П.С.: Я - твой. Навсегда

Сириус забегает в гостиную и отряхивается. Снег летит с его волос во все стороны, и в том числе на недовольно поморщившегося Ремуса. Тот, вздохнув, откладывает учебник, даже не пытаясь стереть со старых библиотечных листов мокрые следы, и смотрит на Блэка. Раскрасневшиеся щеки, горящий взгляд, мокрые прядки волос, к которым до боли хочется прикоснуться и, убрав со лба, заправить за ухо. Стереть эту капельку растаявшего снега со щеки, провести кончиками пальцев по шее, где учащенно бьется горячая жилка. Ощутить жаркое дыхание... Люпин морщится еще раз и закрывает глаза. В последнее время его самоконтроль улучшился. Он мог легко переходить с темы на тему, уходить от неприятного разговора и держать все эмоции при себе, оставаясь не ледышкой, а тихоней. Таким милым, ничем не затрудняющим жизнь другим тихоней. Из груди которого наружу рвется волк. Волк хочет. Хочет многого. В том числе ощутить свое. Понять, что Он принадлежит. Решить... Весь самоконтроль рядом с Сириусом летит к чертям. — Ре-е-ем!!! — хриплый голос тут же закашлявшегося Блэка заставляет замереть на мгновение и тихоню Люпина, и его волка. А затем две сущности сливаются в одно и принимают решение: — Сириус, — мягко и вкрадчиво говорит Ремус. И вздрагивать теперь приходится Блэку. Он замирает, опасливо косится на учебник, лежащий на коленях у Люпина, и делает несколько шагов назад. — Эм... — Сириус? — также мягко повторяет Рем, сдерживая ухмылку, и поднимается с кресла, в котором сидел. — Кхе... я, — Блэк делает один шаг назад, к выходу из гостиной, а Люпин — шаг к нему, доставая палочку. Ремус позволяет своему волку маленькую вольность: он дает ему возможность «подглядеть». Разрешает посмотреть на Сириуса прежде, чем снова спрятаться внутри Лунатика. Урча и сохраняя в памяти этот маленький момент. — Ремус, — видимо, во взгляде Люпина все же что-то проскальзывает, потому что голос Блэка срывается, и он даже не думает что-либо предпринять и только делает еще несколько шагов назад. Сириус спиной утыкается в портрет, который, как будто назло, не хочет отодвигаться и выпускать его. А палочка Рема, будто только этого и ждавшая, направлена ему прямо в грудь. Волк чувствует, как быстро бьется сердце Сириуса. Втягивает его разгоряченное дыхание. Впитывает запах мокрых волос и одежды. Запоминает. И радостно виляет хвостом, будто завидев хозяина. А затем отчаянно воет, потому что если Ремус позволит ему быть на воле чуточку дольше, то обязательно об этом пожалеет. Волк понимает это, но не может не выразить свой протест. — Ре... — на сцену вновь выходит тихоня. — Обсохни! — легкий взмах волшебной палочки. Люпин поворачивается к Блэку спиной и тихо смеется, возвращаясь обратно к теплому местечку, оставляя замершего, все еще не отошедшего от недавних событий, но полностью сухого Сириуса возле двери. * * * Ночь. В гостиной Гриффиндора тихо потрескивает дровами камин, огонь поддерживается заботливыми домовиками. На диванчике забыта книга — «Защита от Темных Искусств», раскрытая на странице сорок пять. По полу почти бесшумно крадется кот, постоянно вздрагивая от каждого шипения в его сторону потревоженных портретов, которые слишком чутко спят. Изредка скрипят половицы, когда проворный ветер волшебным образом пробирается через камни в башню. Он тоже хочет погреться. Из спальни мальчиков не раздается ни звука. Вдох-выдох. Вдох... Убрать руку от полога. Выдох. Нет... Для начала выдернуть из сжатых пальцев бордовую ткань. Вдох... И убрать руку. Закрыть глаза. Выдох. Сцепить зубы и постараться действовать как можно тише. Чтобы никто не увидел