from past to present

♮♮♮ - Нам надо больше выступать, - сказал Чанёль на одной из тех репетиций, что больше напоминали погребальное отпевание, нежели процесс создания рок-музыки. Что-то совершенно обреченное и напоминающее дурное предзнаменование уже несколько недель не давало их творчеству ни свободы, ни развития. - Он не вытянет, - сказал Тао, почти пренебрежительно кивая в сторону притихшего Бекхёна. Тот выглядел злым и растерянным одновременно, и его обычно горящие юношеским озорством глаза приняли выражение безразличного пренебрежения, в то время как тонкие пальцы сжались в напряженные кулаки. - Слушайте, я вообще-то не привык орать громче барабанов, и я никогда не был на главном вокале! - возразил он хрипящим от напряжения голосом. Чанёль поджал губы и кинул в Тао стёртый медиатор. Тот лишь недовольно закатил глаза, но в итоге только тяжело и устало выдохнул: голос Бекхёна был на грани срыва и звучал настолько пугающе, что казалось почти что садизмом заставлять его петь дальше. - Пандам слова не давали, - сказал Чанёль и подбадривающе улыбнулся Бекхёну, напряжёно-мученическое выражение лица которого ту же сменилось благодарной и почти смущенной улыбкой с оттенком вины. - Этот придурошный, Лухан, ты можешь попросить его помочь нам? - совсем неожиданно подал голос Кай, вертя между пальцами палочки. Сэхун смотрел на его волевые предплечья, почти похабно оголённые чёрные майкой, мягкие волосы и выпирающие косточки на плечах; слишком нервное напряжение скользило в каждом его жесте, портя всю эту идеальную в своей непосредственной привлекательности картину. Поэтому Сэхун на мгновение задумался о том, что, возможно, Джонин сейчас был совсем не в состоянии посоветовать что-либо стоящее. Ведь весь его вид буквально кричал о плохом настроении или о чём-то еще более глобальном, что сложно было углядеть лишь в выражении лица и резкости жестов. Но все теперь ожидали хоть какого-нибудь ответа, и Сэхуну показалось, что, может быть, эта мысль не была такой уж и неудачной. - Я попробую, - сказал он, уже заранее зная, что придётся снова с головой окунуться в прошлое: в первые головокружительные и обременительные в одно и то же время эмоции, в болезненный взгляд и колкие фразы. В Лухана. Если между этим именем и яркостью прошлого вообще была разница. ♮ Было темно и душно. Они стояли за кулисами, и предсценическое истеричное волнение стелилось около их ног подобно предрассветному туману над океаном, сковывая движения и затрудняя дыхание. Лухан выглядел чересчур непривычно и непозволительно знакомо одновременно. Сэхун не мог сосредоточить своё внимание ни на ком другом, потому что слишком давно не видел его вызывающе ярко подведённых глаз, которые при тусклом освещении в сочетании с навечно застывшей в них болезненностью больше походили на красивую картинку из клипов любимых групп, нежели на привычный кофейный омут. А, возможно, всё дело было в остальном образе: в этой шипастой на плечах кожаной куртке, в обтягивающих тонкие ноги штанах из примитивного кожзаменителя и небрежно уложенных волосах. Такой Лухан был самим олицетворением самых ярких воспоминаний. И это было просто синонимом слова "слишком". - Ты помнишь, чем закончился твой первый концерт? - внезапно спросил Лухан, оказавшись непозволительно близко к уху Сэхуна. Низ живота тут же скрутило от живых картинок и от глубокого, но мягкого голоса. - Я был тогда слишком глупым, - почти шепотом ответил Сэхун, и Лухан сосредоточенно нахмурился. Отрицание этого факта отчётливо пролегло между его сведёнными бровями и отразилось в неожиданно напряжённой венке на тонкой шее. Поэтому он почти со злостью укусил Сэхуна за мочку уха. - Сколько раз я тогда назвал тебя красивым? – продолжил шептать Лу, обострив ощущения тем, что легкими касаниями приподнял футболку Сэхуна и подушечками пальцев заскользил по животу. – Ты был таким милым, знаешь, послушным, и постоянно повторял моё имя. Сэхун непроизвольно закрыл глаза и откинул голову назад. Лухан оставил на его шее еле заметный засос прежде чем закончить свою мысль: - Ты не был глупым, ты был только моим. И это было незабываемо. Поэтому помни это, ладно? Сэхун не успел ничего сказать или сделать хоть какой-то жест, который заменил бы слова, потому что прямо перед ними прошел Джонин и своим вкрадчивым ломающимся голосом сказал: - Наш выход, придурки! Некоторое время Сэхун рассматривал его опущенные плечи и напряжённую походку, думая о том, что, возможно, ему совсем не следует чувствовать никаких угрызений совести, потому что они с Каем существовали в рамках отношений чётко