Одиссей с Урала

Чёртов грипп, температура снова поднимается и голова трещит. Утром, как проснулся, — под тридцать девять шкалила. Ярик, говнюк, не захотел ставить прививку и заболел — а я, такой же говнюк непривитый, от него заразился. Мало мне было перелома… В офис не поехал, из дома работаю. Точнее, пытаюсь работать, сложно сосредоточиться. Ах ты ж, Абросимова Светлана, кем бы ты ни была, что за манера такая — звонить без предупреждения… У неё омерзительный голос, по мозгам ездит. Она верещит что-то про аналитическую витрину маржинальности, про какой-то энпиэс, не понимаю вообще, о чём она. Успеваю вклиниться: — Светлана, напишите мне письмом, пожалуйста, подробно, что вам нужно. У меня голос заметно простуженный. Может, сама услышит и отстанет… Нихрена. Не остановить. Уже перебиваю её: — Я всё равно сейчас не смогу ответить, это нужно смотреть. Напишите, что вам нужно, мы ответим в оффлайне или позвоним. Я даже вникать не хочу в её болтовню, не собираюсь сам этим заниматься. Пробегу глазами и скину кому-нибудь из подчинённых, пускай разбираются. Отдам Осипову, наверное. Заткнулась наконец-то и трубку положила. Вроде сказала «всего доброго», а будто в лицо мне плюнула. Что за манера общения… У меня, кажется, телефон вибрировал. Да, сообщение от Ярика: «Седня увидимся?» «Да, когда тебя забрать, скажи». «Сам щас приеду». «Долго ехать будешь». «Посрать сам доберусь», «Ты болеешь». Ах, «посрать» значит «всё равно», а не в прямом значении… Ладно, я правда болею, и рабочий день у меня. Пусть едет. Абросимова всё-таки прислала текст. Много текста. Ох, а в каком пассивно-агрессивном тоне написано! Придётся разбираться с этим самому — отфильтровать хотя бы её выпады, чтобы разработчикам нормально задачу поставить… Ага, тут какая-то явно комплексная фигня. Надо, чтобы посмотрели и Осипов, и Лена… Чёрт, и встреча по планированию квартала у Наташи сейчас начнётся. Я поговорил с Наташей про квартальное планирование, поконсультировал аналитиков, сбросил задачу Лене, почти дописал вопросы Осипову, и тут зазвонил домофон. Надо идти Ярика встречать. Встаю — и голова сразу кружится, перед глазами всё плывёт. Кое-как спускаюсь, держась за перила — кажется, ступеньки то убегают, то наоборот — прыгают под ноги. В чём-то папа и прав насчёт антресоли… Отпираю дверь и… Твою мать. Я чуть задницей на пол не присел: у Ярика здоровенный фингал под глазом. На автомате прижимаю Ярика к себе: он холодный, пахнет снегом и сладкой жижкой — это манго-дыня, я запомнил. — Пиздец ты горячий, нахуй, как печка, — бурчит Ярик мне в шею. — Дед, пей таблетки, а то по жопе получишь. Да пошёл он со своими таблетками. Заставляю его посмотреть на меня: левый глаз заплыл, сам синяк ярко-фиолетовый — дня два ему, быть может. Ох, блин, и на нижней губе ссадина. Ну хоть зубы все на месте, уже хорошо… — Кто тебя так? — Батя, — ворчит Ярик и отводит взгляд. — За что? — Я камингаутнулся. — В смысле? — Сказал родителям, что я гей, у меня любимый парень, эта вся морковь. Какой ещё любимый парень… Я?! Да ладно. Действительно я, больше некому. Интересная новость, потом разберёмся. — И что твои родители сказали? Фингал сам вижу… — Ты ещё не всё увидел, — сердито отвечает Ярик. — Я, значит, рассказал. Батя охуел сперва, а как расхуел — отпиздил. Он меня так никогда не пиздил, ни за двойки, ни даже когда я ему машину разбил. Мама просто рыдала. Знаешь, чего заявила: «Провалилась, как мать». Выгнали меня они, короче. Пидарасне у них в доме не место, сказали. Как обнять его ещё сильнее? С языка само срывается: — Поживи у меня, пока не помиритесь. — Да ну, не хочу тебя напрягать. — Мне не в напряг. Я буду только рад. Ярик ничего не отвечает и выворачивается из моих рук. Кидает на пол рюкзак, снимает обувь и верхнюю одежду, молча уходит на антресоль. «Поживи у меня». Только сейчас доходит весь смысл того, что я ляпнул в воспалённом угаре. Вроде как, это переход на новый уровень отношений. Поднимаюсь следом за Яриком. Он валяется на кровати, закинув руки за голову, смотрит в потолок. Я ложусь рядом, приобнимаю его здоровой рукой, глажу понемногу — не чтоб подомогаться, а просто. Как бы нежность, забота. Слышен из гарнитуры входящий звонок в рабочий скайп, но наплевать. — Ты серьёзно про пожить у тебя? — вдруг спрашивает Ярик, так и глядя в