Одиссей с Урала

Полуодетый Ярик сидит с краю на моей кровати, скрестив ноги по-турецки. Я ставлю вино, бокалы и тарелку с закусками на журнальный столик, который заранее принес снизу. — О, бухаем! — оживляется Ярик. — Не бухаем, а дегустируем. — А ты сечёшь в вине? — с любопытством спрашивает Ярик, наблюдая, как я срезаю капсулу с горлышка бутылки. — Не сказать, чтоб секу, но кое-что знаю, — говорю я. Вынимаю пробку, наливаю по чуть-чуть вина в оба бокала, один оставляю себе, другой протягиваю Ярику — и тот уже тянет его ко рту. — Стой, нельзя сразу пить, дегустируют не так, — успеваю остановить его я. — А как надо? — Сначала оцениваем цвет. Просто смотришь, как вино в бокале выглядит на белом фоне — вот, постельное подойдёт. Изучаю вино сам, чуть наклонив бокал над пододеяльником. Ярик повторяет за мной, долго пялится на свой бокал и, наконец, изрекает: — Жёлтое. — Не просто жёлтое, а бледно-жёлтое, прозрачное, слегка зеленоватое. Сомелье и не такие нюансы заметит. — Один хуй — жёлтое. — И не поспоришь, но в дегустации вина важны детали, — говорю я. С ним уже весело. — Дальше надо оценить запах. Повращай немного вино в бокале, вот так, — показываю я. — Чтобы насытилось кислородом. Теперь вдохни аромат. Что чувствуешь? Я прислушиваюсь к запаху, Ярик послушно вращает вино и принюхивается тоже. — Пахнет вином, — неуверенно говорит он. — А кроме вина? Подыши, подумай. Я чувствую что-то цитрусовое, напоминает апельсиновую цедру. И персики. Ярик снова нюхает вино, вращает бокал, опять нюхает. — На цитрус похоже, да, — соглашается он. — И ещё… Будто бы огурец. А персики не чувствую. — Вот, молодец. А ассоциации у всех свои. — Когда пить-то можно будет? — нетерпеливо спрашивает Ярик. — Или там тоже дегустация — подержать во рту и выплюнуть нахуй? Кажется, его не впечатлило. — Можно пить. Только не залпом глотай, а медленно, подержи во рту, посмакуй, чтобы вкус прочувствовать. — Давай. За нас с тобой. — Ярик протягивает мне бокал, чтоб чокнуться. Пьём. Приятное вино, лёгкое, сбалансированное — чувствуешь, что пьёшь алкоголь, но спирт не перебивает винный вкус. Послевкусие тоже не кислит, не вяжет, не душит сладостью. Удачный выбор. — Вино пиздатое, — говорит Ярик. — Не сладкое и не кислое. Как называется? — «Шабли». Вообще это регион во Франции, там много виноделен, но я сколько разного «Шабли» брал — мне всегда нравится. — А оно же сухое? — Да, «Шабли» всегда белое сухое. — Что это за хуёвины? — Ярик показывает на тарелку с закусками. — Сыр. Сорт называется тет-де-муан, переводится, как «голова монаха». Он так свернулся, потому что нарезается очень-очень тонко, у меня специальный нож есть. Пробуй. Ярик берет крошащуюся розочку двумя пальцами, разглядывает со всех сторон. — На древесную стружку похоже. Или на какие-то всратые грибы. А почему воняет тухлятиной какой-то? — Потому что это настоящий сыр. Ты попробуй. Вкуса тухлятины нет, не бойся. Ярик недоверчиво смотрит на меня, на сыр, нюхает его, опять смотрит на меня, снова на сыр. Кладёт в рот. Жуёт задумчиво, запивает вином и заявляет: — Странно, но вкусно. Я боюсь спрашивать, сколько это всё стоит. — Не сказать, чтоб дорого. Вино за полторы тысячи, сыр — рублей семьсот за двести грамм. Ярик замирает на секунду с каменным лицом, а потом восклицает: — Сколько, бля?! — Для хорошего вина и сыра это немного. — Да я, ебать, вино дороже трёхсот рублей на вписоны никогда не беру. «Изабелла» в коробках вообще топ по цене-качеству. Мне больно слышать вместе слова «вино» и «в коробке». — За триста рублей продают не вино, а бормотуху. Я бы поостерёгся это пить. — Да ну, сам ты бормотуха. Я вон пью и жив, цел, орёл. Дорого с тобой бухать, по полтора кэса за бутылку. — Деньги мои, так что не надо тут рассуждать, дорого или нет. Я тебя угощаю. Ярик молчит, насупив брови и отведя взгляд. Я добавляю: — А вино я пью, чтоб вкусом наслаждаться, а не набухиваться. — Ой, ну да, ну да. Ради вкуса, — Ярик картинно закатывает глаза. — Именно ради вкуса. Подливаю нам ещё вина — теперь по-серьёзному. Приятно вот так — выпить хорошего вина с хорошим человеком, поговорить о всякой ерунде. После второго бокала меня невыносимо тянет целоваться, а на третьем терпение кончается совсем. Когда нетрезвый, ощущения ярче раз в сто — развратнее как-то получается, откровенней, партнёра хочется целиком съесть. Ярик тоже пьяненький немного, щёки краской залились. Наклоняется к моему уху и шепчет: — Хочу, чтоб ты… на мой хер… сверху. Да ты ж мой милый зайчик. Легко!

