Одиссей с Урала

— Всем пока! Виктор Сергеевич, до свидания, — смущённо улыбается Надя и выходит из кабинета. Вон оно что, вон оно как. Всем — «пока», а я «Виктор Сергеевич», мне «до свидания». Взял стажёрку-студентку, способная, показалось, неглупенькая — а она ко мне обращается, как к предпенсионеру. Я так плохо выгляжу, что ли? Да я парней помоложе Нади тискаю в свободное время, а она мне — «Виктор Сергеевич». Поговорю с ней завтра, чтоб не стеснялась мне тыкать. Часы на компьютере показывают ровно шесть, а наручные — без трёх минут. Утром ведь только подводил… Ладно, ещё раз. Подходит Тихонов, встаёт над душой. Говорит: — Я тебе код на ревью отправил. Молодец. В конце рабочего дня. Когда у меня свидание. Классно. Спасибо. Вдох, выдох, отвечаю: — Слушай, мне сейчас некогда и надо уходить. Давай завтра утром? Ну и лицо у него. Мои подчинённые уже удивляются, когда я вовремя ухожу с работы. Что-то с моей жизнью не так… Тихонов нерешительно сообщает: — Я хотел вкатить сегодня в пром и багу закрыть. Там срок кончается. По лицу сейчас ему вкачу, а не в пром. Я от истории с дилерскими агрегатами и пропавшей выручкой не отошёл, а Тихонов опять косячит. Вдох, выдох. Что ж теперь делать, конструктивное предложение у меня только одно: — Давай договоримся с качеством поменять сложность у этой таски, а ревью сделаю завтра с утра. — Давай, — обрадованно кивает Тихонов. — Я тогда домой. Лишь бы не делать ничего. Как он мне надоел. Опять из-за него перед Михайленко из группы качества унижаться и объяснять, почему мы в очередной раз ничего не исправили… Тихонов свалил, Михайленко не отвечает ни на сообщения, ни на телефон, а мне пора выезжать. И я во всём виноват — ни ревью не сделал, ни срок не продлил. Через два часа истечёт. Чёрт, чёрт, чёрт. Плевать. Не я виноват, это Тихонов тянул до последнего. Его просрочка. По отделу мы пока держим цель по багам, до конца квартала придётся пожёстче с остальных спрашивать, чтобы среднее время решения не росло. Опишу Михайленко кратко ситуацию в телеграме, может, и успеет согласовать. Снова Ярику придётся меня подождать. Так себе из меня принц — скорее, принцесса-опоздуля. То же место, та же куртка, только Ярик меня замечает сразу, издалека. Подбегает, падает на переднее сиденье и сразу тянется ко мне — явно чтоб поцеловать, но я отворачиваюсь. Он хмурится: — Ты не рад меня видеть. Я не настолько бесстрашный, чтоб целоваться посреди бела дня на центральной улице города. Даже в запертой машине. Неужели он не понимает, что это может плохо кончиться? — Очень рад, но давай не здесь. Открой лучше бардачок. Ярик, заметно удивившись, открывает и тупо смотрит внутрь. — Что это? — Подарок. Бери, это тебе. Ярик недоверчиво косится на меня, достаёт свёрток и срывает бумагу. Разглядывает шоколадку, потом замечает билет. — Ни-и-ихера. Скриптонит, — изумлённо тянет он. — Ты как узнал, что я пойти хотел? — Из твоего репоста розыгрыша билетов. Мне ради этого даже пришлось встряхнуть свой аккаунт от соцсети, тысячу лет туда не заходил. Вообще не представлял, что подарить. Ярик смущается: — Да не стоило. — Это тебя ни к чему не обязывает. Просто подарок. И мне так менее гадким кажется мой поступок. Вроде я же подарок подарил, я хороший, я милый, заботливый. Не совсем плохой. Не так стыдно, что я после нашего поцелуя трахался с Вовой… Тьфу, да всё равно стыдно и легче не стало ни капли. Ярик прячет билет в рюкзак, а шоколадку разламывает. — А ты со мной пойдешь? — улыбается он и протягивает мне кусочек шоколада. Не возьму, пусть ест. — Не моя тема. Позови друзей. — Ты музыку вообще слушаешь? — с любопытством спрашивает Ярик. Шоколадку так и суёт мне. Ладно, возьму. — Да, другую только. Рок, немного электронику. — Включи что-нибудь. Пусть это будет… «Red Hot Chili Peppers». Завожу машину и молча выезжаю с парковки. Ярик шуршит молнией рюкзака и фольгой от