровни, и вытянутые пальцы обжёг горячий металл.     Путь должен быть, но где он? И точно ли дорога на этот раз ведёт, куда нужно? Как понять, когда мечешься из стороны в сторону слепым кротом, а всё, что кажется незыблемым, на деле лишь очередная дымовая завеса лжи?     Эдан шагнул снова, и вдруг жар, окутывавший его, резко исчез. Исчез и ослепительный белоснежный свет. Под ногами захрустело битое стекло. Всё ещё дезориентированный, он ударился о край уже знакомой зеркальной рамы. Стекло, разбитое в прошлый раз, не изменилось: внутри рамы осталось лишь несколько крупных кусков. И в них, вместо его отражения, снова был Нейдан.     На этот раз Эдан замер, глядя в лицо, в котором больше не видел злобы. Тёмная аура всё ещё была рядом, липкая и тягучая, но ощущалась после пылающего священного огня иначе. Как прохладный дождливый день, как мутный пруд, в который окунаешься среди жаркого лета в поисках спасения от солнца. Его внутренняя суть всё ещё требовала повернуть назад и вознести хвалу вечному пламени.     Но вместо этого Эдан опустился на колени, дрожащими руками пытаясь вставить осколки обратно в раму.     – Всё можно исправить, – бормотал он скорее самому себе, чем Нейдану. – Всё можно изменить, пока мы живы. Мы ошибаемся, мы делаем глупости, но… Нельзя позволить этим глупостям разрушить нас самих!     Не сразу он заметил, что “отражение” больше не повторяет его движений. Меченный Ноктиаса на той стороне разбитого стекла смотрел устало, почти презрительно, и не шевелился, хотя Эдан резал пальцы в кровь, пытаясь собрать каждый осколок. Стеклянная крошка впивалась в ладони, и они покрывались мелкими каплями, похожими на красноватую росу.     – Пожалуйста, – взмолился Эдан, не отводя взгляда от отражения. – Только послушай! Только…     Интересно, так ли себя чувствовал Латерис в страшный день, когда родились добро и зло? Когда впервые смотрел на брата, потерянного в зазеркалье? Вглядывался ли всесветлый бог также в его лицо, не находя ни отголоска тепла? Осколки выскальзывали из мокрых от крови ладоней, и всё же Эдан не останавливался. Он привык игнорировать боль. Наверное, потому, что за последнее время почувствовал её больше, чем за всю прежнюю сонную жизнь в Тимберфорде.     Всхлипнув, Эдан потянулся к ножнам на поясе, но теперь, отстегнув их, протянул “отражению” вместе с клинком.     – Вот! Возьми! Это должно было быть твоим!     Нейдан занёс кулак и ударил по зеркалу с внутренней стороны — и стекло взорвалось. Холодные острые грани, точно льдинки, прочертили полосы на плечах, лице, руках, шее, бёдрах – везде, где могли дотянуться. Там, где прежде виделся целый мир, была теперь пустая зеркальная рама и земля, засыпанная сверкающей стеклянной пылью.     Затем медленно, нехотя, проступили очертания реального мира. Звуки дождя, собственных чавкающих шагов по размокшей тропе, осторожного постукивания по поверхности ракушки, которое издавали пальцы Лехийят. В голове заныло от слишком быстрых перемен в реальности. Эдан моргнул, не уверенный, что очнулся. Спутница одобрительно кивнула:     – В этот раз ты был готов. Ты справился лучше.     – Лучше? – Эдан с сомнением огляделся. Он уже не удивился, что перед ним лежала незнакомая дорога. Больше его занимал вопрос, каким образом это связано с Нейданом и почему видение привело его именно сюда. Исполинка снова кивнула:     – Ты смотрел себе в лицо и не сгорел. Ты не сорвался, и видение твоё не погрузило тебя в обиду и ярость.     Он предпочёл ускорить шаг, несмотря на то, что мокрая тропа скользила под ногами. Тут и там в ней маленькими озерцами проступали лужи. Отпечаток тёмной ауры, который Эдану так хотелось с себя соскрести в прошлый раз, теперь казался на фоне окружающего разгула стихии мелким неудобством.     Когда они вышли из тени натужно скрежещущих старых дубов, Эдан увидел впереди небогатый крестьянский дом. В первый миг здание показалось ему вовсе заброшенным: несмотря на холод последних дней, из трубы не шёл дым. В неуверенности Эдан остановился у калитки, оперся на старый, покосившийся забор. От этого места веяло запустением и странной тоской, от которой невольно сжималось сердце.     – Иди, – подтолкнула его Лехийят. – Это твоя дорога, и лишь твоя. Если пожелаешь, найди меня вновь в городе.     