from past to present

♮♮♮ Это был октябрь. Тот самый переходный месяц, который приносил с собой либо апатичную депрессию, либо рефлексивно-прогрессивную мозговую деятельность. Слишком сложно для понимания в словах, но отчётливо ощутимо для нахлынувших эмоций. И именно на этой пограничной неопределённости Чанёль, всё так же привычно улыбаясь, сказал, что было бы очень здорово, если бы Лухан окончательно занял позицию вокалиста в их группе. - Окей, - только и сказал Лу, отвечая на жизнеутверждающую улыбку Чанёля печальным изгибом своих тонких бледноватых губ. И их репертуар тут же пополнился десятком песен. Тао превратил сопровождение некоторых из них в тяжёлые гитарные риффы и давящие аккорды, в то время как Чанёль из оставшейся части сотворил нечто вполне достойное называться рок-балладами. И Лухан, кажется, даже был доволен тем, во что превратились его песни. По крайней мере, теперь они были не просто несуразными росчерками на перекладинах нотного стана, а стали самостоятельными историями, которые вполне были готовы к тому, чтобы их услышали. И Чанёль снова организовал им выступление в "Voice", хотя в этот раз Сэхун уже даже не задумался о том, как их гитаристу удаётся каждый раз их куда-то продвигать. ♮ Закулисье снова встретило их приглушённым освещением и приторным запахом нервного напряжения. И Сэхуну показалось, что он начинает к этому привязываться: к резкому свету софитов, к громкости звука и благодарной публике. К свободе, которую когда-то обещал ему Чанёль. Сэхун впервые воспринял песни Лухана не только с точки зрения субъективно-неверного мнения, но и опираясь на реакцию зала. И он улыбался, увлечено перебирая струны и вслушиваясь в мягкое, но такое уверенное и сильное звучание идеально чистого голоса. Лухан пел о ценности времени и утекающих сквозь пальцы минутах, и зал заходился поддерживающими криками, он также надрывал связки, повествуя о запретах и системе, c которой просто необходимо бороться, и толпа ему верила, даже несмотря на абстрактность образов. Сэхун смотрел на него, и всё, что он видел, было таким приятно ирреальным, что за этот образ хотелось хвататься, как за ускользающий красочный сон: бледная кожа на тонких руках, нескрываемая свободной чёрной майкой с белой пентаграммой, худые ноги в обтягивающих изрядно потрёпанных светлых джинсах, лицо, которое из миловидного превратилось в обворожительное и даже мужественное, да и весь он в целом, так сильно напоминающий призрачное видение, призванное для вдохновения других или для самопожертвования ради чужого просветления; в каждом движении была уверенность, в каждом взгляде вызов, а в каждом слоге двуликий смысл. Но где-то между восьмой и девятой песней Лухан заметно побледнел, и Сэхун был единственным, кто заметил одно его неловкое, тщательно скрываемое движение: он прижал руку к левой части груди, но потом резко выпрямил её, и его голос зазвучал в разы громче, а движения стали слишком резкими и даже какими-то отчаянными. Сэхуну действительно стало страшно, и он бы тут же кинулся узнавать, в чём дело, но его провод, подсоединяющий гитару к комбику, был слишком коротким для каких-либо передвижений. Безмятежно-радостное спокойствие сменилось нервозной неопределённостью, и Сэхун даже несколько раз сбился с партии, наблюдая за тем, как Лухан намеренно передерживал верхние ноты и как его голос преломлялся от чрезмерной громкости. Это было похоже на истерику в такой вот странной самоуничижительной форме. Сэхун действительно за него испугался так, как никогда раньше. Поэтому тогда, когда они всей группой оказались в тесной комнатке, воздух в которой колебался между тошнотворным удушьем примитивными ароматами несочетаемых духов и странно приятным запахом