Одиссей с Урала

Родители у меня в гостях остановились ненадолго — едут в Петербург к Иришке на свадьбу. Иришка и меня звала, но я отбрехался — некогда, мол, работать надо. Я и не знаю её толком: когда уехал учиться, ей было шесть, и с тех пор мы почти не общались — так, виделись, когда я приезжал домой на выходные, — раз в несколько месяцев. Она маленькая была, отпускать меня не хотела, вцеплялась в мои брюки и драматично рыдала у входной двери: «Не уезжай, любимый братик!» Мне на её слёзы было по барабану, я не шёл на поводу и уезжал. В какой-то момент в родительском доме мне стало совсем тошно, и с тех пор вживую я Иришку не видел: в вайбере поздравляем друг друга с праздниками, а созваниваемся и того реже. Она наверняка всё забыла и переосмыслила тысячу раз, а мне стыдно ей на глаза показываться — я не скучаю и мне всё ещё по барабану, но покалывает гадкая мыслишка, будто я тогда её бросил, и родные так не поступают. Я бы и с родителями не виделся с большим удовольствием, да они попросили присмотреть за их машиной. Вот, заехали перед поездом — машину оставили на парковке рядом с моим домом, в гости зашли и притащили всякого барахла. Теперь у меня есть два мешка картошки, которые я никогда в жизни не съем, лечо, от которого у меня изжога, огурцы, которые мама совершенно не умеет солить, а ещё апельсины, конфеты и килограмм сахара. Родители думают, что в Екатеринбурге нет магазинов, или зачем они это сделали? Закатки — ладно, хотя бы домашнее. Да даже апельсины я понимаю — любимое лакомство из детства. Но, ё-моё, сахар? Сами себя превзошли в своём абсурде. Это ж надо, блин, додуматься — приволочь через половину области сахар взрослому сыну… Не люблю я сладкое уже давно, как отрезало лет в двадцать пять, — что теперь делать с сахаром этим? Конфеты хоть сами сейчас съедят, пока мы кофе пьём. — На хрен квартиру так далеко от города купил? — занудствует папа. — Никакой инфраструктуры, маргиналы одни в соседях. Я отвечаю: — Семьи с детьми — это маргиналы? — Маргиналы-то всякие больше всех и плодятся, как кролики. — Нас у тебя четверо. У папы дёргаются губы. Кажется, я слегка перегнул, правду-матку рубить… Он тихо, неуверенно отвечает: — Время было другое. Ага, застой, перестройка, дефолт — идеальное время, чтоб нарожать детей. Масла не было в доме, чтоб банально картошку на нём пожарить, зато мама беременна третьим, вернее, третьей — Алёнкой. Не понимаю, каким местом они вообще думали… Всё, молчу. Устал я с папой ругаться, каждый раз одно и то же. И квартира у меня не там, и соседи — маргиналы, и машина — гроб на колёсиках, и не работа, а сплошное тунеядство, и давно выкинул бы свою лодку и огород купил, и на курорт раз в год слетать — сибаритство и пустая трата денег. Философия «никогда хорошо не жили — нечего и начинать», в общем. — Сам-то не устаёшь на эту верхотуру залазить? — папа кивает на лестницу. Да, мою антресоль мы сегодня ещё не обсуждали. — Не устаю. — Правильно, тебе для суставов полезно, — вклинивается мама. — Деткам только тяжело будет. Нравится мне мамин безоговорочный оптимизм. Всё ещё верит, что моя гомосексуальность — просто юношеская дурь, я скоро остепенюсь и заведу семью. Спрашивает иногда, как у меня дела с девушками, а я отвечаю, что ничего не изменилось. Мама каждый раз говорит: «Ой, прости, господи» и допрос сразу сворачивает, а папа даже не спрашивает — мудро рассуждает, что многие знания — многие печали. — Да от него внуков ждать, как от козла молока, — бурчит папа. Вроде хочет сказать что-то ещё — но не говорит. Наверняка это была патетика о «продолжении рода Гуриных», но я когда-то папу сильно задел фразой: «А ты, что ли, дворянин, чтоб свой род иметь?» С тех пор помалкивает. — Семья, детки — они нужны, чтоб в жизни состояться, — поддакивает мама. Будто я сам решил жить бездетным холостяком, а не сексуальная ориентация вынудила. Я не для того свою систему