you are a little in love with your bestfriend

В июне Джордж не справляется с жарой. Во всех смыслах этого слова. И даже в тех, которые ему самому неловко произносить вслух. Во-первых — в буквальном. Кондиционер в его квартире давно приказал долго жить. Сначала он терпел, потом вызвал мастеров. Мастера пришли, посмотрели, поцокали языками… и исчезли. Несколько дней спустя — снова звонки, обещания, новые переносы. А жара тем временем только нарастала, обволакивая квартиру липким, тяжёлым воздухом. Джордж чувствовал себя варёным овощем — вялым, безвольным, прилипшим к дивану. Мысль о том, чтобы встать и, скажем, налить себе воды, казалась подвигом. Иногда он всерьёз задумывался переехать. Популярность пришла неожиданно быстро, и с ней — стабильный доход. Тот самый доход, который спокойно мог бы покрыть аренду квартиры получше. Не огромной, нет, он не просил дворцы. Но хотя бы ближе к центру. Хотя бы с работающим кондиционером. Он зависал на сайтах недвижимости, рассматривая фотографии современных однушек, прикидывая: вот тут можно было бы поставить ПК, вот тут — лампу, вот здесь он бы поставил кровать… или, может, диван? Уютный, с пледом. Дрим бы оценил. И тут же щёлкал себя по носу мысленно. Дрим бы оценил, серьёзно? Какого чёрта он влезает даже в планы по расстановке мебели? Во-вторых, в Лондоне аномальная жара. Это не просто «лето», это катастрофа. Даже британцы, известные своим стоицизмом к погоде, жалуются. Все его друзья — кто в США, кто в Европе, кто буквально в соседнем доме — кричат в чаты о том, как плавятся от жары. Но у всех у них есть кондиционер. А у Джорджа нет. Но в-третьих. В-третьих — и это, пожалуй, главное — это Дрим. Что-то в нём… изменилось. Или, может, изменился сам Джордж. Он точно не может сказать, где произошёл сдвиг. Может, в одном из тех вечеров, когда они остались в голосе после стрима. Или когда Дрим засмеялся чем-то таким, что невозможно было не сохранить в памяти. Или, может, тогда, когда он впервые назвал Джорджа красивым — полушутя, полусерьёзно — и голос у него вдруг стал тише, будто и сам не ожидал, что сказал это вслух. Теперь каждое утро Джордж первым делом проверяет телефон. Ищет в уведомлениях именно его имя. Листает чаты и улыбается, если находит хоть одно новое сообщение. А когда общается с другими — пусть даже с друзьями — внутри всё равно держит ориентир на него. А если Дрим сейчас позвонит? А если он хотел бы записать что-нибудь вместе? Не подведу ли я его, если вдруг выйду из дома? На стримах — отдельная песня. Он краснеет в два раза сильнее, чем обычно. А фанаты — конечно же, подхватили волну. Теперь у них своя собственная «шкала красноты Джорджа», где баллы начисляются за каждую ухмылку, каждый подкат, каждое двусмысленное слово от Дрима. И это уже не просто игра. Это новый лор канала. Это часть шоу. Это… почти правда? И, честно говоря, Джордж больше всего боится, что именно почти — и делает всё это таким мучительным. Он пытается избавиться от навязчивых мыслей, разогнать туман жары в голове и груди, когда нажимает на кнопку входа в звонок. И голоса сразу накрывают его, как прохладный душ — шумные, знакомые, любимые. В них было что-то такое, что возвращало к жизни, вытаскивало из липкого жара и разбитой сонливости. — Эти черти сказали, что не приедут сегодня, — раздражённо говорит Джордж вместо приветствия. Голос у него хрипловатый, как после плохого сна и слишком долгого пребывания на солнце. — Ребята, у нас продолжается наша еженедельная рубрика «Джордж не может купить себе кондиционер», — комментирует Ник с привычным весёлым тоном, даже не отрываясь от клавиатуры. — Вы на каком сервере? — бурчит Джордж, открывая игру. — Бедварс, — отзывается Фил, с грохотом стуча по клавишам. — Но, кажется, мы отсюда быстро уйдём, если Сапнап не перестанет так безбожно играть. — Я ДЕЛАЮ ВСЁ, ЧТО МОГУ! — доносится отчаянный крик Сапнапа из динамиков. Джордж тихо усмехается, подключаясь к нужному серверу. Пока он наблюдает за игрой в ожидании следующего раунда, чат уже заметил его появление. — Я не мог