косметики, Сэхун не смог сдержать своего выкрика: - Что это, мать твою, было?! – у Лухана дрожали пальцы и ресницы, пока он судорожно пил воду из полулитровой бутылки, и Сэхуну он снова показался подозрительно бледным, несмотря на макияж и наигранное равнодушие. Так или иначе, Лухана всё равно предательски выдавало его тело, находящееся в стоянии какой-то эйфорической выносливости, и Сэхун знал, что если он снова скажет, что с ним всё хорошо, то в этот раз это будет даже примитивней вранья наивного школьника. - Тихо, Хунни, - сказал Лухан, и капелька то ли воды, то ли пота скользнула по его шее. – Давай не будем. Я вроде как тебя послушался и наслаждаюсь жизнью. Лухан снова натянул на свои побелевшие губы ту самую улыбку, от которой хотелось ему двинуть. Но в этот раз он выглядел слишком слабым для таких нравоучений, поэтому Сэхун лишь устало выдохнул и предпочёл не углубляться, раз его всё равно никто не собирался просвещать. Он мог с этим смириться, но всё-таки жуткое чувство то ли предательства, то ли ревностного незнания заставляло ощущать себя недостойным, ненужным, лишним. Лухан явно храбрился, как, впрочем, и всегда, но Сэхуну стало практически невыносимо находиться рядом с ним без единого шанса что-либо сделать. - Да пошел ты! – почти само собой сорвалось у Сэхуна с языка, и ему снова пришлось проклясть свою прямолинейность. Лухан смотрел на него почти отрешенно, но Сэхун просто больше не мог выносить его надменных и в какой-то степени оскорбительных улыбок вкупе с утомительным молчанием там, где не мешало бы высказаться, поэтому просто принялся зачехлять бас. И, возможно, он слишком отвлёкся на собственные мысли и переживания, потому что когда он закончил с чехлом, Лухана уже не было в их гримёрке, как не было и его вещей. Сэхуну показалось, что даже натянутая улыбка была бы сейчас гораздо лучше этого чересчур опустошающего отсутствия. Лухан исчез так же тихо и незаметно, как делал всё самое важное. И Сэхун вспомнил об этой его особенности: показывать обиду не словами, а действиями. - Эй, придурок, ты идёшь? – отвлёк его хрипловатый вкрадчивый голос со следами подростковых изменений, и Сэхун поднял глаза на залапанное зеркало, в котором за его спиной тут же отразилось улыбчивое лицо с идеальными чертами и чёткой линией скул. В этот вечер Джонин много улыбался и говорил; почти бессмысленные, но чрезмерно эмоциональные рассказы слетали с его обветренных губ, и Сэхун понял, что Кай обладает действительно удивительной способностью: спасать его. И ему действительно было очень интересно узнать, как ему это удаётся, но он был слишком утомлён вечером, да и предыдущими несколькими месяцами, чтобы прерывать его красочную успокаивающую болтовню. Он понял, что жутко скучал по нему. Такому яркому и красивому, честному и откровенному, а самое главное простому и понятному. ♮ Сэхун сам не понял, как дошло до того, что Джонин расшнуровывал свои белые кеды на пороге его квартиры, если они ни словом не обмолвились о возможности ночных визитов. И даже если Сэхун не знал точного времени, то почти непроглядная темнота была достаточно убедительной в своей интимной скрытности деталей. Но почему-то он лишь улыбнулся, когда Джонин неловко стянул второй кед, слегка споткнувшись, и поднял на Сэхуна смущенный взгляд, снимая с себя чёрную ветровку. Чуть позже он понял и то, что ему очень не хватало их бессмысленно-осмыслённых разговоров на тесной кухне и запаха второсортного сомнительно бодрящего напитка. - И что теперь, вы решили начать всё заново? – спросил Сэхун, опуская на стол перед Каем кружку с кофе. Возможно, было не самой удачной идеей пить его в двенадцать вечера, но ни один из них не собирался спать, и, более того, тем