В этот момент дверь открылась. На пороге, держа в руках полное воды ведро, стоял старик. Лицо его показалось смутно знакомым: вроде бы он сидел за одним из прилавков на местном рынке. Старик выплеснул воду в корыто и только затем обратил внимание на посетителей.     – Надо вам чего?     Прежде Эдан бы смутился от резкого тона и холодного приёма, но сейчас задача была слишком важной, чтобы заботиться о приличиях.     – Здравствуйте, добрый господин. Не видели ли вы…     Хозяин подслеповато сощурился, и вдруг его брови удивлённо приподнялись. Морщины на лбу чуть разгладились, и он посторонился, жестом приглашая войти. Эдан миновал калитку, и забор отделил его от спутницы.     – Да вы в дом-то проходите! Промокнете...     Впору было бы удивиться столь быстрой перемене, но ледяные капли за шиворотом здорово добавляли желания снова очутиться под крышей. Даже если крыша не самая надёжная. Там, в коридоре, на полу виднелось явное мокрое пятно. Из дыры в потолке капало. Старик снова поставил на пол ведро, так, чтобы вода внутрь, и вновь повернулся к гостю. Эдан сообразил, чтот нужно представиться.     – Приветствую вас. Моё имя – Эдан Бранд. Добрый господин, я ищу одного мужчину. Меченный Ноктиаса. Его зовут Не-     – И что же он натворил, да ещё такого, чтобы его разыскивал послушник ордена, отмеченный благословением?     Эдан поперхнулся, и неожиданное дружелюбие старика вмиг обрело смысл. Ну конечно! Аура меченного Латериса, орденский меч на поясе – для многих горожан это признаки благородной души. Пройдя вглубь тёмного дома за стариком и присев на лавку в непротопленной комнате, он уточнил:     – Вы его знаете, господин?..     – Овенн. Разумеется, знаю, господин Бранд. Этот недостойный человек – мой внук и воспитанник.     Эдан ещё раз огляделся. Скупая обстановка, плесень под потолком, одни остывающие угли в камине, не дающие больше тепла. Невозможно представить, чтобы под низкими позеленевшими от сырости потолками хоть иногда звучал смех. Благодарно кивнув на предложенную хозяином кружку воды, Эдан переспросил:     – Недостойный?     – А как его ещё назвать? – старик презрительно фыркнул. – Наше тяжкое бремя.     Послышался негромкий шорох. Бледная, сухощавая старушка, смотрела из-за дверного косяка с застенчивым любопытством маленькой девочки. Её глаза, едва различимые за тяжёлыми веками, лихорадочно горели. Губы бормотали молитву, но уголки их были приподняты в неприятной беззубой улыбке. Быть может, старушка не совсем в своём уме?     – Что за славный день! – прошамкала она, поняв, что её заметили. – Чтобы наш дом, да озарило солнце!     Эдан передёрнулся. Разумеется, и раньше пару раз случалось, когда люди реагировали на него, точно на благое знамение, или восторгались им. Но никогда – так бездумно. Словно оттого, что его кожа светилась, он каким-то образом превращался в проводника безусловного знания и божественной воли!     – Присядь, Мирта, присядь. Не смущай нашего гостя. – к жене старик обращался ласково, но, когда он снова заговорил о Нейдане, лицо его окаменело.     – В доме есть его комната, но он давно не появлялся. Да и не ждём мы его, положа руку на сердце.     – Почему?..     Старая Мирта вскочила и затараторила, размахивая руками:     – А как? Примчался этот проклятый сюда! Мы, значит, столько сил вложили, чтоб он выучился, и все грехи, за которые послан, разом искупил. А он…     – Тише, тише, милая, тебе вредно волноваться, – Овенн аккуратно положил грубую ладонь жене на плечо. Но ту было не остановить: слова так и сыпались из беззубого рта.     – Вы можете себе представить, добрый господин?! Он кричал ужасные вещи, чудовищные, я… Я и повторить-то такое не могу! Прибежал среди ночи, весь растрёпанный, глаза таращил, как ненормальный! Сколько ни берегли, а, кажется мне, он был пьян!     – Да хоть бы пьян, хоть трезв, – перебил её супруг. – Если сказал какую дрянь – значит, она в голове уже засела. Говорил я, дурная затея – такого воспитывать.     Прочитав вопрос в глазах Эдана, старик немного удивился.     – Да ладно вам, господин, вы не жалейте, говорите как есть. Разве ж от добра меченные тьмой на свет выходят? Ему дорога и дело в жизни было одно – молиться. Нам и всем то не повредит, а тем, кто, считай, с рождения угасший – того пуще.     