смотреть на этот ужас, — внезапно в звонке появляется знакомый голос, чуть хрипловатый, уверенный, с лёгкой ленцой. — Сапнап, ты лузер, боже. Джордж вздрагивает. В груди что-то вздрагивает тоже. — Знаешь что? — тут же возмущается Ник. Их команда проигрывает, и он явно ищет, на ком сорваться. — Ты вообще подключился не ради этих слов, а потому что Джордж подключился. Мгновение тишины. А потом: — Да, это отличный повод поговорить со своим возлюбленным, — с удовольствием говорит Дрим, даже не пытаясь прикрыться иронией. На экране у Джорджа курсор дёргается. Он моргает, как будто экран стал слишком ярким. В наушниках кто-то смеётся, кто-то фыркает, кто-то делает скриншот. А Джордж просто слегка наклоняется к микрофону и говорит: — Ты как всегда — ужасен. Но голос у него мягче, чем обычно. И сам он — как будто капельку счастливее. Они врываются в следующую игру, и всё сразу превращается в привычный хаос. Ник орёт, Сапнап скидывает кого-то с моста, Фил что-то бормочет себе под нос, строя оборону, а Джордж… Джордж идёт за Дримом. — Ты точно знаешь, куда идти? — спрашивает он, заметив, что Дрим делает вид, будто у него план. — Нет. Но я выгляжу уверенно, и ты всё равно идёшь за мной, — с самодовольной ухмылкой отвечает Дрим, выпрыгивая с платформы. — Любовь — это доверие, Джордж. — Любовь — это не умирать первым, — бурчит тот, следуя за ним и — конечно — тут же падает в пустоту. Смех на весь звонок. В чате снова взрыв. — Это… было запланировано, — говорит Дрим, совершенно серьёзно. — Мы — драматическая пара. Мы любим трагедии. — Я тебя скину в реальной жизни, если ты не прекратишь, — фыркает Джордж, но губы сами расползаются в улыбке. Он даже не замечает, как начинает подыгрывать: — Хотя, знаешь, ты бы неплохо смотрелся в шекспировской пьесе. Весь такой… в рубашке, на балконе. — А ты снизу, с цветами? — мягко спрашивает Дрим. — Нет, с яйцами. Чтобы сбить тебя оттуда. Снова хохот. Кто-то из ребят кричит, что зелёная команда идёт в атаку, и все разбегаются, собирая ресурсы и судорожно строя стены. Среди всего этого веселья, в момент затишья, Джордж снова жалуется: — У меня такое ощущение, что я таю, как мороженое. Ненавижу эту жару. — Ты можешь переехать в холодильник, — с серьёзностью врача советует Ник. — Или, ну, в нормальную квартиру наконец. — Я вот подбираю, между прочим, — Джордж фыркает, — даже сайты смотрел. Просто… выбор сложный. И я ленивый. — И он всё ещё без кондиционера! — напевает Сапнап с издёвкой. — Смешно вам, да, — Джордж бурчит, — у всех есть кондиционер. Только я сижу тут, как в духовке. — Эй, между прочим, у нас тоже всё не так идеально, — вдруг вмешивается Дрим. — Наш кондиционер начал как-то странно шуметь. Ник его пару раз пнул — стало только хуже. Сегодня вообще перестал дуть. — Он пищит, как кролик на батарейках, — добавляет Ник, — и выпускает воздух температурой ада. — Так что теперь мы с тобой в одной лодке, Джордж, — со вздохом говорит Дрим. — Жаркой, душной лодке. Только без весла и с вентилятором, который шатается, как пьяный. — О, великая справедливость, наконец-то, — довольно выдыхает Джордж. — Добро пожаловать в ад. — Зато теперь мы страдаем вместе, — мягко тянет Дрим. — Романтика. Они играют уже третий раунд, когда чат вдруг начинает оживать с новой силой. Казалось бы, ничего особенного не произошло — просто Джордж в очередной раз жалуется на жару, Дрим невинно добавляет, что у них с Ником тоже сдох кондиционер… и понеслось. — ПОГОДИТЕ, ПОГОДИТЕ, ЧАТ, ЧТО ЭТО ЗА «HEAT WAVES» ВЫ ПИШЕТЕ?! — смеётся Ник, начитывая сообщения в чате. — «Sometimes all I think about is you»… оу. Джордж застывает. Секунду. Две. Потом хрипло выдыхает: — Вы такие мерзкие. Все до единого. — «Late nights in the middle of June», Джордж, ты понимаешь? — орёт Сапнап, умирая от смеха. — Это… это гениально, — с трудом выдыхает Фил. — Кондиционер ломается, жара, середина июня, оба на грани плавления… и чат просто кидает «heat waves». — Я вас ненавижу, — бормочет Джордж. Щёки у него уже пылают, как экран смерти в майнкрафте. — Буквально сгораю. — Ты