для разговора было более чем предостаточно. Сэхуну действительно нравилось то, как эта кожаная жилетка смотрится на Джонине, оголяя сильные руки и смуглую кожу на груди, и еще его почти зачаровывали непослушные пряди тёмных волос, находящиеся в откровенном беспорядке после концерта. - Не знаю. Он сказал, что стало ощутимо легче, - Джонин сделал один почти робкий глоток, пока Сэхун просто сидел напротив него, опустив голову на локти. – А я не в курсе, насколько это "легче" действительно подходит нам обоим. Не думаю, что ему стоит двигаться дальше вместе со мной. Сэхун ухмыльнулся: никогда еще их с Каем разговоры о Кёнсу не приобретали такого оттенка; и сейчас слова Джонина звучали так, будто он собирался навсегда отказаться от своего прошлого, а именно от той самой его части, что всё еще связывала их с Дио. - И ты собираешься посоветовать ему двигаться дальше без тебя? - Да, наверно. – Джонин как-то вмиг потускнел, и Сэхуна уже не хватало ни на сочувствие, ни на дельные советы, но Джонину этого не требовалось, потому что, на самом деле, он уже давно всё решил. – Это будет справедливо, потому что, откровенно говоря, я предал его…с тобой. Сэхун удивился не тому, что на последних словах в голосе Кая появилась неуверенность, а больше этой интонации, схожей в своей нервозной напряжённости с признанием в любви без надежды на взаимность. - Какой-то замкнутый круг, не находишь? – спросил Сэхун, и ему внезапно захотелось высказаться, а взгляд Джонина был таким располагающим, что он не смог себя сдержать.- Мы с тобой уже проходили это: разговоры на вот этой самой кухне об обременительном прошлом, которое не даёт двигаться дальше, не даёт спокойствия. Знаешь, я чертовски устал от всей этой ерунды, и мне бы сейчас не помешало ощущение стабильности, но всё, что я получаю, это безысходность положения и мёртвый узел мыслей. Сэхун уткнулся лицом в сложенные на столе локти, будто израсходовав последние силы на свою речь, и металлические пуговицы на манжетах его джинсовки отрезвляюще отпечатались на щеках. - Эй, Сэ, ты помнишь, что я говорил о том, что мы не сможем двигаться дальше, пока нас держит прошлое? Я-то со своим уже почти разобрался, но вот что насчёт тебя? Вряд ли я вообще когда-нибудь забуду это твоё обречённое "Лухан" посреди ночи, – Джонин ухмыльнулся, и Сэхун не видел этого жеста, но ощутил по сдавленной интонации. – Я не могу понять, любишь ли ты его на самом деле или это привычка. Сэхун не раз задумывался о том же самом, но никогда еще не находил ничего похожего на ответ, поэтому сейчас он резко поднял голову, и его русые волосы почти обворожительно взметнулись вверх вместе с ним. - Как ты думаешь, способен ли я оставить его в таком состоянии, в котором он сейчас? Джонин ухмыльнулся снова, но в этот раз кривая линия его губ создала странное ощущение обречённой насмешки. - Кофе остынет, Сэ, он и так дерьмовый, а холодным его придётся лишь вылить. И Сэхун действительно был благодарен Джонину за этот вечер, потому что тот смог своим присутствием не только развеять одиночество и всепоглощающее чувство вины, но и дал возможность высказаться и скорректировать поток мыслей в целенаправленное русло и даже увидеть некоторое очертание дальнейших действий. ♮ Кёнсу никогда не любил всех тех разговоров, что начинались так, словно были вырезками из дешёвых американских мелодрам: со слов в стиле "у меня к тебе серьёзный разговор" или "давай поговорим", потому что еще ни один из них не приносил собой ничего хорошего. И сейчас, рассматривая бесконечную цепочку придорожных фонарей, которые мягко освещали тёмную улицу, он думал, что эта нервозность, что так настойчиво и угнетающе поселилась в каждой клеточке его тела, не была отголоском