***

Обожаю его тело. И лицо. И член. И его самого обожаю. Голова приятно гудит, задница ноет. Моя жизнь абсолютно прекрасна, а Ярик грустный какой-то. Я его глажу, а он не реагирует — лежит, в потолок смотрит. — О чём задумался? — Родаки собрались в Индию и меня с собой не везут, ты прикинь. Раньше всегда возили на море по два раза в год, а сейчас, типа, взрослый стал дохуя. «Нечего», говорят, «сам заработаешь». — Меня вообще никто никуда не возил. Только на огород, картошку окучивать или снег чистить. Ни о каких заграничных поездках и речи быть не могло. Ярик щурит глаза: — Намекаешь, что я зажрался? Опасный поворот в разговоре. — Есть немного, — осторожно отвечаю я. — Ну да, а ты не зажрался. Вино за полтора косаря пьёшь. Весь из себя селф-мейд-мэн, сам на всё заработал и сидишь, вниз поплёвываешь. Вообще сейчас не понял предъяву. — Ты думаешь, на всё заработать было легко и быстро? Я в твои годы в общежитии жил, с клопами, тараканами и четырьмя соседями. Эта квартира ещё в ипотеке, а до «Рейнж Ровера» я ездил на «двенашке», чтоб её, корыто ржавое. Море впервые увидел в двадцать семь лет. И я, кстати, уже не мальчик. Ты знаешь, сколько стоит новые зубы сделать? — Ты как мой батя говоришь, — вскидывается Ярик. — «Да я в твои годы», блядь. Любимая, сука, фраза. Как в мемах из твиттера: коня родил и граблю высрал. Мир меняется! Окей, ваши родители не могли себе моря позволить, но вы-то живёте лучше своих родителей. Мои меня с собой не берут не потому, что бабла зажали, я знаю. А типа повоспитывать. Как, блядь, я пойти и заработать на поездку должен, с ёбаными парами и домашками? Моё поколение медленнее взрослеет, потому что дольше учится, — и это, блядь, нормально! Надо сохранять спокойствие. Вдох, выдох. — Ярик, я понимаю, что ты хочешь сказать. Это и правда обидно, но, пожалуйста, выключи свою истерику и не выводи меня. Неприятно слушать. — Легко сказать — выключи, сука, истерику. Я курить, — сухо отвечает Ярик и, прихватив плед, спускается с антресоли. Курить, пить и трахаться — мы взрослые, а хотелки должны мама с папой спонсировать. Его родители, вроде бы, чуть постарше меня, по Ярику заметно, что не бедные. Даже не знаю, как к этому относиться. Вроде верно, что в двадцать лет пора бы самостоятельнее быть, но и Ярик прав: работа идёт в ущерб учёбе, и, если денег действительно хватает, почему бы и нет? Я в двадцать один начал работать, и учёба сразу пошла под откос — посыпались тройки и неуды. Но я сразу по специальности работать начал: до старшего инженера дорос раньше, чем получил диплом, и мои тройки уже никого не волновали. Ярику так может и не повезти. Мне вообще… очень сильно повезло. Когда я устраивался на работу, было много собеседований. По телефону с эйчаршей, потом с ней же вживую, а третье — техническое, с Аллой Петровной. Меня жутко трясло: на первом вопросе я сначала забыл вообще всё, что знал по теме. Вспомнил потом, кое-как ответил и ушёл домой в полной уверенности, что меня никуда не возьмут, что я подвёл Ваню — он меня отрекомендовал, а я опозорился. Каково же было моё удивление, когда меня пригласили снова! Я волновался ещё сильнее, чем в прошлый раз, но эйчарша стрекотала: — Сейчас будет собеседование с нашим директором по айти. Расслабьтесь, оно очень формальное. Я осознал, что меня берут на работу, и готов был на месте запрыгать от радости. Пытался выглядеть серьёзно, но вряд ли получалось. Эйчарша мягко улыбнулась, будто приободряя, и завела меня в кабинет с табличкой: «Директор департамента по информационным