from past to present

♮♮♮ На самом деле, у Сэхуна не было ни одного связного предложения, которое он бы хотел сказать Лухану. Может быть, всё дело было в том, что он совсем отвык от него: от его неизменно-болезненного взгляда, от совершенно неестественной, но извечной улыбки. Они шли в тишине, разбавляемой разве что визгом шин и редкими отголосками чужих разговоров. Снег между ними создавал нечто вроде третьего измерения, падая ровно и размеренно, словно кто-то выделял определённые порции снежинок на каждый их шаг. - Это не похоже на разговор, – в так свойственной себе саркастичной манере сказал Лухан и пнул носком кроссовка снежную пыль. - Я знаю, - ответил Сэхун, нервно сжимая кулаки в карманах куртки, - просто… ты такой странный, в курсе? Лухан резко повернул голову с застывшим на лице невинным удивлением, которое всегда скручивало Сэхуну все внутренние органы. Он никогда не понимал, как такое вечно милое и красивое лицо может сочетаться со всеми теми мыслями, что были присущи Лухану. В них не было и намёка на подобную безгрешность. - Нет, не в курсе, - просто заключил Лухан и криво улыбнулся; его шрам под нижней губой причудливо растянулся, и Сэхуну это зрелище показалось даже жутким: улыбка через силу никогда не может выглядеть достаточно естественно, даже если появляется на таком идеальном лице, как у Лухана. – Просветишь? Сэхун лишь кивнул, и через двадцать минут они уже стряхивали с себя снег, стоя на пороге квартиры Сэхуна. На самом деле, это совсем не входило в его планы, но, кажется, было слишком холодно для того, чтобы вести какие-либо разговоры на улице. Расшнуровывая промокшие кеды, Сэхун разом выдал всю порцию своего негодования, упрекая Лухана в необоснованности его поступков, на что тот лишь ухмыльнулся и ответил, что это всё равно не делает его странным. После этого тема сошла на нет, и Сэхуну оставалось лишь слушать беззлобные упрёки Лухана по поводу обшарпанных обоев и тесной кухни. - Это постмодерн, - попытался защититься Сэхун, когда Лухан слишком по-хозяйски залез с ногами на скрипящую кровать и тут же залился смехом, говоря что-то о неудобстве занятий сексом на таком старом дерьме. Это была та сторона Лухана, которая могла только раздражать: он преднамеренно обличал все недостатки, высказывая их самыми прямыми словами. И Сэхуну захотелось ответить, что никто не жаловался, подразумевая одного единственного Джонина, но сдержал себя, потому знал, что Лухан тут же поймёт, что это был вовсе не бессмысленный трёп в попытке защитить своё достоинство, а вполне реальный факт, даже если промолчит. С этого не хотелось начинать и так никак не вяжущийся разговор. - Скорее постмодерный асбест. У тебя всё всегда так: недоделано, - Сэхун подумал, что совсем забыл о том, что, конечно же, у Лухана на всё всегда было своё мнение. В конце концов они нашли некое подобие компромисса, когда Сэхун уселся рядом с Луханом на кровать и спросил о том, чем он жил всё это время. Это был недолгий рассказ об очередях в больницах, о белых стенах и долгом, но даже радостном путешествии маршрутом Пекин-Сеул-Пусан. - Знаешь, твоя мама была рада меня видеть, - подвёл итог Лухан, и Сэхун нахмурился. – Она скучает по тебе. Сэхуну показалось, что он начинает заново к этому привыкать: к облачению всего того, о чём совершенно не хочется думать. Поэтому он решил переменить тему в то русло, в котором Лухану будет не так уютно. - А что насчёт тебя? Ты искал меня, потому что скучал? Лухан закусил нижнюю губу, но взгляд не отвёл, и они просто несколько долгих секунд смотрели друг другу в глаза, пока Лухан не опустил свою ладонь на руку Сэхуна - Не совсем так, - полушёпотом сказал он, и Сэхун задрожал, когда тонкие пальцы Лухана провели чуть выше к локтю. Медленно и даже дразнящее. Он действительно пожалел, что не надел ничего с более длинным рукавом, потому что чёрная футболка не могла спасти от этой дрожи. Приятной, что нельзя было не отметить. - Лу! – отчаянно сорвалось с губ Сэхуна, и он даже сам услышал, как бешено бьется его сердце. Это было так, как перечитывать любимую книгу; любимый сюжет вызывает