его отступившей фобии, а скорее являлась последствием чересчур взволнованного голоса Джонина, который полчаса назад позвонил с просьбой о встрече, но наотрез отказался от того, чтобы просто прийти в ту квартиру, что всё еще принадлежала ему настолько, насколько была собственностью Дио. Кёнсу было холодно, потому что вечерняя осень последнюю неделю отличалась пронзающим ветром, и он сильнее кутался в свою красную тонкую толстовку, втягивая голову в плечи и обнимая себя руками. Джонин появился неожиданно и со спины, положив руку на плечо в обозначении своего присутствия. Кёнсу непроизвольно вздрогнул и отскочил, но тут же повернулся и наткнулся на напряжёно-недовольное выражение лица. - Разве ты не говорил, что больше не боишься? – спросил Кай, и Кёнсу подумал, что чёрный джинсовый костюм не спасёт его от разительно веющего холодом ветра. - Говорил, но ты подкрался словно карманник, - Кёнсу было просто необходимо стереть с его лица это недовольное напряжение, и, более того, он ужасно нервничал из-за непонимания того, о чём собрался говорить Кай. Он протянул руку и легко скользнул пальцами по щеке Джонина, ощущая то, как он тут же напрягся. – Эй, ну что с тобой? Здесь темно и холодно, почему бы нам не?.. - Нет, Су, - мягкая улыбка тут же сошла с полноватых губ Кёнсу, а его рука будто сама собой соскользнула с щеки Джонина и безвольно опустилась вдоль тела. – Я хотел сказать, что ничего не выйдёт. Кёнсу готов был поклясться, что услышал звон хрусталя – это надежды рушились, превращаясь лишь в отягощающую груду душевного мусора. - Снова Сэхун, да? Ты же обещал мне, помнишь?! – и его вовсе не останавливало то, как жалко звучал его голос, потому что ему просто было нестерпимо больно и хотелось бежать куда-нибудь туда, где не будет ничего, кроме пустоты и кучи свободного времени. Просто вакуумное пространство и вечные недвижимые миллисекунды на отчаянно-жалкое зализывание собственных ран. - Послушай, - продолжил Джонин, опустив руки на поникшие плечи Кёнсу, и ему захотелось тут же их скинуть, но он не мог отрицать того, что ощущать их вес было тепло и приятно. – Мне очень жаль, правда, я действительно предал тебя, и мне кажется, что самым лучшим решением будет тебе начать всё заново…без меня. Кёнсу смотрел Каю в глаза и всё, что он там видел, было лишь безапелляционной решительностью, поэтому он знал, что спорить и что-либо доказывать будет бесполезно. И ему показалось, что та опора, что держала его в реальности, заставляла меняться и бороться с собой, просто исчезла, и сейчас он падет. Теперь он ждал лишь удара по окончании этого болезненно-обречённого полёта. - По крайней мере, теперь тебе не придётся впустую тратить годы и выслушивать эгоистичные претензии, - Кёнсу подумал, что удар мог быть гораздо больнее, но Джонин закончил свои слова улыбкой, и этого оказалось достаточно для того, чтобы стало слишком. Слишком противно, слишком неприятно, слишком правдиво, в конце концов. - Ты придумал отличную самооправдательную тираду, - сказал Кёнсу серым голосом без намёка на какие-либо эмоции, и Кай знал, что услышит этот тон, но оказался не совсем к этому готов, поэтому опустил глаза на безликий асфальт. – А знаешь, я даже рад, что мы всё решили. Будь счастлив. Это был конец, как показалось Кёнсу. И это стало началом, как решил Джонин. Итог их отношений был больше похож на поле битвы, нежели на завядшее ромашковое поле; между ними не осталось ничего, кроме осеннего холода и безразличности, обусловленной апатичной раздавленностью. Они разошлись в разные стороны, и ни один из них не обернулся. Но всё-таки их мысли сошлись в том, что, на самом деле, между ними больше не осталось ничего столь важного, за что можно было цепляться.