шоколада, спрашивает: — Куда едем-то? — Давай в парк Маяковского. — Шеф, гони! — орёт Ярик и придурошно хохочет. — Я люблю Маяковского, кстати. Вот это нравится: «Через час отсюда в чистый переулок…» Очень неожиданно. Ярик читает наизусть «Нате!» — без запинки, с выражением. — «…плюну в лицо вам я — бесценных слов транжир и мот». Маяковский вообще был тот ещё хайпожор, — рассуждает Ярик. — Одно только «Я люблю смотреть, как умирают дети» чего стоит. Чисто для подрыва пуканов строчка, согласись? Мне на дорогу надо смотреть, а я изо всех сил пытаюсь сдерживать смех. Безуспешно. — Ты угораешь, а поэзия Серебряного века в своё время была, как рэп сейчас, — разглагольствует Ярик. — Всякие важные хуйманы говном поливали то, что сейчас «наше всё», мол, деградация нравов, примитивизация и опошление искусства, хуё-моё. Ебошат свои верлибры и насрали на классическое стихосложение! Или того же Кручёных современники чмырили, а он гений футуризма, вообще-то, блядь… Разговор принимает совсем неожиданный оборот: я то ли лекцию по литературе слушаю, то ли гоп-монолог. Почему человек, который, вроде бы, неплохо разбирается в поэзии, так разговаривает — теперь вдвойне загадка. Ярик не замолкает: — Рэп так-то очень разный бывает. Есть Окси, есть Скрипи тот же, есть Хаски — они пиздатые, а есть, ну, всякая хрень. Услышат какую-нибудь тупую ебалу, а вникать в жанр не хотят — сразу вешают ярлык: «Весь рэп — хуйня, рэперы — пидорасы». Уёбки, блядь. — Перестань материться, — перебиваю я. — А я не могу на эту тему без мата. Бомбит с ретроградов. Словарный запас: от «хуймана» до «ретрограда» в паре предложений. — Расскажи лучше про что-нибудь другое, не бомби. Как дела в институте? — Тоже буду бомбить. У меня дружбан с курса в армейку собрался, ты прикинь? По своей воле, бля. «На хуй учёбу», сказал, «служить пойду», дачи депутатам строить, сука. — Его выбор, тебе-то что? — Да он же ебанат! Кто вообще может захотеть служить? Настоящая армия — это пушечное мясо, а срочная — бессмысленное дрочево. Смертники и мазохисты. Охуенно, бля! Бедные мои уши давно свернулись в трубочку. И от мата, и от слепой категоричности. — Хватит, не матерись. — Я считаю, армия не нужна, — заявляет Ярик. — Мир во всём мире, хуй войне. — Это, конечно, хорошая позиция, но не все люди планеты с тобой согласны. Пока кто-то в мире может развязать войну, армия должна быть. — Я, блядь, не понимаю, люди-то как на это идут. Простые солдаты, которых могут кинуть на амбразуру в любой момент. — Их устраивает, там платят хорошо, льготы дают, на пенсию раньше можно уйти. Кому-то просто нравится. — Больным ублюдкам только если. — Ты неправ. У людей может быть множество причин пойти служить по контракту, это не делает их больными ублюдками. Почему ты так решил вообще? — Ладно, хуй с ними, — соскальзывает с темы Ярик. — Срочники-то нахуя тогда нужны? — По идее, это запас на случай, если контрактной армии будет не хватать. По факту… Не знаю, смысла и правда немного. Не думаю, что срочная служба в самом деле даёт какую-то военную подготовку… — Ты служил? — перебивает Ярик. — Нет. Я ограниченно годен после травмы. — Был бы призывной — пошёл бы? — Пошёл бы. Закон обязывает. — Да это же, блядь, ебанутый закон. Ты сам это понимаешь! — Законы не обязаны быть такими, как тебе хочется. На то они и законы, что одни для всех. Ярик не отвечает и демонстративно отворачивается. Злой, категоричный. Смешной. Надеюсь, задумается после этого разговора, что мир вокруг его супер-важного мнения не крутится. Музыка обрывается звонком. Михайленко. Перевожу вызов на динамик автомобиля. — Алло. — Витя, привет, это Лера Михайленко, я раньше не могла ответить, отходила на совещание, оно затянулось, в общем, там было важно, не смогла я на телефон ответить, извини, — тараторит она. — Что у вас случилось с багой, про которую ты писал, что за пожар? — Неверно оценили