Вода в чашке, так милостиво поданная, вдруг показалась невыносимо горькой. Вдруг захотелось сбежать, пусть бы даже под дождь, в холмы, лишь бы не оставаться наедине со странными стариками. Их дом был полон священных символов похлеще любой церкви. В углу располагался алтарь – и там, вопреки окружающей бедности, горела свеча. Едкий голос, с недавних пор поселившийся в сознании, посмеивался, что, если бы кончились свечи, старики, чего доброго, подожгли бы себя, лишь бы уважить Латериса. Хуже всего была уверенность старика в каждом слове, пока он продолжал:     – Этот болван, представьте, посмел оставить службу в ордене! Назад просился, ну а мы его не пустили. Для его же блага ведь старались! Объяснили: к проклятым доверия нет, а ты его заслужи. Покажи себя. Не зря говорила новая святая: “Нет у достойной души ни пола, ни народности, ни метки, ибо яркий огонь затмит любой мнимый изъян.”     Эдан отставил чашку с водой, желая высказать многое, но не находя слов. До плеча неожиданно дотронулась узкая старческая ладонь, покрытая мелкими пятнами. Бабушка Нейдана заискивающе растянула губы:     – Добрый господин, понимаю, быть может, многого прошу? Но не могли бы вы пожертвовать нашему скромному семейству прядку своих волос? Совсем чуть-чуть!     От абсурдности просьбы Эдан опешил. Старушка молитвенно приложила руку к груди:     – Позвольте, господин! Этому дому так не хватает божественного тепла…     Говорят, у всего в мире есть тёмное отражение. Эдану казалось, что он провалился в зазеркалье. И эта полузаброшенная холодная лачуга, по которой тенями бродили двое безумцев, напоминала извращённую пародию на его дом детства. Такие же внешне благочестивые и глубоко верующие в добро, но пустые внутри, как выеденные ореховые скорлупки. Под напускной праведностью он различил тьму столь глубокую и давнюю, что, не выдержав, отшатнулся и вскочил на ноги.     – Нет! Что… Что с вами не так вообще?!     Вежливым юношам не положено срываться, но сейчас Эдан совершенно себя не контролировал. Он отступил от хозяев ещё на два шага, ближе к спасительной входной двери.     – Вы сумасшедшие! Столько говорите об угасших душах, а сами… Сами-то вы горите?! Он ваш внук! Ваш единственный внук, а не чудовище или проклятие!     Сейчас он проклинал слишком богатое воображение, рисовавшее картины безрадостного детства. Того, где Нейдану рассказывали о светлом боге, что не знает ненависти и зла, и каждый день поили ядом своего неприятия. Где, быть может, он верил им, и потому так отчаянно мечтал о службе паладина. Как крестьянин растит животное на убой, так они вырастили внука таким, чтобы настоящему чудовищу, спрятавшемуся в священном свете, было проще его сожрать.     – Знаете, что ещё говорят святые? Что члены семьи должны любить друг друга! А он – он тоже ваша семья, а не грех, который вы должны отмолить! Ему нужна была помощь, а вы!     Он ожидал злости, возмущения – хоть какой-то настоящей человеческой реакции. Но вместо этого старики съёжились и бездумно закивали, соглашаясь с его речами ещё до того, как слова срывались с языка. Они не видели человека, не слышали его. Как мотыльки, они видели только неприглядную тьму и блаженный, манящий свет. На глазах старушки выступили слёзы, и она забормотала в голос:     – Прости нас, Извечный Свет, если провинились…     – Успокойся, Мирта, – заворковал старик. – Мальчик отмечен светом: конечно, его сердце преисполнено сострадания. Быть может, ему сложно представить…     Стены холодного дома показались нестерпимо душными, а собственный гнев – толстой швейной иглой, снова и снова прошивающей сердце. Невидимые пальцы проходились по застрявшим нитям, играя на них, как на струнах арфы, мелодию боли. Эдан понял, что, если не уберётся прямо сейчас, то набросится на стариков, может, даже ударит. И будет кричать и бить, пока в их головах не поселится понимание, что метка богов не означает “качества” души – или пока эти головы не расколются. Отбиваясь от страшной картины, он принял единственно верное решение: выбежал наружу.     И снова он бежал по грязи, не разбирая дороги, в глазах в равной степени мутилось от ливня и от слёз. Злые крики затихли, оставив после себя саднящее ощущение в горле. Удушающее чувство несправедливости давило на гортань. Хотелось расплакаться, как ребёнку, или хотя бы кричать, пока не выйдет вся злость и обида. Но это было бессмысленно. Убеждения этих людей твёрже камня. Их не переделать, даже если они видят в тебе посланника света.     