ценностей много лет перестраивал, чтоб родители её обратно ломали. Ответил бы чего-нибудь резкое, да маму не хочу обижать. Молчание за столом становится всё более неловким. Никто не пьёт чай, не ест конфеты. Только папина нога под столом нервно трясётся. — Скажи время, — просит меня мама. Смотрю на часы — что-то не то, не может быть половина третьего… Чёрт, забыл, они же стоят. Проверяю на телефоне. — Двадцать минут восьмого. — На вокзал пора. На самом деле очень рано, их поезд только после девяти. Они хотят пораньше уехать от меня, я избавиться от их общества — всё взаимно. Иногда кажется странным: эти люди меня вырастили, воспитали, под одной крышей семнадцать лет со мной прожили — а стали совсем чужими. Мы не разговариваем — ни на выходе из квартиры, ни в машине. Я слежу за дорогой, мама с папой болтают между собой вполголоса — про поезд, про Иришку, про свадьбу. — Ой, ледовое шоу, как интересно! — восклицает мама. Рекламу увидела, наверное. — Серёж, давай съездим! — Чего глупости всякие опять мелешь? — налетает на неё папа. — Какое ещё ледовое шоу? Деньги только впустую тратить. По телевизору посмотришь. Мама замолкает. Как она с ним столько лет провела, я не понимаю… Чем дольше живу от них отдельно, тем отчётливей вижу — папа маму за человека не считает. Так, за инкубатор и прислугу. Её мнение, какие-то личные желания — он их просто не воспринимает всерьёз. Зато придираться — мастер: когда я с ними жил, он за малейшую пылинку маму чихвостил, а из-за немытой тарелки мог поднять скандал — и наплевать на полное отключение воды в дневное время, как это было все девяностые. Помню случай: я уже большой был, лет двенадцать, наверное. Папа орал на маму за пятнышко на плите; ситуация была будничная и не новая, но я вдруг осознал, что это всё неправильно. Молча взял губку и начал мыть посуду, а папа разорался ещё сильнее — уже на меня. Мол, «чё ты, как не мужик, бабья полный дом, а ты посуду моешь, женской работой руки мараешь». В другой раз уже мама бросилась отбирать у меня тряпку для пыли, полушёпотом ругала: «Папа увидит, кричать будет, положи». Я ответил: «Нет» и продолжил протирать этажерку. Мама сразу сдалась, смущённо пробормотала «спасибо» и вышла. Она всегда такая была: шуганая, замкнутая и скуповатая на чувства. Я, наверное, характером в неё пошёл; стоять на своём научился разве что. Дальше мне налево. — Ты слишком резко поворачиваешь, — ругается папа. — Что за дёрганый стиль вождения… Нормальный у меня стиль вождения. Ни одного ДТП по моей вине за двенадцать лет стажа. Не хочу препираться, ещё сильнее настроение друг другу портить. Хотя… В этот поворот я действительно не очень плавно вошёл. Ехал быстро и чуть его не прокекал… Тьфу, это что-то из лексикона Ярика — «кекать». Нахватался, скоро тоже буду чилить, флексить и рофлить… Мама и папа со мной больше не разговаривают до самого вокзала. В висках пульсирует ноющая боль. Высадил я родителей из машины наконец-то, ручкой помахал и уехал. Мозг выколупан весь, подчистую. Удивляются ещё, что я с ними вижусь неохотно… Мысли в голове мерзкие, одна сменяет другую: дерьмовый я сын и брат, дерьмовый человек, и жизнь у меня — сплошное дерьмо. Ненавижу внезапные звонки, и вообще мы договаривались встретиться завтра, но… Нажимаю кнопку вызова. — Приветики-пистолетики! — Бодрый голос Ярика сразу заставляет улыбнуться. — Хочу тебя увидеть, — говорю я. Странная интонация вышла — понурая какая-то, почти умоляющая. Ярик переспрашивает: — Так завтра и увидимся? — Ты не понял. Сейчас. Пауза. — Ну… да, давай, — наконец отзывается Ярик. — Мне приехать? — Я в городе. Откуда тебя забрать? — Я дома. — Буду минут через двадцать. Сворачиваю со Свердлова на Карла Либкнехта. Под кожей будто что-то копошится, противно от этого и тошно. Дурных мыслей становится всё больше. Маму почти не слышно было сегодня, по телефону она разговорчивее… Рядом с отцом