from past to present

♮♮♮ В жизни До Кёнсу не было ничего объективно определённого. Каждый раз перед тем, как ему удавалось унять нервную и слегка истеричную, не совсем обоснованную дрожь во всём своём теле и с невероятным усилием над собой перешагнуть порог собственной квартиры, он слышал всегда нежный, но слегка хриплый низкий голос возле своего уха. "Су, успокойся, всё хорошо", - убеждал он, и Кёнсу внезапно даже для себя непозволительно смелел и делал один робкий, но в то же время уверенный шаг. Этот голос помогал ему выжить. Помогал спастись от той пропасти, глубина которой измерялась дрожащими конечностями и невероятно быстрым ритмом пульса, что отделяла его от всего окружающего мира. Нет. На самом деле, всё было совсем не так. Каждый раз перед тем, как Кёнсу удавалось побороть собственные страхи и успокоить нервно дрожащие пальцы и колени, перед тем, как он, наконец, решался позволить себе добровольно ступить за тонкую грань между спокойствием и маниакальной невразумительной истерией, Ким Джонин говорил ему: "Су, успокойся, всё хорошо". Ким Джонин помогал ему выжить. И, на самом деле, Кёнсу не слышал этого его уверения вживую уже больше месяца. Выходит, воспоминания и самовнушение теперь помогали ему выжить. Но ведь именно воспоминания были его страхами, его дрожью, его личной трясиной и ловушкой, не дающей спокойно выходить из дома. Всё всегда заканчивалось нелепым самокопанием и невероятно противоречивыми рассуждениями. В жизни До Кёнсу действительно не было ничего определённого. Разве что Джонин был чем-то по-настоящему постоянным и внушающим если не бесконечное доверие, то мнимое и временное спокойствие. И Кёнсу казалось, что вряд ли может быть нечто более страшное, чем вероятность лишиться его, потерять единственную в своей жизни уверенность и стабильность. - Кай, - совсем тихо сказал Кёнсу, проводя пальцами по заставке на экране своего телефона. Та ещё несколько секунд горела и буквально сверкала их совместной фотографией – один из немногих случаев, когда они находились так непозволительно близко друг к другу – а потом погасла, и Кёнсу разочарованно кинул телефон на кровать, резко вставая с неё. – Надо что-то делать. В этот раз он почти не замялся на пороге. ♮ "Voise" поздним вечером всегда представлял собой сочетание всего чрезмерного. Слишком шумно, нестерпимо жарко, чересчур тесно – само воплощение слова безрассудство. Всё тонуло в пьяных воплях и потоках адреналина, которые лились в звучащей здесь слишком откровенной музыке. Кёнсу никогда не любил это место вечером, и заставить его придти сюда в это время мог только Джонин. Собственно, он делал это каждую субботу, потому что по субботам здесь выступала его любимая местная группа. Он должен был быть здесь и сегодня. И Кёнсу с трудом, но отыскал его в оживлённой толпе. Было так сложно концентрироваться на поисках и одновременно бороться со стучащим в висках пульсом, с подкашивающимися ногами, но он должен был с этим справиться. Ради Джонина, ради всех тех лет, что он пытался доказать ему, что в людях нет ничего настолько страшного, чтобы так панически их бояться. Но, так или иначе, Кёнсу не был с этим согласен даже сейчас. Но Джонин более чем заслужил того, чтобы Кёнсу ради него на время переборол себя. Он совсем легко коснулся его плеча, нервно улыбаясь и рассматривая почти с упоением кожаную жилетку, под которой ничего не было. Ему показалось, что Кай и не заметит, что его неловкое касание затеряется во всей этой жуткой тесноте, но тот резко обернулся, и Кёнсу улыбнулся ему, смотря прямо в глаза и читая в его взгляде нечто вроде радости и неуверенности одновременно. - Мы можем поговорить? – прокричал Кёнсу, и Джонин кивнул в сторону выхода. Кёнсу будто стало легче дышать, когда они оказались на тускло освещённой улице. Ветер был уже по-осеннему холодный, и Кёнсу замерзал в своей серой толстовке, но Каю в одной жилетке, вероятно, было гораздо холоднее, пусть он и не подавал вида. Они отошли подальше от клуба, и звуки музыки больше не сдерживали напряжённой тишины между ними, Кёнсу опустил голову и слишком увлёкся ощущением легкого покалывания на своей ладони, оставшегося после прикосновения к Каю. Это была не привычная неприязнь, это было незнакомое, но довольно приятное тепло. Кай был единственным, к кому было приятно прикасаться, и это казалось Кёнсу странным. - Я слушаю, Су – сказал Кай, резко остановившись, но так и не