потолок. — Да. — Тогда я сегодня ещё скатаю к другу, вещи заберу. А то его девушка сильно нервничает. — Я тебя отвезу. — Да сиди ты дома. Я так смело предлагаю ему жить вместе, а сам не представляю, во что это выльется. Сколько я живу один? С тех пор, как мне снял квартиру Ваня. Четырнадцать лет. Я и забыл, что значит — жить с кем-то. В общаге и дома мне остро не хватало уединения. Но там и люди были другие, не Ярик… Есть стыдно-приятная мысль, что мы так сможем больше времени проводить вместе, но… Много но. Придётся мне освободить половину моего шкафа. Ярик будет постоянно занимать ванную, слоняться по квартире, шуметь, приставать, когда я работаю. Если я от него вдруг устану, запираться и прятаться негде — я же просторную студию брал, рассчитывая, что буду жить в ней один… Больше продуктов нужно будет закупать, чуточку вырастет коммуналка. Содержать Ярика, видимо, тоже придётся мне. Вряд ли его родители продолжат давать деньги «пидарасне», а гнать его на работу нельзя, ему учиться нужно. Сложно всё стало в один миг. Неясно только, почему и ради чего. Спрашиваю: — Зачем ты рассказал родителям? — Захотел. Подумал, мы с тобой уже столько вместе, чего бы и не рассказать. — Ты ёбнулся? Так взбесило, что аж мат вырвался. Ярик только напряженно смотрит в ответ. Вдох, выдох. Говорю спокойнее: — Нахера ты это сделал? — Может, потому что в семьях принято рассказывать друг другу про свою жизнь? — язвит Ярик. — Так а нахера им знать, с кем спит их сынуля? — Витя, ты с какой планеты? — Ярик уже подскочил и пристально смотрит на меня. — Другие люди своих половинок с родителями даже знакомят. Ещё люди играют свадьбы и заключают браки, и тогда все становятся одной семьёй — охуеть, да? «Половинок». «Свадьбы». «Семьёй». Фантазёр. — Тебе не светит в России, окстись. — Да похуй, — повышает голос Ярик. — Ты чего мнительный такой? — Сам видишь, к чему твоё легкомыслие привело. — Бля, иди на хуй, без тебя хуёво, — резко отвечает он и падает обратно на кровать, повернувшись ко мне спиной. Хочется высказать за мат, но слишком стыдно. От него родители отвернулись, я его поддержать должен, а не упрекать. Уже случилось, толку-то воздух сотрясать. Касаюсь его плеча: — Прости, вспылил. — Прощаю, — холодно говорит он, так и не глядя на меня. — Твои родители и не знают про тебя? — Знают, к сожалению. Но я сам бы не рассказал, это их не касается. У меня выбора не было. — А как они узнали? — Не думаю, что ты хочешь это услышать. Ярик снова подскакивает на постели и поворачивается ко мне лицом. — Хочу. Расскажи. Ну вот, я только заинтриговал его. Теперь не отвертеться. — Сразу спойлер: у меня так вместо передних зубов появился мост, а в бедре — металлический штифт. Ярик молчит, не отвечает, только смотрит, не отрываясь, и стискивает мою руку — до боли. — Расскажи мне. Всё расскажи, — твёрдо говорит он.

***

Собравшись с духом, я начинаю рассказ: «В городке, где я родился и вырос, население было… ну, тысяч двадцать человек. Геев я видел только по телевизору да в бульварных газетёнках вроде «СПИД-инфо». Все вокруг плевались от «пидорасов», которых отродясь не видали. Знакомиться мне было негде и не с кем, а близости хотелось безумно. Мне было семнадцать, я тайком вырезал из газет статьи про Бориса Моисеева, дрочил на фотографии актёров и думал, что никогда не доберусь до живого парня и помру девственником. Так было, пока к нам в школу не перевёлся парень один, меня был на год младше. Педовка педовкой — тощенький, джинсики, стразики, космы длинные крашеные, серёжки в ушах. Мне такое не нравится, я в парнях люблю именно то, что они парни. Как ты, например… Но всё-таки это был первый раз, когда я встретил человека, похожего на меня. Мой единственный шанс — подумал я тогда. Я не сразу рискнул, но всё-таки к нему подошёл и спросил прямо — мол, ты гей? Он заверещал, как коза резаная, и собирался драпануть, но я его схватил за локоть и сказал: — Да погоди ты, бить не буду. Сам такой же. Тот успокоился немного, а я в лоб предложил ему помочь друг другу познать гоморадости. Он заныл, что я не в его вкусе, а я разозлился и гаркнул, что терпеть не могу мелких педовок, но в нашей глухомани готов жрать, что дают. И ему советую. Красиво подкатывать, как видишь, я никогда не умел. Помявшись, он всё-таки согласился, и после уроков мы уединились