совсем превращается в тень. Отдала полжизни нам, детям — а теперь только и остались у неё папа да огород. Она мне всю себя — а я её подвёл. Повзрослел. Уехал. Бросил, как Иришку. Я осознаю, что на то была мамина добрая воля и я не просил её жертв, но всё равно. И я даже не могу ничего для мамы сделать, как раньше, — ни помыть посуду, ни присмотреть за сёстрами, пока она гостит у подруги. Я вроде и пытаюсь помочь, но всё тщетно: от путёвки на море мама отказалась наотрез, денег на зубы давал — не брала. Вернее, она-то брала, но потом мне прилетал перевод от папы — на ту же сумму и с пометкой «возврат». Даже если билет ей куплю на это ледовое шоу, хоть в первый ряд — она ж разве поедет без папиного разрешения? А он разве разрешит? Не дают мне даже раз в год сыграть хорошего сына… Да что я сентиментальничаю, мама гораздо больше занималась Алёнкой и Настей, чем мной. Иришку чуть ли не в жопу целовала. А я так, первый блин комом. Не нужна ей моя любовь, интереснее выхватывать моральных люлей от папы и потом на него жаловаться. Какой же я всё-таки нытик, самому противно. В тридцать пять лет пора бы и перестать обижаться на мать. На отца хотя бы есть, за что. Когда я вижу, как Ярик выходит из двора, сразу хочется улыбнуться, выбежать навстречу и крепко сдавить его в объятиях. Так, чтоб у него кости захрустели. Не одни мы тут, жаль… На нём кеды, которые я дарил, — приятно видеть каждый раз, что он их носит. — Родаки заебали: «Куда попёрся на ночь глядя», — ворчит Ярик, забираясь в машину. А мои-то меня как это самое. — Не матерись. — Позвал, чтоб тоже нотации почитать? Заткнул бы его страстным поцелуем, как в глупых фильмах — он сразу бы понял, зачем я его позвал. Уткнуться в чужое тело, прижать его к себе и забыть про всё. Хоть недолго подумать о чём-то приятном. Точнее, о ком-то.

***

Тепло валяться в обнимку. Не дошли до кровати, рухнули на диван — и всё, я прилип к Ярику и пропал. Целовал его, везде гладил, не мог остановиться — ласкал рукой и не давал кончать, потому что хотелось ещё. Ярик крыл меня забористым матом, но я гнул своё: прекращал при малейшем намёке на оргазм — и продолжал, едва Ярик успокаивался. Когда он уже чуть ли не плакал — я позволил. Он аж заорал в экстазе, и у меня самого от возбуждения чуть пар из ушей не повалил. Ярик потом тоже пытался меня поконтролить, но стратегически ошибся: если хотел меня помучить, не стоило в рот брать. Башку сносит с горячего язычка и мокрых губ, и целовать их потом — ещё больше сносит… Настроение поднялось. Похрен на родителей, я честно пытался с ними выстроить взаимоотношения, они сами меня слышать не хотят, в чём я каждый раз и убеждаюсь. Плюнуть и забыть. Ярик какой-то тихий вдруг: чует мою тревожку, что ли. Хорошо у него в объятиях, уютно — он гладит меня по голове, чешет за ухом, шебуршит пальцами в волосах. Приятно. — У тебя столько седых волос… — задумчиво говорит Ярик. — Вот раз, вот два, три… А тут ещё куча… Не, их сильно дохуя, я все не сосчитаю. Я думал, что не очень много. Парочка, ну максимум — штук десять. Папа, помню, рано поседел — всё шутил, что это я его довёл, а я верил. Потом он с сёстрами шутил так же. Критикан он, вот кто. Дёрганый у меня стиль вождения… — Ярик, я хорошо вожу машину? — В смысле? Заебись ты водишь, плавненько, поворотнички всегда заранее, не жмёшься сзади или сбоку. Да ты, сука, вообще не нарушаешь, даже когда стоило бы. На «суку», пожалуй, промолчу. Вроде это междометие было, а не про меня. — Я не слишком резко поворачиваю? Ярик фыркает: — Нет. Хуйню всякую только спрашиваешь. И то верно. Я и так знал, что всё у меня с вождением хорошо. — Ладно, я домой, такси вызову, — говорит Ярик и пытается подняться. Чёрт. Я тогда снова загружусь… Удерживаю его: — Не хочешь остаться? — Хочу. Но ты же по понедельникам с утра ездишь в бассейн. Ну вот, он это помнит, теперь не забить на бассейн. Выставлять Ярика