определяющих взаимовыгоду. Но отчего-то так препротивно заскребло где-то под рёбрами, что захотелось лишь жалобно заскулить. В этот раз их выступление больше походило на сон, нежели на свободу и единство звучания. Сэхун снова не видел зала, который тонул в свете прожекторов, не замечал ничего, кроме того, насколько проникновенным и эмоциональным может быть голос Лухана. Настолько легко с его губ слетали "верхушки" и насколько точно он попадал в тональность, умудряясь даже срываться на крик. Но, возможно, Сэхун не был совсем объективен к нему. Впрочем, как и всегда. Лухан всегда казался ему нарисованным идеалом в такие вот моменты. Потому что даже если его образ и был слишком хрупким и почти неприемлемым для рок-сцены, он был настолько контрастным, что казался завораживающим. И где-то к середине третьей песни всё совершенно неожиданно пошло совсем не так безмятежно и гладко, как должно было быть изначально. Сэхуну было вовсе не впервой прерываться посреди выступления в связи с нелегальностью его организации или с незаконностью существования самого заведения, но в этот раз почему-то хотелось идеальности. Хотя бы потому, что такой состав группы, по его мнению, вполне заслуживал хоть одного, но цельного выступления. Суматошная неразбериха сменилась легкой паникой, и Сэхун еле успевал бежать, придерживая на плечах чехол с гитарой и через силу терпя то, как этот лишний груз сковывал движения. Сердце бешено колотилось то ли от бега, то ли от выплеска адреналина, и он всё еще слышал звук полицейских сирен и электронные голоса, искаженные громкоговорителем, что отдавались неприятной пульсацией в висках. Но Лухан схватил его за руку, и бежать стало гораздо легче, будто он разделил с ним какое-то совершенно неподъёмное для него одного бремя. А когда всё стихло, и они оказались где-то между рядами гаражей, Лухан слишком неожиданно отпустил его, тут же садясь на корточки и утыкаясь лицом в острые колени. - Эй, Лу! – почти закричал Сэхун, тут же садясь перед Луханом и пытаясь увидеть его лицо и понять, что случилось. Но всё, что он услышал, было лишь напрочь сбившимся рваным дыханием и истеричными выдохами с до дрожи пугающими хрипами. Губы Лухана побелели, как и его лицо, и Сэхун действительно не знал, что стоит предпринять, потому что его самого затрясло от приступа внезапного страха. Всё это оказалось действительно слишком пугающе. Но еще более дезориентирующе выглядела безликая больничная палата, из которой Сэхуна почти насильно выпроводили, сославшись на обеспечение покоя пациента. Сэхуну казалось, что он спит и видит самый жуткий сон в своей жизни: настолько странными и выбивающими почву из-под ног оказались слова врача. И Сэхун действительно возненавидел всю эту благодетельную скрытность Лухана в этот сумбурный вечер. Ему захотелось истошно кричать. ♮ Сэхуну уже давно начало казаться, что существует некоторая мистическая закономерность, заставляющая Кая появляться на пороге его квартиры с въевшимися в его идеальные черты лица болью и разочарованием. Но этот раз был слишком предсказуемым, поэтому Сэхун лишь отошел в пригласительном жесте. Джонин был подозрительно тихим, и Сэхун бы уловил в его движениях и обиду, и злость, и даже намёк на сдерживание себя от резких высказываний, если бы не был полностью поглощён собственными мыслями. Поэтому это молчание, что железобетонной стеной выстроилось между ними, нельзя было назвать уютным, ровно как и напряженным. Скорее всего оно было просто пустым. - С ним случилось что-то серьёзное? – спросил Джонин, смотря на поразительно бледное лицо Сэхуна и потемневшие, будто бы нарисованные синяки под его глазами. Они сидели на кухне, и это место почему-то вмиг потеряло всё своё привычное очарование. Сэхун ухмыльнулся. Настолько болезненно и обречённо, что стало то ли душно, то ли слишком холодно. - Я ненавижу его! Как об этом вообще можно было молчать?! – внезапно истеричным голосом начал Сэхун, и Джонин вздрогнул, но тут же потянулся рукой к Сэхуну и положил её не его плечо в поддерживающе-одобрительном жесте. - Тихо. Просто расскажи мне, - и голос Кая звучал так проникновенно спокойно и удивительно одобряюще. А Сэхун просто не знал, куда деть всё то, что свалилось на него вчера вечером, более того, Лухана не было рядом, чтобы высказать всё, что он об этом думал, в то время как Джонин был тут, и это было настолько необходимо, что он сдался. - Я даже не знаю с чего начать. У него ишемическая болезнь сердца, и его будущее держится только на удаче. А еще его вечно больные глаза это не последствия недосыпа, а глаукома. Эта