повернувшись лицом. - Ты сказал, что мне бессмысленно извиняться, и я понимаю, что словами уже ничего не решить, но я не могу без тебя, - Джонин сделал одно резкое движение, развернулся и посмотрел на Кёнсу так, что ему захотелось как можно быстрее закончить этот заговор. У Кая всегда были слишком красноречивые глаза. – Что я могу сделать? Кёнсу крепко сжимал кулаки, и неровно подстриженные ногти ощутимо впивались в кожу, но даже это не могло привести его в чувство и успокоить. - Ты знаешь что, - тихо сказал Джонин и подошёл ближе, но Кёнсу этого не заметил. Ему стало ещё холоднее, но вряд ли в этом можно было полностью обвинить погоду, его будто било ознобом изнутри. Страх. Жидкий и какой-то даже тягучий, заполняющий своим вязким льдом каждую клеточку тела. – Ты не можешь бояться того, чего никогда не пробовал, Су. - Могу, - всё-таки возразил Кёнсу и поднял взгляд; Кай смотрел на него мягко, и Кёнсу показалось, что стало чуточку теплее. – А что насчёт тебя? Ты ведь не можешь знать, чего ждать от того, чего не пробовал. - Я просто слишком сильно хочу сделать это с тобой, - Кай стал ещё на пару шагов ближе, и Кёнсу тут же начал дрожать, и дело снова было не в холоде, дело было в панике, но он заставил себя стоять на месте. – Чтобы мы узнали вместе. Кай замер, Кёнсу медлил. И ему казалось, что он слышит, как секунды становятся прошлым, пока он пытается спокойно выдохнуть. Но у него всё равно не выходило ничего кроме сдавленных и нервных вдохов. - Действительно обидно то, что ты не доверяешь даже мне, - снова заговорил Кай, совсем неощутимо прикасаясь пальцами к щеке Кёнсу. Того затрясло ещё сильнее, но он лишь крепче сжал кулаки, пытаясь держаться, стараясь не выпустить из себя все свои страхи и не оттолкнуть Кая. Снова. – И вряд ли есть смысл что-то продолжать, если даже после стольких лет ты всё равно мне не веришь. Эти слова стали своеобразным катализатором. Кёнсу сдался. Пусть он всё ещё продолжал ощущать то, как слабеют его ноги, пусть ему всё ещё было страшно и нестерпимо хотелось бежать, Кай был гораздо важнее. Более того, за Джонина можно было держаться, чтобы не упасть. Кёнсу положил свою руку поверх его и сам сделал шаг навстречу. Голова кружилась, ноги подкашивались, а сердце билось так, что ему казалось, будто его слышно в радиусе нескольких метров. Он не был способен на большее, и Кай это понял. Его следующие движения были слишком медленными, как казалось Кёнсу, всё казалось расфокусированным и будто кадрированным. Джонин совсем легко поцеловал его в щеку, а потом посмотрел в глаза, и, видимо, почувствовал то, как Кёнсу трясёт, поэтому нахмурился и хотел уже было отстраниться, но Кёнсу удержал его неожиданно даже для себя, крепче схватив за руку и почти отчаянно прижавшись к его губам. Это было счастье с примесью паники и неразбавленного страха; Кёнсу непрерывно дрожал, будто его било лихорадкой, и в его голове не осталось больше ничего, кроме ощущения этих мелких и частых подрагиваний его тела. Но для Джонина всё было по-другому. Для него это было самой яркой личной победой. Пусть их поцелуй не продлился дольше двадцати секунд, пусть это было лишь обречённое соприкосновение губ, не переходящее рамки и проведённые между ними границы, но это было большее, что мог позволить себе Кёнсу. И, кажется, они понимали это оба. - Мне нравится то, как ты извиняешься, - отстранившись и прервав любой тактильный контакт, с легкой усмешкой сказал Кай. – Но не вздумай больше бить меня. ♮ Их последняя репетиция перед выступлением прошла как-то на удивление спокойно, разве что Чанёль упрекал всех в излишнем равнодушии. Как-то само собой появилось короткое и не особо ёмкое, но вполне удобное название, и теперь они, оживлённо разговаривая, шли по освещенной ночными фонарями улице. - Вы можете себе представить то, как зал будет кричать EXO? – спросил Чанёль, и Бекхён с Тао переглянулись и закричали их новоиспечённое название на всю улицу. И они продолжали это делать, пока все остальные не присоединились к ним. - Это будет круто, - подытожил Бекхён, и махнул аккуратно уложенной бордовой чёлкой. В тот момент, когда Сэхун понял, что снова остался наедине с Кёнсу и Каем, он был слишком увлечён осознанием того, что концерт состоится уже завтра, поэтому не до конца ощутил, что больше между ними троими нет той давяще - напряжённой атмосферы, что так сильно его угнетала. Но будто взамен он слишком отчётливо почувствовал