сложность, — вру я. — Надо поменять на эмку с эски. — Что там такого на эмку, я этого не понимаю, написано, что витрина некорректная, а правка витрины — это обычно эска, если не икс-эска, а тут эмка почему? Мы говорим меньше минуты, а я от неё уже устал. — Там на самом деле всё сложнее оказалось, чем написано. Надо не только витрину править, но ещё в репликацию лезть. Немного не успели. Репликацию давно поправили. Если б Тихонов клювом не щёлкал, то всё бы успел. Только Михайленко об этом знать не надо. — Ну ладно, я свой «ок» тогда оставлю, сложность потом сам сменишь, и про репликацию там допиши, пожалуйста, спасибо, всё, пока. Прокатило. — Спасибо, Лер. Хорошего вечера. — И не звоните сюда больше, — встревает Ярик. Михайленко, к счастью, успела трубку положить и не услышала. Я на это надеюсь. — Не надо так делать. — А хуле она тебе звонит после работы? — Потому что я её об этом попросил. — Нахуя? — Сам слышал. Мне надо было продлить задачу. — А завтра это не ждёт? — Нет. — Ебáная у тебя работа. Он не представляет, насколько я с ним на самом деле согласен. Но вслух говорю: — Если бы не эта, как ты её обозвал, плохая работа, я бы тебя сейчас на маршрутке катал, а не на машине. — Срать мне на твою машину, лучше бы на хую покатал. И зачем я это сейчас представил… Приехали к главным воротам, запарковались, выходим. На улице Ярик сразу достаёт вейп, парит чем-то новым — по запаху похоже на сладкую мяту. Я на работу подключился с телефона и разбираюсь с Тихоновским багом, Ярик бубнит мне под ухо — улавливаю что-то про «листья желтеть начали». И правда, виднеются жёлтые проблески в зелёных кронах деревьев: вдруг очень остро чувствуется, что лето закончилось. Изменения сохранились, срок исполнения пересчитался. Повезло Тихонову, моя совесть чиста. Теперь можно уделить побольше внимания Ярику. — Я недавно прочитал, что вейп вреднее сигарет, — говорю я. — Сигарета сгорает за пару минут, а вейп можно бесконечно парить. Больше никотина в итоге в организм попадает. Ярик, кажется, хочет что-то ответить, но в последний момент осекается и затягивается вейпом. — Мне всё равно, — наконец говорит он, а потом гордо добавляет: — Я постарался не сматериться. Мило-то как. Телефон вибрирует в кармане. Это Влад пишет: «Привет. Сможешь на следующей неделе во вторник?» Вообще сейчас не до Влада, да и не знаю я, смогу во вторник или нет. От Ярика зависит. — Погнали, на «Свободном падении» прокатимся! — Ярик с азартом тянет меня за рукав. Прости, Владик, мой ответ — скорее «нет», чем «да».

***

Часовая стрелка подходит к десяти, по домам пора. Хорошо вечер прошёл: карусель, колесо обозрения, яблоки в карамели. Меня не вдохновило, но Ярик рад, как ребёнок, — а это главное. Побродил бы с ним по парку ещё, да не нравятся мне тучи… И воздух слишком влажный. — А сегодня мы поедем к тебе на кино и домино? — в лоб спрашивает Ярик, когда мы садимся в машину. Я не планировал. Интересно в этом контексте звучит слово «домино», однако. — Мне завтра вставать очень рано, в пять утра, я в бассейн поеду перед работой. — И что? — Ты не выспишься. Сегодня тебя домой отвезу, а в следующий раз поедем ко мне. Обещаю. Ярик уже знакомым жестом отворачивается к окну. Из-под воротника куртки выглядывает белая шея… Никого вроде бы нет вокруг, можно прикоснуться чуть-чуть. — Я на такси могу потом уехать, — бурчит Ярик. Его шея не просто тёплая — она горячая, напряжённая, мои пальцы сами поглаживают её, и вот бы сейчас прижаться губами, стянуть с него куртку… Пофиг, увезти к себе, потрахаться, и пусть на такси уезжает? Нельзя же его глубокой ночью за порог выставлять… Особенно если рассчитываю снова увидеться. Джентльмены так не поступают. Приходит на ум хорошая нежная фраза: — Я хочу провести с тобой всю ночь. Вижу в правом зеркале заднего вида, что Ярик улыбается — рассеянно как-то, задумчиво. На улице уже начало накрапывать; к