from past to present

♮♮♮ Когда декабрь внезапно ударил первым робким снегом, Сэхуну показалось, что вся его совершенно мнимая и, казалось бы, уже полностью оформленная новая жизнь утекает сквозь пальцы или, может, стекает с его лица мелкими и почти колючими каплями, оставленными хрупкими снежинками. Лухан больше не снился, и это радовало строго пропорционально тому, насколько огорчало. Всё-таки это, так или иначе, полностью вычёркивало его из повседневности и вообще из существования, и даже если у Сэхуна всегда были воспоминания, он не собирался в них окунаться. Их репетиции превратились в полигон невысказанных обид и сомнений. Кёнсу безбожно фальшивил и вечно находился будто где-то очень далеко от реального своего расположения; его глаза были пустыми, хоть и до краёв наполненными чем-то похожим на глубоко прячущиеся переживания. Ритм их песен держался каким-то чудом или провидением, потому что Кая, кажется, совершенно это не заботило. Более того, он будто растворился где-то в начале октября и дал знать о себе только с первым серьёзным похолоданием, поэтому вся ритм-секция держалась только на хрупких басовых струнах и Сэхуне, который начинал терять терпение и ему просто хотелось объяснить всем, что нужно отделять работу от собственных переживаний. Но пока он молчал, потому что больше всего его злил Джонин, и он на самом деле слишком сильно переживал за него. Где-то в двадцатых числах Сэхун ощутил себя каким-то неполноценным. В целом и в частности у него не было ничего, кроме съёмной квартиры, сомнительной работы и кучи абсолютно бесполезных мыслей. Но страшнее всего было то, что ему совершенно не за кого было цепляться в этой новой, как ему казалось, жизни. - Чем ты вообще питаешься? – спросил его Джонин в пятницу, когда искусственное освещение бегало по тесной кухне и причудливо играло на смуглой коже Кая. - Я редко ем дома, - Сэхун постарался мягко улыбнуться, но Джонин не давал о себе знать в течение почти месяца и не отвечал на звонки, а потом просто позвонил Чанёлю и собрал всех на репетицию, поэтому Сэхун действительно злился на него, в общем, дружелюбной улыбка не вышла. – Но зато у меня всегда есть кофе. Тот самый, отвратительный. Сэхун давил на чувства. Он прекрасно знал каждую черту характера Кая, потому что тот всегда был как открытая книга. Совестливость была его самой яркой особенностью. - Мне нужно было подумать, ладно? – сказал Кай, мило морщась. На этот раз Сэхун уже не смог сдержать радости от того, что Джонин всё-таки так или иначе, но оставался с ним, ведь Сэхун всегда был человеком, слишком отчаянно нуждавшемся в ком-то. Их разделял круглый маленький стол, и руки Кая были сложены на бежевой поверхности в замочек, который постоянно нервно шевелился, в то время как Сэхун грел замерзшие пальцы в карманах домашних штанов. - И что ты надумал? – Сэхун наклонил голову, и тёмные волосы Кая с этого ракурса, казалось, заиграли другими оттенками. - Надумал, что мы с тобой - два дебила, ищущие мнимое счастье рядом не с теми людьми, - Джонин закусил нижнюю губу, когда губы Сэхуна саркастично изогнулись. - Серьёзно? А был ли ты счастлив с ним? О каком счастье ты говоришь, если весь твой вид более чем красноречиво доказывал обратное? – Сэхун, казалось, на мгновение задумался, но он всего лишь сомневался в том, стоило ли ему продолжать. – Ты бы даже не посмотрел в мою сторону, если бы был счастлив с Кёнсу. Поэтому не смеши меня разговорами о счастье. Джонину показалось, что слово "счастье" в рассуждении Сэхуна употреблялось чересчур частотно, но от этого оно казалось совершенно глупым и наивным. Может быть, он был прав, вполне возможно, что не было в их отношениях вообще такого понятия, как счастье. Была лишь вечная борьба против каких-то совсем недоступных пониманию Джонина внутренних противоречий Кёнсу. Но, кажется, Сэхун больше делал акцент не на Кёнсу или на их с Каем отношениях, а на себе. - Не правда, - совсем тихо прошептал Джонин, - ты бы мне всё равно понравился. Сэхун снова саркастично ухмыльнулся, и Джонин отметил его какой-то совсем обречённый вид: наигранно-идеальная причёска и тонкие предплечья почти несовместимо сочетались с мелкой дрожью всего тела, и Каю захотелось заставить Сэхуна одеться, потому что действительно было прохладно. Сам Сэхун подумал о том, что если бы Лухан был с ним, то он бы точно не обратил внимания на Джонина больше, чем на хорошего друга. И именно это действительно пугало и заставляло дрожать. ♮ Кёнсу совершенно перестал замечать людей вокруг. Если раньше он слишком остро реагировал на любое постороннее присутствие, то теперь он был чересчур занят собственными мыслями для того, чтобы обращать внимание на мимолётных прохожих. Это казалось бы ему странным, если бы он это замечал, но, кажется, он возвращался к реальности только тогда, когда открывал дверь музыкального магазина и видел дружелюбную улыбку Лухана. Этот парень казался ему действительно сложной комбинацией качеств; он будто всегда был счастлив и одновременно полностью разбит и сломлен. Казалось, он прятал за всеми своими улыбками нечто больше напоминающее