Одиссей с Урала

Надо купить домой фильтр-кофеварку. Вкус совсем не такой, мягче, чем получается в моей рожковой — хорошо пойдёт под настроение: например, для долгой чашки кофе утром в выходной. Ярик ест овсянку и трещит с набитым ртом: — Вид в окно — заебок. Я думал, хуета этот твой Архыз, счастье для нищих, а тут ебать — горы, лес, снежные шапки, нахуй, как на картинке. Родаки никогда в такие места не возили. Я теперь на Эльбрус хочу и на Килиманджаро… Мой телефон на столе вибрирует и светит экраном. Это пишет Олег: «Витя, привет». Твою мать. «Вопрос есть насчёт витрины потребления». Твою мать… «У меня что-то нет понимания по срокам», «Я в дев таску смотрю, там срок исполнения стоит 01.02, а дата окончания работ — 15.02», «У меня в плане работ ваша выкатка стоит на вторую неделю февраля», «Вы успеваете?» Я пишу: «1 — это для разработчика стоит, а 15»… — Эй, ты со мной больше не разговариваешь? — Ярик щёлкает пальцами у меня перед носом. — Да тут вопрос по проекту у коллеги… — Ты ебобо, что ли? — Ярик таращит на меня глаза. — Какие коллеги, какие проекты, блядь? Ты в отпуске или где? — Надо ответить, там срочно. — Да на хуй пошли их и телефон выключи. — Не могу. Ярик нервно швыряет ложку в тарелку и уходит к раздаче. Я дописываю сообщение для Олега: «…для заказчика, это с тестированием и сроками приёмки. Короче, скажи, тебе для чего эта дата нужна?» Ярик возвращается, кидает в меня бананом, а сам сочно хрустит яблоком. Олег пишет: «Можешь голосом?» Твою мать. Не хочу с ним говорить, особенно в отпуске. Не посылать же его… Отвечаю: «Могу, звони, как удобно будет». И звонит ведь сразу — не успел я нажать кнопку «отправить». — Привет, Олег. У Ярика такое выражение лица, будто я топлю щенков, а не разговариваю по телефону. И эта фирменная поза — отвернуться и смотреть в окно, если я делаю что-то, что ему не нравится. Наверняка представляет, что вместо яблока откусывает мой нос. Олег — мужик адекватный: с первого раза понимает всё, что я ему говорю, и даже в конце извиняется: «Прости, что выдернул, хорошего отдыха». — Ты точно ебобо, — ворчит Ярик, когда я кладу трубку. — Не матерись. — Вчера вечером тебе нравилось, как я матерился. Как школьник сейчас покраснею, это же могли за соседним столом услышать. И вчера вечером через стенку тоже могли. Стук кровати, стоны, шлепки тел и вопли — раскатистым таким баритональным тенорком: «Да, блядь, еби меня, о, блядь, пизде-е-ец». Это, конечно, заводит, но теперь кажется, что на меня все вокруг смотрят косо. — Давай ты будешь материться потише. Хотя бы при чужих. — Как мы заговорили. Я, значит, тебе не чужой? Всё ещё дуется, что я взял номер с раздельными кроватями. Даром, что мы и на одной вдвоём отлично помещаемся — я специально такие выбирал, когда бронировал. Ярику отвечаю: — Ты неосторожный. — Хуерожный. Всем срать на нас. Хотел бы я, чтоб это было так.