ворох чувств, и всё заостряется на кончиках букв. Всё заострялось на подушечках пальцев Лухана, которые поднялись выше и замерли на щеке Сэхуна. Лухан не улыбался, и его спокойное выражение лица было идеальным и таким естественным. Сэхуну казалось, что он даже забыл, как правильно делать вдохи, потому что воспоминания стали слишком осязаемыми. Это была та грань, когда прошлое стирается и перестаёт иметь всё своё значение, потому что вот оно: здесь и сейчас. - Тихо. Ты всё равно не знаешь, что сказать, - прошептал Лухан, всё ещё пытаясь сохранить между ними искорки напряжения. Сэхун уловил в его глазах нечто определённо не вяжущееся со всей это ситуацией: нечто похожее на пронизывающее разочарование и внутренний холод. Лухан поцеловал его, и Сэхун задрожал ещё сильнее. У Лухана были обветренные губы, и они касались настолько отчаянно, будто от Сэхуна зависела вся жизнь. Рука с его щеки скользнула в волосы, слегка сжимая, и Сэхун не смог сопротивляться. Он не отвечал, но и не отталкивал. Лухан оставлял мягкие следы на губах Сэхуна, поочерёдно обхватывая их губами и почти невесомо скользя языком. Сэхуну казалось, что этот поцелуй был чем-то больше похожим на возобновление отношений на той стадии, когда кажется, что всё уже кончено, нежели на внезапный порыв всё ещё тлеющей симпатии. Возможно, это было просто отголоском их разлуки. - Я искал тебя, потому что ты - часть моей жизни, - сказал Лухан, отстранившись, но всё ещё держа руку в волосах и перебирая пряди. - Я не скучал, я … умирал, кажется. ♮ Остаток зимы пролетел с болезненным замедлением от понедельника к пятнице и бешеной скоростью между субботой и воскресеньем. Лухан больше был похож на мимолётное видение, растворяющееся с рассветом и гаснущее с первыми лучами солнца, чем на того человека, от которого зависело душевное равновесие. Но, на самом деле, всё было гораздо сложнее, потому что если бы Лухан продолжал оставаться бредовым сном, Сэхуну не было бы так нестерпимо больно. Лухан определённо изменился, и в нём, кажется, совсем не осталось ничего из того, что помнил Сэхун. Это походило на то, как восстанавливают утерянные детали артефактов или недостающие истории из недописанных книг. Лухан казался отстраненной непосредственностью, и ни одни из них так и не обозначил рамки дозволенности их теперешнего положения. Сэхуну казалось, что он сходит с ума, потому что Лухан был мастером усложнять ему жизнь, но Сэхун, кажется, был мазохистом, раз его так отчаянно к нему тянуло. Сэхун спасался репетициями. Джонин продолжал улыбаться ему своей фирменной улыбкой, и всё снова становилось хорошо, потому что Кай умел быть его укрытием. Но даже это изменилось тогда, когда где-то между февралём и мартом Кёнсу завёл за руку Лухана в их студию и сказал: "Ребят, это Лухан. Он мне сегодня поможет". "Кёнсу – наивная простота", подумал Сэхун, смотря на то, как сжались в кулаки руки Джонина, и как он свёл брови: Кёнсу до сих пор держал Лухана за руку. И Сэхун не знал, что ему хотелось сделать больше: двинуть Лухану или пойти обнять Кая. Кажется, эффект был бы одинаковый. Лухан что-то исправлял в нотах Кёнсу, и они между песнями перекидывались аккордами и спорили о тональностях. Сэхун вспомнил о всей той скрупулезности, с которой Лухан подходил к написанию музыки, и, на самом деле, Лухан действительно был полезен, потому что никто из них не обладал должным образованием. Лухан же слишком любил ноты, чтобы допустить весь тот бардак, что творился в их репертуаре. - Какое-то музыкальное безумие, - сказал Лухан, стирая пару трезвучий, Кёнсу засмеялся в ответ, и они снова что-то исправили. А после репетиции Джонин тихо попросил Сэхуна задержаться, и тому пришлось нарочито долго зачехлять свой бас, а Каю делать вид, что поправляет расположение "тарелок", и было даже не важно, что этим в конце репетиции можно было и не заниматься. Все вышли, и Сэхун оказался прижатым к стене, чехол с гитарой выпал из его рук, когда Кай настойчиво поцеловал его. Грубый звук удара и возмущённого перезвона струн создал между ними странное ощущение чего-то неправильного, но