в мужском туалете. Там убийственно воняло куревом и говном, но меня остановить тогда, кажется, вообще ничего не могло: мы подпёрли дверь шваброй и, кхм, приступили. Я впервые дорвался до чьего-то тела, до чьих-то губ. Мозги плыли от того, что у меня в руках парень — пусть стрёмный, но абсолютно настоящий парень, я его целую, могу пощупать, а ему нравится. Я раньше и мечтать о таком не смел. Мы слышали, как кто-то подёргал дверь, но целоваться не прекратили. Я, помню, даже искру адреналина в тот момент почувствовал — а вдруг запалят, опасность, риск. Не догадывался, что опасность реальна, и в адреналине я скоро захлебнусь по самую маковку. Мы услышали грохот, подскочили и обернулись. Дверь была выбита, а на пороге стоял Бык — один из местных гопарей. И мы в обнимочку — картина маслом. — Вы чо, пидоры, что ли? — тупо спросил Бык. — Пшли на хуй отсюдова. Мы оба растерялись. Я стоял как вкопанный, на рефлексе сжимал кулаки и слышал, как сзади у моего друга стучат зубы от страха. — Живо, бля, — поторопил Бык. Я подумал, что нас пронесло, и побежал к выходу, но тут меня согнуло пополам от удара в живот. — Пизда тебе, пидрила сучья, — сквозь зубы сплюнул Бык и пнул меня под зад. Я грохнулся на пол и даже тела не чувствовал, а Бык пнул меня ещё пару раз и повторил: — На хуй пошли отсюдова. Оба. Или обе, хуй вас, пидарюг, проссышь. Я кое-как поднялся и рванул оттуда, что было сил. Весь масштаб опасности я осознал только дома — но рассказать маме или тем более папе не решился. Зря, наверное. Хотя… не знаю. Поздно об этом думать. На следующий день в коридоре школы меня встретил Лысый фразой: «Привет, пидор». Лысый был кем-то вроде лидера у гопарей из школы, образцовый скин: показательно унижал ребят не-славян, отрывал фильтры у сигарет и носил с собой финку. Я понял, что дело моё совсем дрянь. Домой из школы я шёл и весь трясся, подскакивал от каждого шороха, оглядывался по сторонам, готовый, чуть что, побежать — но схватили и потащили меня в самый неожиданный момент. Приволокли в какой-то двор, а дальше… Не хочу дальше. Очнулся в больнице полуслепой, с дичайшей болью во всем теле и без двух зубов. Были переломаны рёбра, сломана ключица, раздроблено бедро. На костылях ходил долго, боялся, что плавать на каяке больше не смогу, но обошлось. Штифт так и стоит в ноге, спорт не рекомендован, но всё, как видишь, нормально. Зрение быстро вернулось, зубы потом сделал ещё красивее, чем родные были…» — Тех уёбков посадили? — перебивает Ярик. — Отправили ненадолго в колонию для несовершеннолетних. Для вида. Было много унизительных судов, где постоянно обсуждали мою сексуальную ориентацию. Каждая бабень-судья считала своим долгом презрительно спросить: «Так вы гомосексуалист?» Мне ещё денежную компенсацию в тысячу, что ли, рублей присудили — поиздеваться, видимо. Сплетни по мелким городкам разносятся быстро, и я стал местной знаменитостью. Чего только не наслушался тогда про себя… К счастью, я вскоре закончил школу, поступил в вуз и сбежал оттуда. И родителям с сёстрами пришлось переехать, им всем тоже доставалось за то, что я такой. Ярик стискивает меня в объятиях — так крепко, что дышать нечем. — Витя, ты знаешь, что это полный пиздец? — Знаю. Я поэтому такой мнительный и осторожный. Не потому что старый ворчун. Ты зря говоришь, что всем насрать, кто с кем трахается. Это не так. Мои слова и мысли кончились, Ярик тоже молчит — только беспорядочно гладит меня по спине, по плечам. Будто мне нужно утешение или поддержка… Но… Он действительно может так думать. Переживает сейчас, наверное, сильнее меня самого. — Что с твоим другом стало? — подаёт голос Ярик. — Примерно то же, что и со мной. Мы больше не общались, но я на его страничку в соцсети заглядывал. Он несколько лет назад умер, спился. Психикой был слабее меня. Сказал трудоголик и адреналиновый наркоман, который не в состоянии построить крепкие здоровые отношения. Здравствуйте, приплыли. — Я очень хочу сказать тебе что-нибудь подбадривающее, но не знаю, что, — вздыхает Ярик мне в плечо. Ярик, Ярик, как же ты, чудо моё хорошее, достался мне, дураку старому… — Не говори ничего, забудь, слишком давно это было. Не хочу больше. Я и так заговорил об этом впервые за почти двадцать лет. Хватит. Голова раскалывается, и Абросимова эта противная ещё ждёт. Работать надо.