мелкой мороси, я считаю, хорошо подойдет третий альбом «Kosheen». — Прикольное музло, — говорит Ярик. — Скинешь потом название? Едем молча, только Шан Эванс в динамиках печально выводит: «Is it over now?» Дождь усиливается, тяжело барабанит по крыше машины, видимость всего пару метров — дворники едва справляются, лобовое стекло заливает мгновенно. Лишь бы очередной слепошарый баран в меня не въехал… Ярик, наверное, вообще не понимает, что происходит. Если с его стороны на это взглянуть: мужик активно подкатывает, водит по свиданиям, угощает, дарит подарки, а от секса отказывается, даже целуется неохотно. Смешанные сигналы. Я бы на его месте подумал, что этот мужик — импотент или извращенец. Да что там, про Ваню в своё время такая же мысль промелькнула — а он потом, намного позже, сознался, что женат и не решался на измену. Я сразу начал винить себя, что полез к семейному, а Ваня говорил: «Это моё решение, моя ответственность». Обнимал ласково, бормотал на ухо вперемешку с поцелуями: «Ты мне нравишься», «Я от тебя без ума», «Не могу, разрываюсь», — а потом уезжал домой, к семье, оставляя меня в полной растерянности. Ту же хрень и я сейчас вытворяю, кручу парню мозги — то близко, то далеко. То «поехали ко мне домой», не узнав даже имя, то «секс в другой раз» после горячих поцелуев в машине. Надо как-то Ярику показать однозначно, чего я хочу. Мы приехали. Ливень висит одной сплошной стеной, не видно вообще ничего. Паркуюсь наобум — уверен, что не по разметке и как моральный урод. Ну ничего, скоро уеду. Гашу двигатель, музыку, фары: остаются только слабый свет с улицы, стук дождя, да мы вдвоём в машине. Ярик поворачивается ко мне, говорит: — Ты же не выгонишь меня в этот пиздец? — Не выгоню. Совсем не хочу расставаться. Глажу Ярика по бедру, смотрю в глаза — зрачки широченные, почти во всю радужку, лукаво поблёскивают в полумраке. А бедро-то какое, мускулы твёрдые, упругие, аж рот слюнками наполняется — снять джинсы и искусать. Тянет погладить между ног, но нельзя: это как выдернуть чеку у гранаты — только дотронусь, и меня рванёт. Надо было не выпендриваться и везти к себе, гладил бы, где хотел… Чёрт! Грохот такой, будто на крышу ведро воды выплеснули, — а потом снова ровный стук капель. — Погода совсем ёбнулась, — говорит Ярик, наклоняясь ко мне ближе. — Не ругайся. — Какой ты строгий папочка, тоже мне. Вот провокатор маленький. Ярик нетерпеливо облизывается, поглядывает на мои губы. Я тоже хочу, очень, но страшно же вот так, в открытую. Хоть по газам вдаряй и домой гони сквозь ливень на всех оборотах. Ярик, похоже, не выдерживает и тянет меня к себе — но поцелуй приходится в щёку, я успел увернуться. — Не надо, люди же ходят. — Какие люди в такую погоду? — ржёт Ярик. — Насрать на нас всем, не видно ничего с улицы, кто там с кем сосётся. Чего ты ссышь? Поспорил бы насчёт «всем насрать», да слишком красивые у него губы — целовать надо, а не ругань всякую слушать… Помню, какие они в прошлый раз тёплые были, беспокойные, задорные… Как я должен это выдержать? И правда, снаружи будет видно разве что пару силуэтов… Ярик аж постанывает, когда я его наконец-то целую. Кожа на щеках гладкая, а подбородок — шершавый, как наждак. Торкает с контраста. Тяну вниз молнию у него на куртке, Ярик с готовностью её сбрасывает, остаётся только в майке — светлой, тонкой, пробирается под мою куртку, обнимает голыми горячими руками. Тело упругое, как резиновый мячик, само просится, чтоб не просто гладили, а сжимали посильнее. И губы — послушные в этот раз, отзывчивые, затягивают — не оторваться, даже чтобы поцеловать где-то ещё. Обнять бы покрепче, прижаться голой кожей, почувствовать, какой он внутри, задвигаться… У меня само вырывается: — Хочу тебя. — Дома родаки. — Поехали ко мне, сейчас, — говорю я, и мой голос дрожит. — Долго в твою Мичуру ехать, — нетерпеливо обрывает Ярик. — Пошли