***

Ярик быстро освоился с лыжами. Падает иногда, но держится уверенно, скоро можно будет сводить его на синюю трассу. Склон пологий, с утра трасса была свежая, идеальный вельвет — Ярику самое то, а мне скучно, эмоций ноль. Время идёт к обеду, трасса уже превратилась в кашу, кататься тяжело — лыжи застревают. Я так и проторчал на зелёной всё утро, а хочется чего-нибудь поинтересней. Есть одна идейка… Говорю Ярику: — Ты садись на канатку, встретимся внизу. — А ты? — Я на лыжах. — По этой, что ли? — Ярик тыкает в красную трассу на информационном щите. — Длинная, долго будешь ехать, наверно. — Не, я по этой, — показываю на чёрную. — Витя, ты чего, это же для профи. — Да тут одно название, что чёрная. Её даже ратраком выравнивают. В Архызе вообще реально сложных трасс нет. Вроде успокоил его. Мы расходимся: Ярика я посадил на канатку, а сам начинаю спуск. Начало моей трассы совпадает с другой, синей. Еду понемногу, в среднем размеренном темпе — погонять у меня ещё будет шанс. На развилке меня приветствует табличка «опасно!», и я сворачиваю к ней. Народу на курорте дофига, а тут людей раз, два и обчёлся, свободно. Отчётливо слышно, как снег под лыжами скрипит. Вельвет хороший — не убитый, как вверху на зелёной. Скучно пока как-то, лёгкий участок… Ох-хренеть резкий уклон, скорость — аж в ушах засвистело! Надо наклониться вперёд и не падать. Мужик впереди ехал — на жопу свалился, я вроде… Фух, удержался, уже снова лёгкий уклон. Экстримчик, что надо. Дальше опять всё ровно и полого. Меня обгоняет девушка. Едет красиво: не катит — плывёт. Впереди поворот крутой, она в него входит играючи, как дышит. А вот у меня с этим проблемки, правая нога-то хуже гнётся… Твою ж мать, уже не проблемки, а проблемищи. Чёрт, он слишком крутой. Чёрт, чёрт, чёрт, меня несёт, надо перенести центр тяжести тела, и только не на правую ногу падать, только не на правую… И та девушка на краю трассы встала. Не видит меня. Ща врежусь, сука, блядь, твою мать!..

***

Довыпендривался. Доигрался в экстремала. Перелом лучевой кости, ушибы, боль, страдания. Спасибо, что хотя бы левая рука, а не правая… Странно, но наложили не гипс, а какую-то пластиковую штуковину. Лёгкая и почти не мешается, но само предплечье болит так, что руку хочется отрезать по локоть. Хотя бы банковский счёт не болит — а Ярик ещё не понимал, зачем я сделал нам обоим страховку… Время близится к ночи: я валяюсь пластом в номере, Ярик — со мной, обнимает, гладит по голове. Он сегодня с новой стороны открылся: всю очередь в травме со мной отсидел, привёл в гостиницу, ужин в номер притащил… Я не беспомощный и сам бы справился, перелом предплечья — не такая уж большая беда. Ярика только в этом было не убедить. Давно обо мне так не заботились… Что-то я для него значу, наверное? По телевизору болтает конспирологическая передача про египетские пирамиды, но я давно не смотрю, скучно. Поговорить хочется: — Отпуск жалко. Покатался, блин, на лыжах. — Тут и так есть, чем заняться, — отвечает Ярик. — Гулять, смотреть всякие штуки. Чилить будем, как два старичка. — Старички на красных трассах шарашат впереди всех. Они ещё нам с тобой фору дадут. Ярик усмехается, а потом вздыхает: — Вот ты, Витя, лицемер ёбаный. Мне высказываешь, что я неосторожный, а сам? Голос не злобный, не язвительный. Ласковый. Меня «лицемером ёбаным» обозвали, а даже не противно и не обидно. Привык… — Я за девочку переживаю больше. Ей, наверное, досталось. Это меня занесло, я виноват. — Её Аня зовут, и она-то тёртый калач. Кандидат в мастера спорта по слалому. В отличие от тебя, кандидат в инвалиды. И когда они успели познакомиться? Мы с ней вместе выбирались с трассы, я сотню раз спросил, как она и может ли идти, но не догадался даже имя узнать. Ещё удивляюсь, почему я такой одинокий и у меня друзей нет… Рука совсем заколебала болеть. — Куда собрался? — Ярик мгновенно пресекает мою попытку встать. — Таблетку выпить. — Лежи, принесу.