слабость Ремуса Люпина. Чтобы никто... — Рем? — тихий спросонья голос раздается прямо за тканью. Только бы не вдохнуть, не втянуть носом воздух, как какой-то дикий пес, учуявший запах свежеприготовленной еды. Только бы... — Рем, это ты? — не сдерживаешься и вдыхаешь. Сонный Сириус пахнет, как ночная трава, замерзающая от ледяных капелек вечернего дождя. Она вроде бы и спит, но при каждом дуновении ветра отзывается на его тихие невесомые прикосновения. Люпин старается задержать дыхание, но... — Это я, — со свистом выдыхает он. Вот только Ремус не знает, кто этот «я». Тихоня или волк? Или он сам? Но стоять ночью возле кровати Блэка — это ненормально. Стискивать в кулаке, зажимать в пальцах ткань Его полога — неправильно. А еще неправильнее будет то, что он сделает дальше. — Кошмар? — пока Ремус едва заметно кивает, Сириус сам убирает полог и сдвигается на постели в сторону. Выдергивает вторую подушку из-под головы и кладет рядом со своей. Одеяло Люпин приносит свое. На то, чтобы укутаться в него, словно в кокон, и пододвинуться поближе к Блэку, ему хватает нескольких минут. Затем он затихает под мерное дыхание Сириуса, уткнувшись ему в район ключиц. — Уже скоро? — тихо шепчет, почти засыпая, в макушку Ремуса Блэк. — Ага, — Люпин стискивает краешек своего одеяла и в очередной раз вдыхает запах сонного Сириуса. — Ничего, прорвемся. Я с тобой, — Сириус заставляет замерзшего Ремуса прижаться к себе, обнимая его правой рукой. — И Джеймс, — зевая, через минуту добавляет он. — И Питер... — на грани сна. А Ремус пока не спит. Он до сих пор не может понять, почему и в этот раз Сириус ему разрешает сделать это. Когда он оказался в такой же ситуации на втором курсе — проснувшись от кошмара рядом с Блэком, который всю ночь обнимал его и шептал что-то успокаивающее, а затем они вместе проснулись утром — это было еще понятно. Но не теперь, когда им обоим уже по пятнадцать, и вот такие проявления дружбы, по крайней мере, смущают. Но Ремус все равно тут. В постели Блэка. И разбушевавшийся внутри него волк, почуявший приближение "часа икс", успокаивается, сворачивается клубком и засыпает. Так Люпин чувствует себя только рядом с Сириусом. — Волку безопаснее рядом с таким же, как он. И все собаки также входят в это число, — как-то поясняет, чисто гипотетически, профессор МакГонагалл, провожая его до Гремучей Ивы в одно из полнолуний. Люпин делает это за несколько дней "до". Он был бы рад бывать в блэковской кровати чаще, но нечем оправдываться. Поэтому он тоже, как волк, хранит эти маленькие моменты, чтобы потом вспоминать. Едва различимый стук сердца, мерное поднятие грудной клетки, дыхание, шевелящее его волосы на макушке, теплая рука, небрежно притягивающая его поверх одеяла. Подрагивающие темные ресницы, полураскрытые губы. Ремус закрывает глаза. Еще раз глубоко вдыхает и засыпает. И вот что странно: рядом с Блэком он не видит снов. Никаких. Но утром все равно уходит спать к себе. Когда за окном едва-едва сквозь тучи проглянет солнце. Вернее — лежать, ожидая, когда проснутся друзья и будут сонно собираться на завтрак. Потому что выбираться из объятий Блэка — за ночь раскрутившего весь своеобразный кокон Люпина и свободно вздохнувшего оттого, что их не разделяет плотная ткань, а кожа прикасается прямо к коже — больно. Ремус не решается проанализировать эту боль. Он лежит на своей постели, слушая утренние тихие шорохи и завывания ветра за окном, и смотрит в потолок. Когда Сириус просыпается, он делает вид, что ночью ничего не было. Потому что он не заморачивается по этому поводу, как Люпин. Он просто готов помочь другу. Пусть