себя лишним, хотя всё равно решил промолчать. Он просто поправил оба ремня от чехла на своих плечах и тяжело выдохнул, в то время как внутри него что-то безнадежно оборвалось. - Сэ, до завтра, - сказал Кай и улыбнулся, Кёнсу помахал ему рукой и уже успел отвернуться и сделать пару шагов в обратную сторону, но Кай закусил нижнюю губу, всё ещё не двигаясь с места. – Ну, улыбнись, всё хорошо. Кёнсу замер, Сэхун успел заметить то, как напряглись его плечи. Он обернулся, и Сэхун тут же опустил голову, прячась от его пронзительного взгляда. - Пока, - сказал Сэхун и пошел гораздо быстрее, нежели следовало. Хотя он все равно успел услышать то, как Кёнсу сказал: "Если ты будешь всем подряд говорить, что всё хорошо, то эта фраза для меня потеряет своё значение". В этот вечер в неприглядной квартире Сэхуна воцарилась такая тишина, что было слышно не только магистраль под окнами, но и, казалось, одиночество стало осязаемым в этой беззвучной коробке. Сэхун разбавил этот своеобразный вакуум тем, что попытался подобрать на басу ритм для мелодии из своего сна. Безрезультатно, к слову. В этот вечер ничего больше не мешало его воспоминаниям полностью завладеть им. В эту ночь Сэхун впервые услышал свой надрывный голос, кричащий отчаянное "Лухан" где-то около трёх утра. Всё остальное время до самого рассвета он думал о том, как Кай вообще мог терпеть это? ♮ Было темно и душно, они стояли за кулисами, и напряжение буквально висело в воздухе. Хотя Сэхун всё равно мог даже в таком полумраке различить чуть-чуть наигранную и немного неестественную, но счастливую улыбку Чанёля, Бекхёна, нетерпеливо поправляющего ему чёрную кожаную куртку, Кая, что-то шептавшего около уха Кёнсу, и Тао, истерично дергающего ремень своей гитары. Впрочем, всё это стало лишь мелочными переживаниями в том момент, когда они оказались на сцене, и их встретили оживлённые аплодисменты. Их первые аплодисменты. Сэхуну показалось, что в одно мгновение они перестали быть сами по себе, здесь, на сцене, в неясном свете прожекторных ламп не могло быть почти никакой индивидуальности, не было кого-то одного, здесь они могли быть только все вместе. И в тот момент, когда пальцы Сэхуна коснулись струн, он окончательно перестал быть собой, и осталась только музыка, только надрывный и всё ещё иногда предательски фальшивящий голос. - Я ничего так и не понял, но хлопали они громко, - уже после концерта сказал Чанёль, когда они уже так привычно шли домой по темноте. Сэхуну казалось, что вряд ли он когда-нибудь сможет жить без этого всего. Без всех них. - А вот тебе стоит меньше своими огромными ушами хлопать, глядишь, за всем успевать начнешь, - засмеялся Бекхён, и предусмотрительно повернулся к Чанёлю лицом и спиной к направлению движения. - Я просто буду игнорировать тебя, - Чанёль закатил глаза, а Бекхён заразительно засмеялся, вновь ровняясь с ним и закидывая тому руку на плечи. Сэхун подумал, что вполне можно не замечать того, что Кай не сказал ему сегодня ничего кроме стандартного приветствия. Но вот не замечать острую боль в груди от этого было невозможно. Они же обещали помочь друг другу, тогда какого чёрта Джонин улыбается рядом с Кёнсу, и у него всё в порядке, пока Сэхун застрял в невероятном одиночестве и воспоминаниях? ♮ Старое потрёпанное радио в одиночной палате главной городской больницы Пекина говорило что-то о погоде и ожидаемых осадках, но слова разбивались о побеленные бетонные стены, не достигая ни одних ушей. Жесткая кровать освещалась лучами солнца, а единственный пациент старательно избегал их, повернувшись спиной к окну и закрывшись с головой одеялом. В его красных и по-своему величественных Monster Beats пел Клаус Майне, и вряд ли девушка, рассказывающая про атмосферное давление, была способна так аккуратно и проникновенно брать верхние ноты. Но это чёртово радио работало целыми днями, дабы пациентам не было слишком тоскливо. Внезапно дверь в палату открылась, и болезненно бледный и чересчур хрупкий юноша резко сел на кровати, стягивая наушники на шею. - Эй, как ты? – спросил вошедший и обворожительно улыбнулся, демонстрируя ямочку не щеке. - Син! – воскликнул парень и подскочил с кровати, тут же подбегая к посетителю и крепко его обнимая; почти белоснежная больничная одежда так разительно отличалась от тёмного джинсового костюма. - А мне сказали, что завтра тебя выписывают, Лу, - парень отстранился и ярко улыбнулся. - Да неужели свобода?