технологиям». Увидеть там Ваню я никак не ожидал. — Здравствуйте, Виктор Сергеевич, садитесь. Меня зовут Иван Андреевич, я руковожу всеми айтишниками на Урале. Я сперва не понял, а как понял, захотелось послать всё на хер. Самым первым — Ваню. Он говорил что-то с важным и умным видом, а мне в голову упорно лезла вчерашняя сцена, как мы трахались в коридоре: я лицом к стенке, он сзади, жёстко засаживает мне и жарко шепчет в ухо: «Витя, Витя, обожаю тебя». И вот, я сидел у него в кабинете за столом для совещаний, был «Виктором Сергеевичем» и ненавидел Ваню за этот фокус. — Виктор Сергеевич? Ответьте что-нибудь, — донёсся до меня голос эйчарши. — Извините, я не понял вопрос. Повторите, пожалуйста. — Почему вы пришли в нашу компанию и на эту должность, — спокойно повторил Ваня. — Один знакомый посоветовал, — ответил я, неотрывно глядя ему в глаза. На работу я вышел с начала следующей недели. С Ваней после нашего собеседования говорить не хотел, злился: выключил мобильный телефон, не брал домашний и неделю не появлялся в квартире в то время, когда мы обычно виделись, — на случай, если бы он решил просто ко мне приехать. В свой первый рабочий день я прошёл все инструктажи, получил компьютер и читал какую-то бумажную документацию, мало что в ней понимая, как вдруг зазвонила моя новенькая телефонная станция. На дисплее было написано латиницей: «Novikov Ivan» и отображался короткий номер: 2727, до сих пор его помню. Я поднял трубку и услышал строгий Ванин голос: — Виктор Сергеевич, будьте добры, зайдите ко мне в кабинет. Сейчас. Деваться было некуда. Когда я пришёл, Ваня сразу бросил работу и сказал: — Объяснишь, что происходит? Я перешёл в нападение: — Какого хрена ты мне соврал? — В чём я тебе соврал? — Что ты меня к себе устраиваешь на работу. Я сюда, считай, по блату попал. Через постель. — Ты сюда попал, потому что прошёл собеседование. Я тебя всего лишь немного направил. Я вскипел и хотел что-нибудь возразить, но Ваня сказал: — Подойди. Я мог брыкаться и спорить с ним сколько угодно, но стоило ему включить эту интонацию — мягкую, но властную — я всегда сдавался и не мог не послушаться. Ваня велел мне снять брюки, а сам в это время запер кабинет на ключ. Потом вернулся ко мне, начал целовать, ласкать, и меня совсем повело. Я сильно растерялся и стоял бревном, боялся, что кто-нибудь зайдёт, или подслушает, или подсмотрит в окошко — но, когда Ваня прижал свой член к моему, я и об этом забыл. Почти смог расслабиться. У него зазвонил телефон. Ваня даже не посмотрел, кто звонит, — просто приподнял трубку и тут же положил. Я был для него важнее работы; это заводило и подкупало. Когда я одевался, стараясь не смотреть в сторону Вани, думал, что всё очень неправильно: слишком похоже было на классическую историю про начальника и секретаршу, и интуиция подсказывала мне, что всё только началось. Было стыдно — и дух захватывало. Лезли в голову глупые и пошлые мысли: что я теперь Ванин мальчик, что он меня, наверное, любит и хочет быть ближе. Воображение рисовало, как я делаю минет, пока Ваня говорит по телефону, или как мы трахаемся на столе для совещаний. — Алла тебя, кстати, расхваливала после собеседования, — подал голос Ваня. — Сказала, что ты мальчик смышлёный и подкованный. — Странно. Мне казалось, я провалил собеседование. — Как видишь, нет. У Аллы большие ожидания на твой счёт… Поэтому рекомендую тебе сейчас вернуться к работе. Если Алла вдруг спросит, где ты был, скажи, что у меня. Беседовали, знакомились. Я кивнул и собрался было