Сэхун всё равно поддался, слегка приоткрыл рот и позволил языку Джонина сводить его с ума резкими действиями. - Никогда больше не смотри на него так, - тяжело дыша, сказал Джонин, когда отстранился и уткнулся Сэхуну в плечо. Сэхун мягко обнял его, прижимая к себе. - Да ты эгоист, оказывается. Я вот, например, поражаюсь, как в Кёнсу до сих пор дырок нет после твоих гляделок. Кай слабо стукнул его в плечо и прижался ещё ближе. Но они резко отпрянули друг от друга, когда услышали чей-то тактично-наигранный кашель. - Бедный Кённи, - безэмоционально сказал Лухан, перемещая взгляд с одного на другого. Ну конечно это был чёртов Лухан, который выглядел как герой второсортной манги в этом чёрном кашемировом пальто и с идеально уложенными пепельным волосами. Джонин наградил его уничижительным взглядом, на который тот только рассмеялся. - О себе лучше думай, придурок, - резко сказал Джонин и буквально вылетел из студии. То, как смотрел на Сэхуна Лухан, было подобно качественному удару в солнечное сплетение. Но Лухан, так или иначе, оставил между ними лишь безмолвное напряжение, даже несмотря на то, что его взгляд (покрасневшие склеры, бегающие зрачки и разочарованная злость) всё равно был громче любых обвинений. Джонин догнал Кёнсу уже тогда, когда было слишком поздно. Он не стал делать резких движений вроде хватаний за руку и тому подобное, потому что Кёнсу вряд ли бы это оценил. Поэтому Кай рассматривал его быстро удаляющуюся спину и радовался уже тому, что Кёнсу не бежал. Джонину было холодно, потому что он даже не мог застегнуть свою куртку, но от пустого и непроницаемого выражения лица Кёнсу стало ещё холоднее. - Я знаю, что ты сейчас думаешь, - начал Джонин дрожащим голосом, поравнявшись с Кёнсу. - Нет. Ты ни черта не знаешь, - было сказано тихо и одновременно слишком громко, и этот тон, в котором ничего нельзя было прочесть, выворачивал Джонина наизнанку и встряхивал для пущей убедительности. - Ну так расскажи. Кёнсу резко затормозил, и Джонин по инерции сделал ещё два быстрых шага и замер, поворачиваясь лицом к Дио. - Всё, что я хочу тебе сказать, это то, что тебе не следует давать обещаний, которых не сможешь сдержать, - резко возразил Кёнсу, и Джонин отметил его сжатые кулаки и красные щеки. - У всех есть предел терпения, Су. Огромные глаза Кёнсу сощурились, и Каю стало не по себе. Кёнсу больше ничего не сказал, он просто быстро пошёл вперёд, и в этот раз Джонин больше не видел смысла догонять его. ♮ Было темно и прохладно, приглушённое освещение успокаивало и обволакивало. Сэхун разглядывал силуэт Лухана, сидящего на его подоконнике и стряхивающего пепел с сигареты в открытую форточку. Кажется, эта самая сигарета была пятой, но, на самом деле, Сэхун сбился со счёта уже после третьей. Хрупкое тело Лухана в потёртых джинсах и незамысловатой белой рубашке выглядело настолько нереальным, что хотелось прикоснуться. Пересчитать все выступающие кости подушечками пальцев, сгладить все острые углы и чёткие линии мягкими касаниями губ. Сделать хоть что-нибудь, чтобы он не выглядел таким похожим на призрака. - Ты злишься,- утвердительно сказал Сэхун и подошел ближе, оказываясь настолько близко, что ощущал запах никотина. - Нет. Я разочарован, - Сэхун ухмыльнулся. Конечно, чёрт возьми, у Лухана всегда на всё своё мнение. - Прости, - тихо сказал Сэхун, и Лухан поморщился от этих слов. - Глупости, - сказал он и свободной от сигареты рукой поманил его к себе. Сэхун подошёл будто на автопилоте, прикованный пронзительным взглядом Лухана. – Хочешь, покажу тебе, что я чувствую? Сэхун даже не заметил того, как согласно кивнул, и как его запястье оказалось в неожиданно сильной хватке Лухана. Сигарета прожгла кожу, и Сэхун зашипел, дергаясь в попытке вырваться, но, кажется, это было невозможно. Сэхун не знал, откуда в Лухане взялось столько сил, но он держал его запястье достаточно долго для того, чтобы Сэхун почувствовал жуткую саднящую боль от ожога. Когда Лухан отпустил его, то прямо рядом с веной красовался идеально круглый кровяной след. - А теперь скажи мне, что с этим могут сделать извинения?