***

Ярик уснул рядышком, положив голову мне на грудь и обвив меня руками и ногами. Сложный у него денёк выдался… Я вроде и хочу спать, а не могу — ибупрофен, который у меня всегда с собой, боль ни фига не глушит, нужно что-то посильнее: нимесулид, например. Часы на правой руке тоже раздражают, мешаются. Мелькает малодушная мысль, чтоб снять их совсем, но перелом будет срастаться месяца три — что, всё это время без часов ходить? Я их никогда так надолго не снимал, слишком дороги они мне. Как память. Вечер тогда был чудесный: хорошо помню свежий запах дождя и сырой листвы. У меня после секса было хорошее настроение, я вышел покурить на балкон. От звука двери за спиной я вздрогнул и инстинктивно спрятал сигарету, но Ваня её не отобрал, а просто встал рядом. — Разговор есть, — сказал он и, помолчав немного, продолжил: — Знаешь же, что недавно конкурсы прошли на вакансии в проектном офисе? Тогда в компании как раз затеяли большую перетасовку и начали с проектного офиса в головном отделении. Для меня это было космическое непонятное бла-бла-бла, я этой движухой не интересовался — в ответ Ване просто помотал головой. — В общем, я выиграл должность руководителя направления по инфраструктурным проектам, — сказал он. — Круто, поздравляю! А кто на твоё место? — Пока не знаю. Я тебе первому рассказал. Это было действительно очень, очень круто. Одно дело — быть айти-директором в регионе — в подчинении всего лишь человек сто, и совсем другое — возглавить всю проектную деятельность инфраструктуры по России. Я действительно был рад за него, но потом Ваня добавил: — Я в Москву переезжаю. Меня как ледяной водой окатили. Сразу налетела куча мыслей, которые не складывались в единую картину. — И… Что будет дальше? У нас с тобой? — спросил я. Язык еле шевелился, будто занемел от анестезии. — Квартира оплачена на этот месяц и на следующий. Можешь подыскать новую, можешь с той же хозяйкой договор перезаключить, я тебе контакты дам. Доходило до меня медленно. И жутко драло в горле. Будто эмоции бежали вперед рассудка — хотя, само собой, это было не так. — Когда уезжаешь? — Недели через две. Как только найдут замену здесь. Сначала, наверное, один поеду — квартиру сниму, обустроюсь, потом перевезу семью. Жене тоже ещё не говорил, кстати. Она обрадуется, всегда о Москве мечтала. За этими нехитрыми бытовыми планами скрывался беспощадный смысл: нет больше никаких «нас», Ваня выбрал жену, я теперь один, через два месяца у меня сильно вырастут расходы. Ваня обнял меня со спины, уткнулся лицом в плечо. Целовал, вроде, а я докуривал в полуступоре и думал, что мне теперь делать. Не мог представить свою жизнь без Вани — без свиданий на квартире, без быстрых перепихонов у него в кабинете. Без нежных объятий, дразнящих поцелуев, взрывного секса. Без обмена книжками, вопросов про успехи в учёбе, нотаций о моём здоровье, прошеных и непрошеных советов, материальной помощи. Редко когда в жизни я чувствовал себя настолько потерянным. — Я не уверен, что мы ещё сможем наедине увидеться… — задумчиво произнёс Ваня и поймал меня за руку. Он накинул мне на запястье что-то холодное и тяжёлое, щёлкнул застёжкой. Это были винтажные советские часы «Амфибия». Хромированный корпус, бело-синий циферблат с нарисованной субмариной, безель, на четверть часа покрашенный красным. Смешная часовая стрелка с широким наконечником — белая с чёрным контуром, будто нарисованная