в шесть утра из дома — тоже такое себе. Есть одна мысль… — У тебя лекции важные завтра? — Экономика, строймех и две пары ОГД. — Профильные, на них надо сходить. — Да это всё можно въебать, — хитро ухмыляется Ярик. Кажется, понял, к чему я клоню. Соблазн-соблазн-соблазн. Вроде и нельзя мешать ему учиться, а вроде он взрослый, должен сам за свои поступки ответственность нести… — В общем, решай сам. Если хочешь, оставайся тут на весь день. Вечером с работы приеду, ещё завтра ночь вместе побудем, как и планировали. — Дава-ай! — оживляется он. — Ужин тебе заебошу. Я только макарохи варить умею, но что-нибудь соображу. Мило. Ярик разворачивает меня лицом к себе, долго целует в губы. И смотрит так ласково… Хоть кому-то я нравлюсь в этом мире. Пропустит пары из-за меня, старого стоноты, которому вдруг стало одиноко. Не надо было его подталкивать, я же взрослый из нас двоих. Опять оно проснулось, это противное чувство вины перед всеми и вся, хоть до алкашки беги за коньяком и нажирайся до беспамятства. Но тут кое-чьи припухшие красные губы напоминают о недавней близости… Всё. Хочу. Моя рука сама стискивает его член. — Я тебя затрахаю. — Попробуй, — вызывающе улыбается Ярик. Он переворачивает меня на спину, толкнув в грудь, и запрыгивает сверху. Ну я сейчас ему попробую… Хотя… пусть. Настойчивый Ярик мне тоже нравится. Трётся животом об меня, задница упругая, губы жаркие, щека гладкая… — А почему у тебя часы не тикают? — вдруг спрашивает Ярик. — Пиздец громкие же были. Заметил, Холмс. Три недели прошло. — Они стоят. — Подожди, ты же их в ремонт сдавал. — Сдавал. — Снова сломались? — Их не починили. — А нахуя ты их носишь? Чтоб ты спросил. — Не матерись. — Хуй, пизда, ебать, блядь. О, «ебать хуем пизду бляди» — я целое предложение из мата придумал! Это невыносимо слушать. Ловлю, как Ярик говорит, «лё кринж». — Лучше стихи какие-нибудь прочитай. — «Вы любите розы? А я на них срал!..» Да, я знаю, что в конце будет строчка «сам иди на хуй». Перебиваю: — Я передумал. Хочу минет. Идея была в том, что Ярику придётся замолчать, но он меня, естественно, не слушается: — «…Коль выполнил план — посылай всех в пизду!..» Вот же чёрт, я совсем забыл про бэклог. Не хочется, конечно, оставлять Ярика… Сейчас мне, может быть, и хорошо, а на работе завтра будет очень плохо. — Мне надо немного поработать, — говорю я, выдержав паузу после стихотворения. Ярик хмурится: — Сейчас? В воскресенье вечером? — Да. — Что делать будешь? — Бэклог прибирать. — Что такое бэклог? — Список задач моего отдела с приоритетами. — А что там прибирать? — Приоритеты подвигать, новые задачи занести, старые поотклонять. — А-а. Скучно как-то. Согласен. Скучно, муторно. Ярик, потеряв интерес, меня выпускает, я ухожу к компу наверх и думаю — когда я до этого всего перебора бэклогов докатился… Маша, блин, подставила меня со своим декретом. Раньше было классно, я тащился от своей работы. Особенно в самом начале, ещё Алла Петровна тогда была начальницей. Мировая тётка, умная и понимающая, а не стерва под прикрытием, как Наташка… Как я Наташу заколебал, наверное, в первые полгода — она была наставником у нас с Машей. Мы тогда в центре кабинета сидели, как самые новенькие, и боялись с рабочих компьютеров левые сайты открывать… Эх, золотое было время. А теперь из всего старого отдела только мы втроём в компании и остались: Наташа от старшего инженера доросла до руководителя всей отчётности, Маша — от стажёрки до начальника разработки. Я был главным разработчиком, и всё было прекрасно, пока Маше под сраку лет не вдарило рожать. А я помню её громкие визги, что она чайлдфри и детей на дух не переносит — и помню, как был на неё за это зол. Я тогда ещё только мирился с мыслью, что детей у меня быть не может. Не то, чтоб мне их реально хотелось, просто сам факт. Всё, хватит ностальгировать, что было — то прошло. Надо быть мужиком и разобрать бэклог.

