from past to present

♮♮♮ Сэхун чаще всего больше стремился к переменам, нежели их боялся, но лето сменилось неуверенным сентябрём, и он впервые задумался о том, что было бы совсем неплохо, если бы течение будней на какое-то мгновение остановилось. Возможно, он всё еще не мог принять реальность, а, может быть, наоборот слишком отчётливо осознавал всё то, чем может обернуться его жизнь в ближайшем будущем. Он впервые задумался о значении понятия "время", и сделал собственный вывод, в котором решил, что если на свете и есть Бог, то это именно оно - время. Такое абстрактно-неопределённое и точное одновременно, оно не имеет над собой управления, но обладает удивительной особенностью управлять всеми. И после этого умозаключения перемены перестали отдавать той самой счастливой перспективой улучшений, что так явно виделась ему раньше. Теперь изменения измерялись днями, когда Лухан вмиг становился слишком молчаливым и отчего-то казался таким одиноким, что становилось больно; также они соответствовали количеству лопнувших капилляров в его глазах и странных сероватых точек возле радужки. Перемены стали безысходным отчаянием и полнейшей обреченностью. - Знаешь, чего особенно мне будет не хватать? – спросил Лухан, почти вальяжно развалившись на собственной кровати. И он был таким непривычно домашним в одних серых боксерах и чёрной безразмерной футболке, что Сэхун в своей бежевой кофте свободной вязки и в обтягивающих чёрных джинсах казался самому себе слишком… одетым. Сэхун пришел буквально двадцать минут назад и первым делом сдвинул занавески, а теперь он изучал серую, мокрую от недавнего дождя магистраль, и машины для него сливались в один непрерывный поток металла и звуковых сигналов, хотя он не знал, чем именно была обусловлена эта расплывчатость. Возможно, всё дело было в том, что голос Лухана звучал как-то гротескно-задорно, будто он собирался сострить или рассказать забавную историю. Сэхун знал, что он не скажет ничего хорошего. - Откуда мне знать это? – сказал Сэхун, и Лухан не стал реагировать на безликость его голоса, потому что ему впервые хотелось ощутить что-то вроде неподдельного сочувствия. - Мне не будет хватать цветов. Знаешь, мне не нужно буйство красок, я говорю о голубом и коричневом. О земле и небе, море и, наверное, горах. Чёрт, просто не слушай меня, ладно? Лухан закрыл лицо руками, и Сэхун видел то, как он задрожал, но всё еще продолжал смотреть окно. Там внезапно слегка столкнулись две машины, и Сэхун ухмыльнулся. Ему наоборот хотелось, чтобы Лухан рассказал хоть малую часть из всего того, что его тяготит, потому что "выслушать" было единственным, чем он мог ему помочь. - Лу, - тихо позвал Сэхун, - просто не сдавайся раньше времени. Пообещай мне, что постараешься. Тишина стала вязкой и всеобъемлющей, и когда Сэхун понял, что пауза затянулась, он повернулся. Лухан дрожал гораздо сильнее, чем парой минут раньше, и это явно было не обычное волнение. А потом он пронзительно закричал, и Сэхуну потребовалось несколько секунд на то, чтобы прийти в себя после той болезненной исповеди, что сорвалась с его губ в форме неконтролируемой истерики, чтобы крепко обнять его. Это было впервые, когда Лухан показывал слабость. И это не могло значить ничего хорошего. Более того, Лухан так и не дал никаких обещаний. ♮ - Хочу петь! - заявил Лухан, когда они с Кёнсу шли из музыкального магазина. И природа вокруг них казалась такой удивительно скорбной, а освещение тяготяще-приглушенным, хотя это было даже не логично в самом начале осени и в пять вечера (короткий рабочий день). Кёнсу улыбнулся, и внезапно юношеский азарт пересилил в нём педантичность и скромность. - Выбирай песню, - предложил он Лухану, и тот невинно захлопал глазами, будто