карандашом. Металлический браслет — как я позже узнал от Михал Саныча, неродной: на водолазных часах обычно ставят резиновые ремешки. — Они водонепроницаемые, — говорил Ваня, трогая то часы, то мою руку. — В Союзе такие дарили военным в награду. Глубину двести метров выдерживают. Брызги и волны им вообще нипочём, тебе сплавляться — в самый раз. Старая добрая механика, а не кварц, долго будут служить. — Спасибо, — на автомате ответил я, а Ваня вздохнул и крепко сжал меня в объятиях. Наверное, Ваню тоже толкало делать подарки чувство вины. Возможно, он меня всё-таки любил. Или нет. Хрен знает. Здоровая рука совсем задеревенела. Прости, Ярик, до последнего не хотел тревожить. Вытащить стараюсь аккуратно, но Ярик поднимает голову и с видимым усилием разлепляет глаза. — Я уснул, да? — подторможенно спрашивает он. — Да. Разденься, ляг нормально. Он тычется тёплыми губами мне в шею, в щёку. — А ты чего не спишь? — Рука болит. — Сейчас тебе таблетку дам. — Ярик вскакивает с кровати. — Не берёт. Надо нимесулид или кеторол. Завтра утром съезжу до аптеки в Архыз. Странно, что в посёлке Романтик, где мы остановились, нет даже маленькой аптеки — место туристическое, бойкое, и горе-лыжников вроде меня тут тьма. Ярик хватается за телефон: — Вдруг там аптека круглосуточная, я бы сейчас сбегал. — Ты с ума сошёл? Тут десять километров, пешком это часа четыре туда-обратно. В ультрабыстром темпе. — Похуй, всё лучше, чем утра ждать. Или такси найду… Ай, блядь, она всё равно не круглосуточная. Схожу тогда к тётке на ресепшен, может, есть у неё чего-нибудь. Скажи ещё раз, что тебе надо. — Бумажку возьми из травмы, там написано. Ярик уходит. Смотрю на часы — а на левой руке только фиксатор. Непривычно, что они справа. Теперь действительно на часы смотрю. На циферблате ничего не изменилось: так и стоят на двух тридцати семи. На телефоне — час ночи. Таскаю эти часы сломанные, как дурак. Мне и время не нужно так часто смотреть — телефона, оказывается, хватает. За тринадцать лет сросся с ними — тяжёлыми, неудобными… А теперь и толку от них ноль. Всего лишь старая побрякушка, которую я наделил особым значением. Слышно шаги в коридоре: Ярик возвращается. Едва зайдя в номер, он протягивает мне блистер «Найза». — Поскандалил с ней, — сообщает Ярик. — Орала, что права не имеет гостям лекарства давать. А я говорю — ты мне по-человечески дай, а не как гостю. Расписку ещё с меня стребовала, манда, что она ответственности за последствия не несёт… У тебя же нет аллергии на эту хуйню? Я его уже обнимаю — так крепко, как только могу обнять одной рукой. Глаза отчего-то щиплет.

***

Иду по торговому центру. Людей очень мало — пятница, утро, все спят или на работе. Это у меня последний день отпуска и бессонница после ночного перелёта. Ярика я уложил дома спать, а сам за руль — и сюда. Давно пора было это сделать. Я был дураком, полным идиотом, создавшим себе проблему из ничего. Трясся над тем, что давным-давно прошло. Зато сейчас есть только глухая уверенность, никакого волнения или страха, как раньше. Подхожу к знакомой до боли стойке со светодиодными лампами и вывеской «Ремонт часов». — Здравствуйте, Михал Саныч. Он поднимает голову, улыбается, показав серо-жёлтые зубы. — О, Виктор Сергеич, здравствуйте. Какими судьбами? Нашли рабочий механизм, что ли? — Не нашёл, нет его нигде. Так за сколько вы готовы их выкупить? — говорю я, снимаю часы с руки и кладу на прилавок.