***

Ярик вроде лежал на кровати и смотрел тиктоки, а уже подошёл ко мне, обнимает за плечи, дышит над ухом, прижимается губами. Я аж забыл, что писал и чем вообще занимался… — Посмотри в камеру, — раздаётся над ухом, и передо мной возникает рука с телефоном — а на экране наше отражение в обнимочку. Только этого не хватало. — Не надо. Я пытаюсь осторожно отбиться, но Ярик держит крепко, настаивает: — Да давай сфотаемся, чего ты. — Зачем? — В инсту запостить. Он с ума сошёл? — Не надо ничего фотать и никуда постить. — Отталкиваю его уже грубее. — Почему? — Потому что не надо. Раздражённо я как-то это рявкнул… Ярик отступает на шаг назад. — Ты меня стремаешься? — медленно произносит он. — Себя стремаюсь. — Хуйня. Ты шикарный мужик, я повыёбываться перед друзьями хочу. Это выше моих сил. Нет слов. — Перестань материться. — Да бля, что такого-то? Просто фотка. Ты и я. — Я не хочу афишировать. У меня работа, карьера. Нельзя, чтоб мои коллеги узнали. — Да у меня акк закрытый. — Теорию шести рукопожатий знаешь? — Знаю. Будто кого-то это ебёт. Наташа однажды отказалась брать на работу девочку, узнав из соцсетей, что та в однополых отношениях. Я эту девочку собеседовал — она с задачами отлично справилась, да и солидарность какая-никакая… Я тогда побоялся себя выдать, поэтому спорить с Наташей не стал. Сейчас думаю, что зря. Не буду рассказывать эту историю Ярику, иначе покажусь малодушным. Говорю только: — Людей очень волнует чужая постель, особенно если в ней кто-то, по их мнению, не тот. Уж поверь. Ярик повышает голос: — И что теперь, всю жизнь в шкафу сидеть? — Да, всю жизнь. Ярик разворачивается и уходит вниз, громко топая ногами по лестнице. Гремит на кухне посудой, слышно шипение чайника. Надо бы дописать письмо… Ай, да ну его, завтра, всё равно я с бэклогом давно закончил. Пойду вниз. На кухне пахнет бергамотовым чаем. Ярик сидит за столом, нервно возит по нему кружку, а заметив меня, отворачивается к окну. Нездоровая какая-то атмосфера, давящая, в горле пересыхает. Налью себе тоже чаю. Прохожу за стол мимо Ярика, и хочется положить ладони ему на плечи, наклониться, начать целовать… Оттолкнёт ведь. Надо довыяснить ситуацию. Сажусь напротив, говорю: — Ярик, ты же понимаешь, почему я не хочу? Он молчит и смотрит в сторону. — Ярик? Молчание. — Ты на меня обижаешься, что ли? Ярик поворачивается ко мне. Опять не отвечает, только напряжённо сверлит меня взглядом. Вдруг его лицо расслабляется, разглаживается, он устало откидывается на спинку стула. — Я же не девка какая-то, чтоб обижаться. Просто думал, что… Ну… Мы с тобой… типа вместе. Чёрт возьми, нет, зачем он это сказал. Я обычно на такие заявления сочиняю отмазу вроде: «Я думаю, наши отношения пока недостаточно близкие», а потом тактично сливаюсь от парня подальше, но… Не сливать же Ярика. Он классный, симпатичный, чувствительный, ласковый. С ним хорошо, и не только трахаться. С другой стороны… Не могу представить, что я с кем-то «вместе». Не могу примерить на себя ярлык «есть парень». Скажу, что да, мы вместе — и что будет дальше? Это ответственность, обязанность. Быть внимательным, уделять время. Нельзя будет просто взять и исчезнуть с радаров, сказать: «не увидимся сегодня и вообще никогда». Всё изменится. Как же сложно принять решение. Молчание совсем затянулось, Ярик