назад. Сумасбродство. На парковке возле жилого дома, где кто угодно может увидеть… Но Ярик так близко, руку протяни — и отдастся. Уже отдаётся — надо только взять. До мурашек эта мысль. Плевать, дождь нас прикроет. — Зонтик есть? — спрашиваю, а сам уверен, что нет. — Не-а. — Возьми мой. — Нахера? На две секунды? — Ярик… Стой! Поздно: он с громким хохотом захлопнул переднюю дверь. Вот ведь поперечный… Я открываю свою дверь, потом высовываю и открываю зонтик, прохожу под ним к задней двери и аккуратно забираюсь в машину. Ярик сидит, улыбается. Мокрый весь, аж по лбу течёт с волос. — Простынешь, дурачок. — Простывают от инфекции, а не от сырости, папочка. — Не называй меня так. — А ты меня дурачком не называй. Мокрая майка облепила его торс. Просвечивает всё, каждая линия, особенно соски. До полного срыва крыши три, два… Он холодный, скользкий и как дождь на вкус. Дышит часто, жмётся ко мне. Спина широкая, крепкая, а сам податливый — меня трогает и целует, но так, в ответку. Не жадничает, как я, не соперничает. — Да, да, обожаю, — стонет Ярик, когда я забираюсь под его майку и ласкаю вставший сосок кончиками пальцев. С ума сойти, парень моей мечты — горячий, чувствительный… Ярик замирает, сдаётся окончательно: только вцепляется мне в плечо мёртвой хваткой и подставляет губы для поцелуев. Стояк у него твёрдый, как из камня вытесанный. Я лапаю промокшего девятнадцатилетнего мальчика на заднем сиденье своей машины возле жилых домов. Сам промок, нарушил свои же табу… Ай, плевать, как с ним не нарушить — каждое касание хочется умножить на десять, так он отзывается. Что же будет, если я… По спине от этих мыслей бегут мурашки. Расстёгиваю его джинсы, достаю член. Среднего размера, ровный, стоит колом и течёт. И здесь на вкус как дождь, кошмар… — Охуеть, — скулит сверху Ярик. — Правду говорят, что взрослые парни — пиздатые. Даже задумываться над этой фразой не хочу. Сделаю вид, что не услышал. В волосы зарываются его пальцы, но не толкают, на член не насаживают. Его тело напрягается, выгибается навстречу — у меня между ног уже дымится от того, как Ярик извивается и громко дышит, но обе руки мне нужны здесь, его ласкать. Блин, как же я люблю стонущих парней, кто бы знал… Пальцы в волосах сжимаются жёстче, сверху слышно: «Блядь, блядь, блядь!», член дёргается во рту, выталкивая сперму. Чёрт, сам бы сейчас кончил только от этих ощущений… Глотать — дело небезопасное, где-то на такой случай в кармане сиденья валялись салфетки… Да, есть. Салфетку кидаю в пепельницу в подлокотнике, выброшу потом. У Ярика голос взволнованный: — Ты в порядке? Ничего, что я… — Всё отлично. Глажу его шершавый подбородок. Ярик тянет руки к моей ширинке, с интересом щупает стояк, наглаживает его по всей длине, улыбается: — Говорят, что размер машины мужика обратно пропорционален размеру его члена. — А ты что думаешь? — Что это полная хуйня. Пуговица, ширинка, джинсы, трусы, тёплый мокрый рот вокруг члена — и связь с реальностью утеряна. Ярик сосёт не очень технично, зато нежно, старается. Не особо опытный, похоже… Почему-то приятно от этого на душе. Всего насквозь пробирает, когда он вот так языком по головке… Ну зачем он прекратил. Чтоб на меня посмотреть? — Никогда не трахался на заднем сиденье «Рейнж Ровера», — говорит Ярик, а глаза озорнющие. — Места много, удобно должно быть. — Потрахаемся ещё, успеешь, — говорю я и мягко направляю его в нужную сторону. — Соси, не отвлекайся. — Зануда ты, — усмехается он, снова обхватывает губами мой член — и тело сразу отзывается мурашками. Только бы больше не прерывался, боже мой… А ритм он не держит, сбивается. Да плевать, помогу — держу его затылок и двигаюсь сам. Ярик жмурится, но позволяет, и даже… постанывает? Блин. Чёрт. Это слишком… — Я кончу сейчас. В ответ — только одобрительное: «М-м». Ну как хочет. В рот так… Вот это фейерверк, блядь!.. Я даю ему салфетки, но Ярик