На бегу Эдан зацепил кого-то плечом, едва не сбив с ног, но продолжил бежать. В памяти невольно проплывали слова исполинки о гневе, растущем из сострадания. Вот, значит, как это ощущается? Как алая пелена, застилающая разум, как дикая боль в груди, как беззвучный вопль одиночества в толпе. Как люди живут с этим?! Как находят силы и веру?!     Неожиданно знакомый голос вывел из ступора.     – И куда ты так спешишь? Во что успел вляпаться без меня?     Эдан обернулся и нос к носу столкнулся с Аверианом. Тот выглядел почти бодро, не считая того, что периодически тянулся, разминая плечи и шею, и недовольно тёр грязное пятно, отпечатавшееся на мантии из-за их столкновения.     – Ну и запашок от тебя, друг мой, – Авериан придирчиво сморщил нос. – Ты все эти дни, видно, провёл в хлеву, смешиваясь с толпой. Максировка, однако, в самом деле хороша!     Эдан невольно усмехнулся и вытер остатки слёз. При виде Авериана нахлынула волна противоречивых чувств. Сначала – облегчение, что с ним всё в порядке. Затем – неприятное, гложущее подозрение. Прежде он списал бы раннее освобождение друга на милосердие, проявленное орденом, но теперь разум торопливо искал другие объяснения. Задвинув в сторону тревогу, Эдан спросил напрямую:     – Почему тебя отпустили раньше?     Лицо Авериана помрачнело.     – Боюсь, у них появилась забота похуже мелких нарушителей. Помнишь того мужчину из шахт? Вилмара?     Эдан кивнул, хотя внутри всё кричало, что он не хочет слышать продолжение. С таким выражением не сообщают хороших новостей.     – Он умер. Но не просто умер. То, что вырвалось наружу… Это был призрак. Бриум, почти разложившийся. Экзорцисты Ока едва смогли его упокоить. Я и сбежал, пока меня не достали. Не уверен, что за время моего отсутствия ты начал разбираться в тонких материях лучше – это несвойственно душам. До такого состояния они гниют годами, если, конечно, человек не…     – Не болен Распадом. Ты это хотел сказать? – Эдан помотал головой, отгоняя хор жутких предположений. – Но… У него не было никаких симптомов. Проклятье, Лотта… Кто-нибудь сказал ей?     – Очень надеюсь. Потому что в этом случае нам не придётся.     Холод, забиравшийся за шиворот и за голенища сапог, отступил на второй план. Нельзя было не заметить странный взгляд третьего глаза – слишком сосредоточенный. Слишком изучающий. Словно для его обладателя случившаяся смерть была в первую очередь предметом исследования, и уже во вторую – трагедией.     – Ты поговорил с Деникой?     После всех потрясений сегодняшнего дня, Эдан, наконец, вспомнил о порученном ему задании. Перед внутренним взором снова встала старая башня в окружении могил.     – Она сказала, что они с этой… Эвой… Прибыли вместе. Но сейчас она одна, и счастлива. Ты не думаешь, что объяснить хоть что-то было бы сла-     – Невозможно.     Доселе он видел Авериана разным: испуганным до полусмерти, упрямым, недовольным, но никогда прежде – настолько глубоко, искренне потрясённым. Третий глаз принялся тревожно вращаться из стороны в сторону.     – То есть, оно должно быть возможно, ведь я не почувствовал присутствия – но, я полагал, оно скрыто, или, быть может, изменены условия, но чтобы её полностью не было? Вообще? Хотя это объяснило бы столь серьёзные перемены в энергии, но… Нет, звучит как полное безумие! Наверняка они солгали ей, или… Но тогда почему…     Поймав мечущегося друга за плечи, Эдан слегка встряхнул его:     – Может, объяснишь мне наконец? Сейчас, когда рядом нет толпы экзорцистов?     – Я бы не был настолько наивен, пока мы во Флэймарке. Они здесь везде. А после того, что случилось в штабе – ещё и на взводе.     Ослепительно яркая молния прорезала тучи. Ливень стих, словно по щелчку невидимой руки. За мгновение, улицы окутал туман. Густые клубы расползлись по мощёным улицам и переулкам столь стремительно, что становилось не по себе. Это не походило на природное явление. Скорее, на что-то иное. Обладающее своей стремительной и злонамеренной волей.     Авериан, заметив что-то, чего Эдан пока не видел, побледнел.     – Нам бы вернуться туда, где побольше людей. И как можно скорее. А уж если там будут добротные стены…     Его перебил отчётливый, ярко слышимый в притихшем городе женский крик.