снова напрягся, барабанит пальцами по столу. Да какая разница, в конце концов? Я пока не собираюсь с ним рвать. Была — не была, а дальше разберёмся. — То, что мы вместе, не значит, что можно вопить об этом на весь интернет. Всё, Витя, конец. Ты в отношениях. У тебя появилась пара. Назад пути нет. Ярик скрещивает руки: — А что тогда можно? Огласите весь список, пожалуйста. — Всё можно, кроме публичности. Судя по лицу Ярика, яснее ему не стало. Да и мне тоже. Что вообще делают люди в отношениях?.. — Для меня это всё — новое, — тихо заговаривает Ярик. — Я не знаю, как себя вести. Ты мне ништяки подгоняешь, шавухи-хуюхи, кеды-хуеды, в гости зовёшь, водишь по разным местам, и ласкаешь, как… — он запинается. — Как? — переспрашиваю я. У Ярика щёки розовеют. — Как… Не знаю, как, каком кверху, — вдруг нервничает он. — Обычно просто ебут. А ты не просто… Не знаю я, всё, отстань. Раскрасневшийся, смущённый — прелесть. Позвал бы сесть ко мне на колени, да тяжёлый он, отдавит. Возьму просто за руку, а как чай допьём — займусь чем-нибудь поинтереснее. Ярик руку не отнимает, позволяет гладить, а сам задумчиво смотрит в одну точку на моей груди и заговаривает снова: — Один парень целоваться даже не захотел со мной. На колени поставил и сразу хуй мне в рот — ни здрасте, ни насрать. Я подохуел слегка, но чё я, тёлка какая-то, чтоб ломаться? Ебут и ебут, прикольно. Когда целуют, ещё прикольнее, вообще кайфушечка, но сверху это отвлекает только. Ничего подобного. Мне кайфушечка, когда парню кайфушечка. Я хоть на голову встану, если понадобится. Да и сам страсть как люблю парней в разные места целовать, чего уж там… Спрашиваю: — Тебя сверху отвлекает, а снизу нет? — Я сверху не пробовал. У меня было-то до тебя… Раза четыре. — Ярик уже совсем засмущался. — А хотел бы попробовать? — Да, интересно. Даже жалко, что ты актив, — вздыхает Ярик. Я чуть чаем не поперхнулся. Смешно. Много Ярик обо мне не знает, ой как много… Оно и к лучшему: пусть история с тремя парнями-активами, парой косячков и одним пассивным мной останется только в моей памяти. Плохой из меня пример для молодёжи. — Ты это с чего взял? — говорю помягче, стараюсь не смеяться. — Да ладно? — недоверчиво спрашивает Ярик. — Ты в жопу даёшь? — Я когда-то говорил, что нет? — А мне дашь? — Без проблем, только не прямо сейчас. У Ярика, похоже, разрыв шаблона. Странно, что у него вообще были какие-то конкретные ожидания — после четырёх-то раз. Это я, матёрый развратник, уже выучил все основные линии поведения парней и просто под них подстраиваюсь: хочет партнёр — поддамся, а хочет — подоминирую. Как-то интуитивно считываю, кому что нужно. Ярик ёрзает на стуле, взгляд то в пол, то вбок, то мне в глаза. Красные уже не только щёки, но и уши, и шея, и под ворот футболки уходят красные пятна… Любой свой зубной имплант даю — знаю, о чём он думает. Я даже ничего не делаю, он сам возбуждается от своих же мыслей — как по щелчку пальцев. Ох уж эти двадцать лет… — У меня хуй встал, — наконец признаётся он. Я догадался, зайчик. — Сейчас разберусь. Ярик хихикает, когда я встаю на колени у него между ног. Стаскиваю с него трусы, задираю футболку, рукой ласкаю член, губами — соски, живот, яички… — Блядь… Вот про это я говорил… — стонет сверху Ярик. — М? — Похуй, забей, — выдыхает он, вцепляясь мне в волосы.