глотает и вытирает рот ладонью. Счастливый, улыбка до ушей. — У тебя клёвый хуй. Я побегу, пиши в телегу, — говорит Ярик и хлопает меня по бедру с размаха. — Дождь же не кончился. — И чё? — Зонтик мой возьми, совсем вымокнешь. — Да похую! — смеётся он, хватает рюкзак с курткой и выскакивает из машины, хлопнув дверью. Милый непослушный засранец. Смотрю ему вслед, пока его силуэт не растворяется в дожде, и чувствую — точно так же улыбаюсь во весь рот. Кажется, это только начало. Теперь я знаю, что ответить на сообщение Влада: «Нет, не смогу, ни во вторник, ни вообще». Перебираюсь на водительское — под зонтом, в отличие от некоторых. Телефон вибрирует; Ярик прислал в телегу стикер — нарисованный мускулистый усатый мужик с воздушным поцелуйчиком. Ищу, что бы отправить в ответ… Пусть будет сердечко. Просто и со вкусом. Всплывает сообщение от Влада: «Ну удачи, с тобой было классно». Сразу как камень с души — легко и безболезненно прошло, без разборок и истерик. Молодец Влад, не задаёт неудобных вопросов. Отвечаю: «С тобой тоже было классно, удачи тебе в жизни». Пожалуй, стоит добавить смайлик-поцелуйчик — и выкинуть Влада из головы навсегда. Дождь стихает. Очень кстати, пора выдвигаться домой. Холодно и мерзко в мокрой одежде. Надеюсь, к выходным кончится это безобразие… Лёжа в сухой постели с чашкой горячего чая, переписываюсь с Яриком: «Если тебе так нравится мокнуть, давай со мной в сплав на каяке в эти выходные». «Го тока я не умею». Я собирался по Исети сплавиться через Ревун, пощекотать себе нервишки, но с Яриком стоит маршрут попроще выбрать. Нужна лёгкая прогулка для удовольствия, без напряга, чтоб не напугать мальчика. Подумаем… Пишу: «Покатаю и научу, там ничего сложного». «А на хую покатаешь?» Хоть сейчас бы покатал… В следующий раз точно оставлю его на ночь. Не люблю чужих в своей квартире, и сам стараюсь не ночевать где попало, но бывают исключения, если парень очень нравится и вызывает доверие. Это как раз тот редкий случай. Катал бы и катал. Снимаю часы с запястья, кладу на тумбочку. Хорошо, что вообще есть квартира, куда можно привести любовника. Были времена: я общажный, у Вани дома жена с детьми, вся близость — или торопливые ласки в машине за городом, или что-то посерьёзнее в гостинице. Гостиницы никогда не повторялись, и в целом Ваня с ними сильно параноил — мы либо приходили и уходили поодиночке, либо селились в разные номера, либо он проводил меня, как гостя. Однажды Ваня привёз меня в жилой дом недалеко от моего универа. Я думал, это квартира на час вместо гостиницы, а Ваня, когда мы уже собирались уходить, отдал мне ключи и сказал: — Переезжай из своей общаги. Я его не понял, и он объяснил: — Я эту квартиру надолго снял, чтоб ты в ней жил, как белый человек, а не ютился в комнатухе с соседями. — Не надо, мне там нормально. Ты слишком много для меня делаешь… — Это и для нас. Скоро зима, в машине холодно, а с гостиницей много мороки. Здесь мы сможем больше времени проводить вместе. Слова «нас» и «мы» нанесли моему критическому мышлению смертельный удар. — Моей стипендии… — начал я, но Ваня перебил: — Все расходы за жильё — на мне. — Твоя жена… Она ничего не заподозрит? Я про деньги. — Мне подняли зарплату, а ей я не сказал. Решил воспользоваться возможностью и снять нам квартиру. На слове «нам» мой голос разума трепыхнулся в последней конвульсии и затих. Тогда я не знал еще, что увидел Ваню во всей его красе. Он везде высматривал эти грёбаные возможности и нёсся к ним, очертя голову и наплевав на то, что у него уже есть. Я всё-таки переехал в ту квартиру на улице Софьи Ковалевской, и это было одним из лучших решений в моей жизни. Началось самое счастливое время: много личного пространства, долгие нежные встречи с Ваней, и… свобода. Сейчас я стал замкнутым, нежные встречи приелись, и я больше одинокий, чем свободный. То ли повзрослел я, то ли постарел.