сгораешь не от жары, Джорджи, а от любви, — ласково добавляет Дрим, как будто подливает бензин в пламя. Чат в полном восторге. — Вы такие тупые, — бурчит Джордж, но голос у него мягкий, почти смеющийся. И несмотря на жару, несмотря на сломанный кондиционер, несмотря на всё — в груди у него уютно. После бурного обсуждения песни и дружного хорового «Late nights in the middle of June», стрим наконец начал стихать. Фил первым зевнул, потянулся и сказал, что пора спать. Ник, что-то напевая себе под нос, закончил трансляцию с фразой: — Джордж, Дрим… не влюбляйтесь слишком громко. Нас уже не будет, никто не услышит. Звонок опустел. Они остались вдвоём. — Ты всё ещё хочешь посмотреть квартиры? — спокойно спросил Дрим. Голос у него был чуть ниже, будто не хотел вспугнуть то хрупкое, что повисло в воздухе после всей этой суеты. — Да, — кивнул Джордж, щёлкая мышкой. — У меня как раз осталась одна вкладка. Джордж только собирался открыть демонстрацию экрана, когда в наушниках вдруг заиграла мелодия. — Ты что-то включил? — удивлённо спрашивает он, узнавая первые ноты. — Ага, просто… чтоб не было так тихо, — отвечает Дрим. Голос у него невинный, но слишком уж прикидывающийся невинным. На фоне начинается песня. Джордж шумно выдыхает. — Ты издеваешься. — Я? Никогда, — звучит с усмешкой. — Просто подходящий саундтрек. Песня играет тихо, почти фоном. Но с каждой минутой, с каждым новым окном квартиры, она становится частью атмосферы. Джордж хочет пошутить, выключить, сменить тему. Но не может. Потому что странное чувство, которое уже долго сидит внутри него, сейчас только крепнет. Они продолжают болтать — сначала про квартиры, потом про то, как странно взрослеть и делать «взрослые» вещи вроде аренды, страховых и поисков подходящего кресла. Но потом разговор скатывается в ту знакомую тональность — в мягкий флирт, который уже стал для них фоном. Песня заканчивается. И… начинается сначала. Джордж это замечает. Звук уже не мешает — он, наоборот, странно вписывается в момент. «Sometimes all I think about is you…» Он откидывается в кресле, чуть поворачивает голову в сторону окна, которое не приносит ни капли прохлады, и смотрит, как на экране медленно листаются фотографии квартиры. Дрим комментирует что-то с той стороны. Говорит о кухне, о виде, о том, что с балкона видно закат. Голос у него мягкий, спокойный, почти ленивый. Словно они собираются жить вместе. И Джордж чувствует, как внутри растёт какое-то странное ощущение — не тревога, не волнение. Скорее, мягкое непонимание. Почему он продолжает так с ним разговаривать? Почему шутки Дрима не заканчиваются вместе со стримами? Почему флирт остаётся, когда камера выключена и никто не смотрит? Каждая фраза будто касается чего-то внутри него. Не грубо, не навязчиво — наоборот, очень аккуратно. Но именно это и пугает. Потому что никто раньше так не делал. Никто не был так… близко. Через монитор. Через микрофон. Через голос, который он слышит каждую ночь, как будто они делят комнату. И ещё эта песня. Она уже на повторе — второй раз? Третий? Он сбился. Джордж не помнит, как она началась. Но теперь она звучит почти на фоне сердца. «Late nights in the middle of June…» Жарко. В комнате, в груди, в голове. Жар от поломанного кондиционера и от чего-то совершенно другого, чего он раньше никогда не чувствовал. Джордж не умеет это называть. И даже не пытается. Они молчали. Не потому, что не знали, что сказать, а потому, что ничего и не нужно было. Песня всё ещё звучала, уже будто растворившись в воздухе, став частью вечера. Тишина вдруг сгустилась, стала глубже. Не неловкая, а именно насыщенная, как будто в ней происходило что-то важное. И в этой тишине, как бы между прочим, без интонации, просто — будто отпуская: — Клэй. Джордж вздрагивает. Ему не нужно переспрашивать. Не нужно уточнять. Он знает, что это — имя. Настоящее. Не ник, не маска, не голос с аватаркой. Имя. Проходит несколько секунд. И вдруг, чуть тише, мягче, как будто подтверждая: — Моё имя. Клэй. На этот раз он слышит всё. Интонацию. Вес. Доверие. И