даже вот так... неправильно. * * * Покореженные стены. Заколоченные окна. Больно. В этот раз почему-то намного больнее, чем в предыдущие. Хотя, если сравнивать в общем — было и больнее, но Ремус уже давно не чувствовал настолько раздирающей боли. Рвать на себе одежду неприятно. Он давно так не поступал, но и преждевременного перевоплощения у него давно не было. Люпин завыл и затих. Волком стукнувшись о стену Визжащей хижины. Блэк — идиот. Полнейший, потому что сунулся помогать Ремусу, когда понял, что что-то не так. И сейчас волк пытался рвануть по знакомому металлическому запаху крови, дорожкой тянущегося к выходу у Гремучей ивы. И бушевал, но Ремус не давал ему свободы. И, снова стукнувшись о стену, чтобы хоть как-то убрать из себя эту боль и тревогу, Люпин ложится прямо на пол и закрывает лапами нос. Он не хотел рвать Сириуса. Он хотел... Попробовать запретного. Волк шептал ему каждый приближающийся к полнолунию день, что если покусать, попробовать крови, все будет иначе. Люпин больше не будет одинок. Никогда. У него будет Блэк. И поэтому... он чуть не разорвал его. * * * Ремус осторожно приоткрывает дверь в Больничное Крыло. Джеймс давно пытался притащить его сюда, уговаривал, угрожал, тащил за руку, но Люпин всеми правдами и неправдами, отработками, отговорками, пытался этого избежать. Поттер даже перестал сбегать к Эванс, все свободное время проводя здесь. А Люпин не мог. Он винил себя в произошедшем и не мог просто прийти. Но все же... Ровно через пять дней. Дней без Блэка. Поздно ночью Ремус крадется в лазарет, чтобы посмотреть на спящего Сириуса. Чтобы хотя бы на секунду успокоить себя — с ним все в порядке. В Больничном Крыле тихо. Блэк здесь единственный временный житель. Свечи на стенах горят только у самого входа. Их света едва хватает, чтобы разглядеть единственную койку, огороженную ширмой. Внутри Ремуса что-то замирает, и он тихо начинает считать свои вдохи, ругая волка внутри себя, заинтересованно приподнявшего нос. Хотя тот был ниже травы в последнее время, потому что подвел их обоих. И как только Люпин, насладившись закрытой ширмой, разворачивается и уже делает шаг по направлению к выходу, он слышит то, что заставляет его замереть. — Я знаю, что ты пришел, Рем, — слабый, но все же принадлежащий Блэку голос, принуждает Ремуса прикрыть крепче дверь и нетвердой походкой дойти до кровати Сириуса. Приоткрыть ширму и заглянуть. — Кошмар? — Сириус устало улыбается, привычно пытается достать подушку из-под головы, но рука нашаривает только одну, и он как-то запинается. — Забыл, мы не... Ремус перехватывает его руку и сжимает в ладонях, садясь на край кровати. У Блэка под глазами синяки, будто он давно не спал. — И чего так долго? — сварливо бурчит Сириус. Правое плечо и грудь перевязаны бинтами, как и правая рука, которую удерживает Люпин. Ремус не знает, что сказать. Из обкусанных губ вырывается полузадушенное: «Прости». Едва слышное, но Сириус медленно мигает, и улыбка растягивается по его лицу. — Дурак ты, — выдыхает он и закрывает глаза. И через несколько секунд Люпин понимает, что рука Блэка расслаблена, и тот уже спокойно спит. Дурак. Вот только к чему Блэк это сказал? Дурак, что винил себя? Что не приходил раньше? Что боялся? Что не надо было заморачиваться? Что они по-прежнему друзья? Что? Ремус позволяет себе маленькую слабость: он наклоняется к Блэку и невесомо прикасается губами к забинтованному плечу. Через несколько дней не останется даже и следа, но как бы Люпин хотел, чтобы на этом теле была его метка. Волк вторит ему утробным рыком, вкладывая в эти мысли совсем иное значение.