обречённость, нежели жизнерадостность. Это была среда, конец декабря, то время, когда всё вокруг застывает в ожидании праздника и обновлений. Кёнсу резко распахнул дверь и буквально замер на пороге, потому что Лухан, закрыв глаза, играл "Лакримозу" на новом и действительно дорогом синтезаторе. Ноты из-под его ловких тонких пальцев вылетали какие-то даже более грустные и тяжёлые, нежели в звучании оригинала. Кёнсу показалось, что выражение "я слушал его" является слишком неправильным, это больше напоминало ему "я чувствовал всё, что он пытался донести". - Я могу тебя спросить о кое-чём личном? – спросил Лухан в конце смены, когда Кёнсу аккуратно раскладывал медиаторы в коробочке, а сам Лу внимательно рассматривал его лицо, облокотившись на прилавок. - Да, наверно, - ответил Кёнсу, скромно улыбаясь. Лухан производил какое-то чересчур противоречивое впечатление: ему хотелось доверять всё самое сокровенное, потому что его глубокий понимающий взгляд действительно располагал к себе, но в то же время Лухан иногда казался слишком потерянным, что наводило на мысли о его некоторой ограниченности. Будто его мир существовал только в пределах его наблюдений, и, следовательно, он не был способен слушать. - Чего именно ты боишься? – тихо начал Лухан, и Кёнсу замер в ожидании. – Я имею в виду, что ты думаешь случится,если кто-нибудь нарушит твоё личное пространство? Кёнсу задумался с присущей себе долей самоанализа, но Лухан смотрел так, будто ждал незамедлительного ответа, чтобы у Кёнсу не было времени на придумывание себе оправданий, поэтому он лишь выдохнул, будто сдаваясь под проникновенным взглядом. - Боли, наверно. Я боюсь, что это будет больно, - голос был на удивление ровный и какой-то чересчур однотонный, будто за всей этой фразой не пряталось нечто такое, что было способно превратить жизнерадостного ребёнка в разочарованную смесь костей и плоти. Кёнсу замолк, пока Лухан хмурил брови и размышлял. - Некоторые люди прикасаются не для того, чтобы сделать больно, а для того, чтобы успокоить боль. В этот вечер Кёнсу впервые задумался над тем, что же именно его так пугает в прикосновениях и людях, ведь в целом он волне был способен обезопасить себя. ♮ На следующей неделе, после того, как всепоглощающее чувство праздника больше не окутывало пеленой несбывшихся мечтаний, Кёнсу решился позвонить Джонину. Впервые за несколько месяцев. Но, на самом деле, это не было большой проблемой, потому что сам Кай также не пытался найти общения. Джонин не ответил и не перезвонил, а Кёнсу показалось, что мир перевернулся с ног на голову и будто потерял смысл. В этот вечер Кёнсу впервые увидел то, как Лухан курит. Нет, не было в этом ни присущего самому действию шарма, ни каких-либо завораживающе-причудливых комбинаций из сигаретного дыма. Было лишь полое одиночество, скрывающееся за каждым чересчур резким выходом, и абсолютно пустые, потерявшие всю свою жизнерадостность глаза. Лухан казался слишком хрупким, он стоял в одной чёрной кофте у запасного служебного выхода, и его замерзшие и покрасневшие пальцы так эффектно контрастировали с пепельными волосами. - Простынешь, - сказал Кёнсу и для убедительности коснулся плеча Лухана, тот перевёл на него почти безразличный, но удивленный взгляд, и Кёнсу попытался улыбнуться. Но даже это жалкое подобие улыбки сошло с его лица, когда губы Лухана изобразили нечто граничащее между насмешкой и обречённой безысходностью. - Да плевать как-то. ♮ - Думаешь, это хорошая идея? – спросил Сэхун, когда Кай тащил его за руку по заснеженной вечерней улице. Фонари освещали падающие снежинки, а слегка легкомысленные куртки, на самом деле, не спасали от холода, но они слишком быстро шли для того, чтобы успеть замёрзнуть. - Нет, она отвратительная. Но тебе нужны струны, а я хочу увидеть Кёнсу. Сэхун молчал, пока они оставляли следы на ещё нетронутом снегу. И он оторвал глаза от их сплетённых пальцев только тогда, когда Джонин открыл дверь и мягко освободил свою ладонь. Почему-то это оказалось чуть больнее, нежели он себе представлял. Джонин заметно замедлил шаг, а Кёнсу всё ещё не обращал на них внимания, слишком погрузившись в записывание чего-то недоступного взгляду. Сэхун улыбнулся где-то на грани между добродушной подколкой и едким замечанием. И, кажется, Кёнсу услышал его смешок, потому что оторвал свой взгляд от листов и поднял его на Кая, который в этот момент просто замер, неловко улыбаясь. - Привет, Су, - скромно начал он, - Как дела? - Идиот, - отметил Сэхун и закатил глаза, а потом отошёл к стеллажу с гитарами, решив дать им некоторое личное пространство. - Кённи, а на складе тоже не осталось! – внезапно раздался мягкий и почему-то знакомый голос за спиной Сэхуна, и он обернулся. Взгляд пробежался по светлым джинсам, красной форменной футболке, чётким, но мягким чертам лица, замер у шрама под нижней губой и совсем потерялся в светло-коричневых слегка болезненных глазах. Дыхание тут же сбилось, сердце, казалось, колотилось о ребра, пока Сэхун пытался собрать частички образа в некое подобие единства и выдавить из себя имя этого сочетания. - Лухан?