совершенно не ожидая от Кёнсу такого повиновения или наоборот противостояния. В зависимости от того, с какой стороны посмотреть. - Girugamesh – crying rain. Слышал? – взгляд Лухана наполнился надеждой, и Кёнсу удивился тому, насколько его миловидное лицо контрастировало с кожаной курткой и обтягивающими джинсами, широкие замки на карманах которых блестели слишком вызывающе. - Ага, - ответил Кёнсу, и Лухан счастливо улыбнулся, а потом тихо-тихо и почти вкрадчиво запел первую строчку. Кёнсу действительно поразился тому, насколько чистым был голос Лухна; он пел всё громче и громче и даже прикрывал временами глаза, но все ноты звучали настолько идеально даже а`капелла, что Кёнсу показалось, будто он услышал инструментальное сопровождение. А потом он запел сам, и это одиночное выступление превратилось в уличное сумасшествие. И их совершенно не волновали престранные и исполненные презрением взгляды прохожих. И Кёнсу понял, что Лухан удивительный: такой необыкновенно талантливый, что даже не задумывается об этом и, естественно, не осознаёт. ♮ В этот раз "Voise" не казался Кёнсу таким шумным и неприятным, как обычно. Сегодня была суббота, но это вовсе не обозначало того, что он снова собирался искать здесь Джонина. По крайней мере, он так считал, и это было отчасти правдой, потому что еще с утра он был стопроцентно уверен в том, что сегодня пятница: обычная забывчивость для чересчур волнующейся о более возвышенных материях, чем быт, личности. По правде говоря, он просто снова занимался саморазрушительным в своей угнетающей составляющей самоанализом. - Су? – услышал он подозрительно знакомое обращение, и его поворот оказался слишком резким. Джонин выглядел как рок-айдол для прыщавых школьниц: с небрежным беспорядком на голове, горящими глазами и слегка обветренными губами. И на нём снова была кожаная жилетка, надетая на голое тело. Кёнсу стало жарко. - Я…ну…толпа и всё такое. Сегодня обещают стоящее выступление, - сказал он, неловко теребя волосы на затылке. Кай улыбнулся мягко и расслабленно, и Кёнсу показалось, что этот вечер был бы гораздо хуже, проведи он его в одиночестве. Одиночество в давящей толпе. Да, это было бы действительно достаточно обременительно. Так что Джонин оказался как нельзя кстати. И, естественно, Кёнсу вспомнил, что это была его главная особенность: появляться тогда, когда он больше всего нужен. Гитарные риффы окончательно прогнали всю неловкость между ними, а барабанные соло добавили некоторого своеобразного уюта. Кёнсу стало настолько спокойно, что он решил сказать одну существенно-важную вещь, которую еще не знал никто, кроме него самого. И Джонин, непременно, должен был быть первым. - Эй, - сказал он, мягко касаясь оголенного предплечья в попытке привлечь внимание. – Недавно мне сказали, что я вполне способен двигаться дальше. Ну, знаешь, мне вроде как больше не страшно. То есть я хотел сказать, что становится гораздо лучше. Свободнее что ли. Кёнсу заметно тушевался, пока Джонин пытался уловить всю суть его сбивчивого рассказа. Но когда Кёнсу взял его за руку, мягко сплетая их пальцы (так непривычно и желанно одновременно), Кай, кажется, понял, что тот имел в виду. - Я рад за тебя, Су, - ответил Джонин, и снова ободряюще улыбнулся. И этот вечер оказался таким эфемерно-беспечным, что им обоим не хотелось, чтобы он заканчивался. ♮ В этот день, в середине сентября, Сэхуну казалось, что еще никогда он не чувствовал такой удивительно тревожного беспокойства. Всё дело было в Лухане, который уже несколько часов подряд был занят тем, что редактировал все свои песни. Нотные листы, которые валялись вокруг него, создавали странное ощущение проигранного сражения. Сэхун ухмыльнулся: для человека, сидящего в одних трусах и футболке, у