Let The Dark In (Поддайся Тьме)

Яйцо оказывается загадкой не из самых приятных. Оно вопит громко и неудержимо всякий раз, когда Гермиона открывает его, и наполняет пространство отвратительным визгом, напоминающим скрежет ногтей по классной доске. Шум такой резкий, что у Гермионы от него сводит челюсть, будто она съела что-то слишком кислое. После первого тура Гриффиндор устраивает грандиозную вечеринку в честь ее победы и проводит большую часть вечера, передавая яйцо по кругу и поочередно открывая его. Каждый раз все дружно закрывают уши и недовольно стонут от разрывающего барабанные перепонки визга. Все вокруг напоминает вечера после очередной победы Гриффиндора в матче по квиддичу, но вместо целой команды в эпицентре всеобщего внимания один-единственный человек — Гермиона. Она никогда ничего не праздновала в школе, и вот теперь ее факультет устраивает целую вечеринку специально для нее. Все проявляют немалый интерес к яйцу и впечатлены тем, что она сумела им завладеть. Кажется, поголовно все в Гриффиндоре, самом отважном факультете Хогвартса, до глубины души потрясены тем, насколько опасным оказалось первое задание. Кормак наконец перестал дуться и, кажется, даже немного рад, что не стал чемпионом Хогвартса. Он не рассыпается в поздравлениях, но его внимание снова всецело переключается на пробы в профессиональную лигу по квиддичу на грядущий год. Быть в центре внимания стольких людей очень странно, в хорошем смысле этого слова. Эта мысль опьяняет и согревает Гермиону изнутри, как глоток огневиски. Окружающие продолжают засыпать ее комплиментами, хвалить ее смекалку при создании каменных собак, говорить о том, как было невероятно, что ей удалось защититься от огненного шара, и насколько близко оказалось пламя, которого ей чудом удалось избежать. Даже во время лучших розыгрышей с Гарри и Роном Гермиона обычно отвечает лишь за техническую поддержку. Идея обычно принадлежит Гарри, разработка стратегии — Рону. Гермиона же варит зелья или находит подходящие заклинания, чтобы все сработало как надо, но она никогда не была в ответе за вещи, которые больше всего восхищают истинных гриффиндорцев. К тому же все это чувствуется совсем по-другому, когда все проделанное — полностью ее заслуга. Больше некому претендовать на ее успех и ни с кем не приходится делить лавры. Вновь обретенное чувство уверенности разгорается в ее груди подобно огненной буре. Однако в то же время удовлетворение и радость от того, что она наконец-то заслужила признание и к ней относятся так, будто она своя в Хогвартсе, в Гриффиндоре, в волшебном мире, ощущаются как подслащенная ядовитая пилюля. Как бы Гермиона ни старалась перестать думать и просто наслаждаться моментом, который заслужила, она все равно до глубины души потрясена первым заданием. И потому, что это была ее первая встреча с настоящей опасностью, и от того, что стала свидетелем близкого столкновения Малфоя со смертью. И в дополнение к этому — душераздирающий вопль хвостороги, когда та слепо горевала о своих раздавленных яйцах, продолжает звенеть в ее ушах снова и снова. Гермиона не винит Малфоя в том, что он ослепил дракона. Ему пришлось выбирать между своей жизнью и нанесением дракону увечья. И на это у него было не больше доли секунды. Удивительно, что он вообще сумел выжить. Она решила, что он сделал то, что было необходимо, но это не мешает ей злиться на то, что такое испытание вообще было одобрено. Что задача была поставлена таким образом, при котором требовалось беспокоить драконов-наседок и подвергать опасности их яйца. Больше никто, кажется, не ощущает этого внутреннего конфликта. Вообще-то, они даже не говорят об этом. Окружающие ведут себя так, будто все так и должно быть, что такова природа Турнира. И ничего не поделать, кроме как пожелать чемпионам всего наилучшего и отпраздновать их успех и выживание. Всеобщее принятие сильно действует ей на нервы. Гермиона знает, что может гордиться собой. Она и гордится. Она вышла победительницей из первого задания. Но каждый раз, когда Грейнджер пытается вызвать в себе хоть какой-либо восторг от своего успеха, игнорировать вину, гнев и внутренний конфликт, она чувствует себя все больше не в своей тарелке. Ее эмоции тугим штопором закручиваются в груди, смесь гордости и уверенности в том, что она, наконец, получила заслуженное признание за свои способности, и тягостный гнев и негодование, что для этого потребовалось так много. Что ей пришлось чуть ли не умереть для этого. С каждой минутой, прошедшей с тех пор, как Гермиона покинула вольер, ее все больше охватывает чувство ошеломляющего ужаса, леденящего, как подтаявший лед, по мере того, как она продолжает думать о том, что судьи и организаторы Турниров требуют, чтобы чемпионы столкнулись с такой степенью риска. Внесение имени в Кубок Огня — это магически связывающий контракт, чемпионы вынуждены выполнять поставленные перед ними задачи. Отказ приведет к ужасным последствиям. Гермиона сама бросила свое имя. Она знала, что это опасно, но все равно сделала это. Она совершеннолетняя и сама решила принять участие, и в этом опрометчивом решении можно винить только себя, но это ничуть не умаляет ее шока от того, насколько далеко организаторы Турнира могут и будут заставлять чемпионов зайти.