лёгкий, почти неуверенный оттенок в голосе, как будто Дрим — нет, Клэй — не до конца понимает, что только что сделал. Джордж чувствует, как у него сбивается дыхание. Он пытается что-то сказать. Что-то простое, нейтральное, как бы невзначай. И в итоге выходит: — Ого. Вау. Мы… мы прям настолько дружны. Он сразу же ненавидит, как это прозвучало. Слишком натянуто. Слишком глупо. Словно он не только не поймал момент — он его выронил, раздавил, и теперь делает вид, что всё нормально. С той стороны — короткий смешок. Не издёвка, нет. Скорее, понимание. Тихое: «я знал, что ты так скажешь». — Да, — просто отвечает Клэй. И снова тишина. Песня наконец замолкает. На этот раз не начинается снова. Тишина кажется глухой, странной. Джордж всё ещё смотрит на фотографии квартиры, хотя экран давно потускнел, и внимание рассеялось. Он никуда не нажимает. Просто сидит, слушает дыхание в наушниках, чувствует — буквально физически — ту границу, на которую они сегодня вышли. И тут, будто резко выдохнув напряжение, Дрим усмехается: — Ну, если ты выберешь эту квартиру, надеюсь, там хватит места для хорошего кондиционера. Или для ещё одного мученика жары — вдруг у нас мода такая пошла. Шутка. Лёгкая. Дурацкая. Но именно она возвращает Джорджа обратно — в их привычный безопасный ритм. Там, где чувства прячутся под фразами, где голос — это всё, что у них есть. Пауза. Потом Клэй добавляет: — Блин, Джордж… у тебя же ночь глубокая, да? Мгновенно, будто вспомнив. — Ты должен спать. Ты и так… ты сегодня слишком много думаешь, я чувствую. Джордж не отвечает. Он только хмыкает, едва слышно, и выключает демонстрацию экрана. На другом конце — короткий, почти невидимый вздох. И звонок гаснет. Просто. Молча. Как будто ничего не произошло. Но Джордж знает — всё произошло. Теперь в комнате стало тише. Горячее. Реальнее. Он ложится. Закрывает глаза. А внутри — только одно имя, которое будто прикасалось к нему пальцами сквозь экран. Клэй. Джордж лежит на спине, уставившись в потемневший потолок, где медленно вращается тень от вентилятора. Воздух в комнате тяжёлый, словно застыл между прошлым и будущим, не зная, как дышать. Одеяло давно сброшено на край кровати, подушка — влажная от жары, шея липнет к наволочке. Но никакая физическая неудобность не сравнится с тем, что происходит у него в голове. Он пытался уснуть. Закрывал глаза. Переворачивался с боку на бок. Даже пытался представить, что всё, что произошло за последние два часа, — просто плод воображения, переутомления, жажды. Но внутри не отпускало — где-то глубоко, не словом, не мыслью, а чем-то телесным и живым, будто в груди поселилось эхо. Клэй. Он не повторяет это имя вслух. Но оно живёт между вдохами. Между ударами сердца. Между строчками той песни, которую он всё ещё слышит где-то на фоне — то ли в голове, то ли в комнате. Имя, такое простое, но прозвучавшее так, как будто это не просто факт, а нечто большее. Тайна, переданная из рук в руки. Доверие, заключённое в четырёх буквах. Он думал, что знает Дрима. Он думал, что уже привык. К шуткам, к голосу, к прикосновениям слов через экран. Но с этим именем пришло осознание: всё было глубже, чем он позволял себе признать. Он не влюблялся. Никогда. Ему казалось, что он слишком закрыт для этого, слишком рационален, слишком скептичен. Но теперь он лежит в тёмной комнате, приникая к каждому воспоминанию их диалога, к каждому оттенку голоса, к каждому полунамёку — и понимает, что давно уже влип. Глубоко, бесповоротно, неуклюже и по-настоящему. Это случилось не сейчас. Не в тот момент, когда прозвучало имя. А раньше. Где-то между голосовыми посреди ночи и стримами, где все смеялись, а он невольно тянулся к тому, кто всегда был рядом. Теперь всё по-другому. Дрим — больше не просто ник. Не просто голос. Он стал живым, настоящим. У него есть имя. И оно — внутри Джорджа. Он не знает, как с этим жить. Не знает, куда деть это чувство, это нежеланное, неуправляемое, почти пугающее нечто. Но точно знает одно: назад уже не получится. Он слишком далеко зашёл. Слишком глубоко. В него. В Клэя.