Лухана было слишком задумчиво-серьёзное выражение лица. Сэхун лёг рядом с ним и закинул руки за голову. Перед его глазами пролетел очередной скомканный лист. - Неужели нельзя заняться чем-то более интересным? – спросил Сэхун и понял, что вопрос, кажется, оказался риторическим, потому что Лухан остался совершенно безучастным к его голосу. – Мы могли бы сходить в горы или посмотреть закат. Могли бы послушать океан или выступление какой-нибудь уличной команды. Заняться сексом, в конце концов. Сэхун поразился сам себе, когда ощутил всё скептичное изумление, проскользнувшее в этом почти элегантном недоверчивом изгибе бровей Лухана. Ну, по крайней мере, он заставил его обратить на себя внимание. - Ну что?! Это всего лишь ноты, наредактируешься еще, - Лухан думал совсем иначе, но разводить философично-страдальческую дискуссию совершенно не хотелось, поэтому он решил, что всё это вполне можно свети к шутке. Или к сексу. Как получится. - Точно так же можно сказать про всё то, что ты предложил, - парировал Лухан и продолжил вставлять недостающие аккорды, думая о том, что надо бы всё это еще раз сыграть. - Лу! Ты должен насладиться всем этим. Запомнить голубой и коричневый, - слишком активно начал Сэхун, и даже резко принял сидячее положение. Карандаш в руках Лухана насквозь проткнул нотный лист, но его выражение лица осталось равнодушным. – Нет, стой, прости, я не хотел! И Сэхун подумал о том, что слишком увлёкся идеей хоть как-то расшевелить Лухана и вернуть ему хотя бы часть того беспечного юношеского колорита, что затерялась где-то в процессе их "отпуска". Лухана нельзя было провоцировать, когда он находится на самой грани того, чтобы сорваться. - Просто заткнись, Хун. Договорились? – Сэхун вздрогнул, от того пренебрежительно-личного обращения, которым одарил его Лухан. И это было так больно, будто тебя защемило в дверях последнего автобуса. Сэхуну захотелось потрясти его за плечи и заставить не закрываться в себе. Но это, опять же, было чревато не самыми приятными последствиями. Весь вечер прошел в неловко-напряженном молчании, прерываемом скрежетом карандаша. Шутка не удалась. ♮ Изменения в Лухане стали почти осязаемыми. И если раньше это создавало элемент загадочности, то теперь это было своеобразное увядание привычной яркости. Всё стало таким понятым и сложным одновременно, что Сэхуну было слишком душно в этом новом мире, где переживания и раздумья не давали спокойствия. Но всё самое угнетающе заключалось в том, Лухан никогда не был с ним до конца откровенным, поэтому помочь ему было невозможно. - Перестань, - сказал Лухан, отвратительно громко шаркая подошвой кед по шершавому асфальту. – Прекрати делать такое лицо, будто твоя жизнь должна закончиться со дня на день. Я очень благодарен тебе за переживания и всё такое, но давай просто забудем на время обо всём этом дерьме? И Сэхун сам поразился тому, с какой лёгкостью он на это согласился. И ему даже показалось, что все лишние мысли вполне можно опустить до того самого момента, когда всё окончательно зайдёт в тупик. Хотя он совсем не представлял того, как скоро себя может проявить то, что творилось с Луханом, и чем оно в действительности обернётся, но подумал, что они всё равно справятся с этим. - Ты наивнее ребёнка, Хунни, - сказал Лухан, и его лицо почти засияло улыбкой. Но Сэхун всё равно видел то, как она трещит по швам. – Не стоит так беспокоиться. Сэхун был настроен к его словам крайне скептично, потому что они вмиг приобрели больше обеспокоенный, нежели философский и зрелый смысл. - Сам о себе не волнуешься, дай поволноваться другим, - ответил он, качественно скрывая нервную дрожь в голосе. Лухан засмеялся, но в этих рваных звуках не было и капли счастья. - Хорошо. Договорились.