чёртова зараза лишит его зрения, и он…никто не сможет ему помочь с этим! Сэхун сам не знал, как весь этот поток слогов, больше похожий на одно слово, нежели на выплеск эмоций, сорвался с его губ, но Джонин лишь сильнее сжал руку на его плече и тяжело вздохнул. Сэхуна било мелкой нервной дрожью, и он не знал, куда деть свой взгляд, который метался между ключицами Кая и поверхностью кухонного стола. - Он всё еще в больнице? – спросил Кай, и Сэхун кивнул, вспоминая мутные очертания слов о подозрении на инфаркт миокарда и необходимости полного обследования. - Чёрт, мы не так уж и долго бежали, а он… Кай просто поднялся, и опустился перед Сэхуном на корточки, пока тот не мог больше найти ни одного логичного высказывания в океане своих эмоций. - Просто не вспоминай, ладно? Не сейчас. ♮ Они лежали на песке, и млечный путь, раскинувшийся над ними, казался второсортной проекцией их жизненного пути. Хотя бы потому, что он был слишком неровным и еще не до конца ясным, скрываемым облаками и тучами. Лухан последнее время слишком много молчал, и Сэхуну не хотелось ничего, кроме этой тишины, что так уютно их окутала сейчас. Ему не нужно было снова слышать моралистических изъяснений, не требовалось каких-либо дополнительных объяснений для сложившейся ситуации. Ему нужна была тишина и всего несколько не особо значительных решений. Именно поэтому он разрушил тишину между ними своим тихим и почти серым голосом: - Ладно, допустим, что я всё узнал. И даже если это случилось и раньше, чем ты планировал, это теперь мало что меняет, – Сэхун прервался только для того, чтобы уловить шум океана и его умиротворенное спокойствие. – Но что будет дальше? Ты же не дашь себе помочь, будешь храбриться до последнего, пока это всё не припрёт тебя к стенке и!.. - Мне не нужна помощь! – перебил его Лухан, резко переворачиваясь и тут же нависая над Сэхуном, опираясь на локти возле его плеч; песчинки едко впились в кожу, и это относительно успокоило. - Мне просто нужно еще немного времени с тобой, - в своей расплывчато-философской манере продолжил он, и Сэхуну захотелось взвыть от этой беспомощности и неопределённости, что так внезапно свалилась на него. - И не вздумай жалеть меня. Это то, чего я так старательно пытался избежать. Поэтому просто будь со мной… И между ними остался лишь бриз и шелест волн, когда Лухан почти нежно прижался к губам Сэхуна. И в очередной раз Сэхуну показалось, что он просто уничтожит самого себя, если позволит Лухану настолько беззастенчиво управлять собой. Но он всё равно лишь приоткрыл рот и ответил, пытаясь успокоить напор Лухана и его нетерпеливость плавностью и даже некоторой робостью движений. Его руки скользили под легкой хлопковой тканью, будто бы исследуя и вспоминая одновременно, а Лухан лишь благодарно стонал в поцелуй, когда Сэхун, контрастно ласковым прикосновениям, собственнически сжимал и притягивал к себе. А после этой мимолётной слабости они молчали, потому что Сэхуну нужно было смириться, а Лухану было слишком некогда тратить почти бесценные минуты на бессмысленные слова. Но им обоим показалось, что их история с этого самого момента должна начаться заново, приобретая какой-то совсем другой оттенок и эмоции. Пугающая неизведанность. ♮ Кёнсу не знал, что должно было случиться, чтобы Лухан пропустил хотя бы один рабочий день, потому что он всегда был слишком исполнительным. Более того, его телефон был выключен, и это было не просто странно, а непозволительно волнительно. Но в этот вечер, третий по счёту с момента неожиданного исчезновения Лу, тёплый ветер ворвался в магазин вместе со знакомыми почти до боли шагами, и Кёнсу оторвался от протирания витрины. Джонин выглядел на удивление взволнованным и даже подавленным. - Привет, Су… я должен тебе кое-что сказать. И Кай рассказал ему об их концерте, полиции, о надоедливых мигалках и Сэхуне, который теперь больше напоминал призрака, нежели подростка с бунтарским характером, и это делало его удивительно похожим на Лухана, что довольно забавно, на самом-то деле. И всё это по большей части была пустая болтовня для занятия "эфирного" времени и заполнения неловкого волнения. Но Кёнсу лишь скупо поблагодарил его за информацию и вполне удовлетворительное успокоение волнения, а Джонину показалось, что где-то он конкретно так лоханулся, потому что всё, чего бы ему хотелось, смотря на растроенно-рассеянное выражение лица Дио, так это обнять его и по привычке убедить в том, что всё хорошо. Но, кажется, Кёнсу больше в этом совсем не нуждался. И почему-то это оказалось гораздо больнее, чем представлялось изначально.