уходить, но Ваня спросил мне вслед: — Не дуешься больше? Я помотал головой и вышел. Моё мнение не изменилось даже сейчас, через четырнадцать лет: моя карьера началась через постель. Постыдная страница моей биографии. И очень сладкая — потому что секса в офисе было много. Столик для совещаний почил скорой смертью, и даже ходили слухи, что Ваня трахал на нём Лизу из отдела биллинга. На самом деле трахали там самого Ваню… Аж уши загораются от этого воспоминания. До сих пор боязно, что эта история — и со столиком, и вообще — может всплыть. Ошибается Ярик: никакой я не селф-мейд-мэн. За всё, что у меня сейчас есть, поблагодарить стоит Ваню. Мои жопу и рот ещё. Ванина выходка — откровенно мудацкая и ей нет никаких оправданий, но кто знает, где бы я был и кем бы стал, если бы он мне тогда не помог? Свозить Ярика с собой в отпуск, что ли? Не Индия, конечно, и даже не море… Или не стоит — пересядет с родительской шеи на мою, и я тоже чего-то должен по итогу окажусь. Но мне же с ним вдвоём интереснее будет, чем одному шататься, как сычу… И парню радость. Я хочу помочь, я могу помочь, и этот-то поступок будет абсолютно этичным, в отличие от Ваниного. И чего я колеблюсь вообще? Билеты и гостиница уже куплены на январь, а у Ярика как раз сессия, но это ерунда, перебронирую. Что-то Ярика долго нет. Схожу к нему. Ярик, замотавшись в плед, парит вейп на балконе. Бр-р, холодно-то как, не май месяц — уже зима подкрадывается, первые снежинки пролетают за окном. Обнимаю Ярика со спины, закутав вторым пледом. — Позанудствовать пришёл? — отстранённо спрашивает Ярик. — Нет. Чувствуется напряжение — и его, и моё, и между нами. Целую за ушком, потом ниже по шее, сзади вдоль кромки волос. Когда, бывает, повздорим чуток, и я сразу за член хватаю, Ярик ругается — мол, не манипулируй. Если невинно приставать — не ругается. Сейчас расслабится, возбудится, там за член и похватаем. — Будешь? — Ярик суёт вейп мне под нос. Возьму и буду. Ловлю мундштук губами, втягиваю воздух — но ничего не происходит. — И где пар? — Подожди, кнопочку ещё нажать надо. Всё, вдыхай. Сладко, как химозная газировка, душно, и горло схватывает. Фе. — Ерунда какая. И тут же пробивает на кашель. — Это из-за глицерина, — флегматично поясняет Ярик. — Привыкаешь со временем. Ещё будешь? — Нет. Ярик ничего не говорит в ответ, только затягивается вейпом сам. Много у него пара получается, куда больше, чем вышло у меня. Дышит всякой гадостью… — Извини, наговорил тебе какую-то херню зазря, — начинает Ярик. — Ты молодец, всего добился, можешь себе дорогую алкашку позволить. Да и вообще я неправ, родаки меня ни хрена не должны по Индиям катать. Наконец-то верная мысль. Взрослеет мальчик на глазах. — Могут, если захотят. Но не должны. Про свою идею расскажу позже, когда у него про Индию отболит. Будто никак не связано. Ярик возится у меня в руках, толкается, жмётся задницей к моему паху, позволяет мне пробраться рукой под его плед, коснуться затвердевшего соска. На языке вертятся всякие нежные глупые слова, но решимости недостаёт вслух сказать — даже какую-нибудь избитую чушь, вроде «солнышко» или «мой хороший». Ладно, прикосновения говорят лучше слов. Что ж уши у него такие ледяные… — Холодно? — Чуть-чуть. Значит, совсем околел. — Кури в квартире. Лучше, чем будешь мёрзнуть. — В твоей драгоценной квартире? — В моей драгоценной квартире. — Рофлишь надо мной? — Нет. Я его в свою драгоценную жизнь впускаю, а квартиру тем более не жалко. Да и не дым это, а пар, не пропитает стены — зря я вообще запрещал.