***

Когда очарование Гермионы с золотым яйцом проходит, ей угрожают проклятием, если она когда-нибудь снова откроет его в пределах гриффиндорской башни. Симус утверждает, что его уши начали кровоточить, а Парвати жалуется, что у нее от этого визга начинается мигрень. Гермиона пытается не открывать его, но не может оставить его в покое. Это загадка, и, что более важно, это ее ключ к подготовке к следующему заданию. Решение данной проблемы полностью лежит на ее плечах. Она продолжает накладывать вокруг себя заглушающие чары и прислушиваться к визгам, пытаясь понять, как расшифровать исходящие из яйца звуки. Она носит его повсюду, исследуя коды, слуховые паттерны и все остальное, что только может придумать. Однажды она просыпается в два часа ночи от внезапной мысли, что это может быть язык. Гермиона незаметно пробирается в общежитие мальчиков, чтобы без спроса позаимствовать у Гарри мантию-невидимку, после чего идет в библиотеку посреди ночи. Она штудирует книги по диалектам гарпий, вейл и лесных ведьм, прежде чем наткнуться на язык водяного народа. Русалочий язык можно понять только под водой. Она возвращается в гриффиндорскую башню и кладет яйцо в ванну. Требуется несколько попыток, прежде чем удается наполнить ванну на достаточную глубину, чтобы можно было без проблем открыть яйцо, а голову — поместить достаточно глубоко под воду. Она прослушала стихотворение до середины, когда ее внезапно вытаскивает из воды Лаванда, которая, почти всхлипывая, истерически трясет Гермиону за плечи, видимо предположив спросонья, что Грейнджер пытается утопиться. Успокоив Лаванду и проводив ту из ванной, Гермиона, наконец, погружает голову под воду и прослушивает послание полностью. Само стихотворение довольно прямолинейно, что приносит немалое облегчение. Загадка яйца заключалась в первую очередь как раз в расшифровке сообщения, а не в поиске скрытого смысла слов. Она почти смеется от чистого ужаса при осознании того, что ей предстоит сделать. Второе задание, предположительно, будет проходить в Черном озере. Испытание, в котором так или иначе будет задействован водный народ. У Гермионы будет час, чтобы вернуть что-то важное, что у нее отняли. Если ей не удастся его вызволить, объект никогда не будет возвращен. Она старается не слишком нервничать при этой мысли. Русалки в озере вроде бы не агрессивны, а гигантский кальмар, говорят, даже дружелюбен с некоторыми учениками, но нет ни одного шанса, что испытание окажется легким. Гермиона пытается спокойно и объективно подумать об этом, но все, что лезет в голову, — это обжигающий огонь дракона за спиной и страх перед тем, каким может оказаться подводный тому эквивалент. Вместо того, чтобы подкрепляться первой победой, ее дух соперничества ослабляется прагматизмом. Час в озере. В феврале. Даже просто выжить в Турнире начинает казаться слишком амбициозным. Она уверена, что второй тур окажется куда хуже, а выжить в нем будет еще труднее, и она боится, что уже исчерпала всю свою удачу и единственную помощь, которую получит в Турнире. Несмотря на то, как сильно ей хочется верить, что она способна справиться со всем самостоятельно, невыгодность ее положения кажется неоспоримой. Вряд ли ей постоянно будут попадаться на пути кем-то удобно оставленные книги. Неважно, сколько литературы она прочтет, она ведет тяжелую борьбу не на жизнь, а на смерть. И в ее арсенале нет Темной магии, к которой Гермиона могла бы прибегнуть, окажись она загнанной в угол. Ее шансы на выживание кажутся ничтожно малыми. Гермиона просматривает несколько книг о волшебной водной фауне и магии, но, пряча их в свою сумку, она чувствует меньше решимости победить и больше отчаяния, чтобы выжить.

***

Малфой не появляется в Хогвартсе еще несколько дней после первого тура. Согласно слухам, родители отправили Малфоя в больницу святого Мунго, чтобы получить специализированную помощь в связи с его травмами. Биссет снимает повязки через два дня. На руке остается очень незначительное количество шрамов, на которые он попеременно то жалуется, то носит как почетное знамя. Мадам Максим более заботлива, чем когда-либо, и Гермиона замечает, как вокруг него постоянно толпится множество девушек и парней из Когтеврана. У Гермионы есть своя группа однокурсников, которые разговаривают с ней впервые за шесть лет. Когда она приходит в оранжерею на травологию, профессор Спраут лучезарно улыбается и тожественно заявляет: «Десять баллов Гриффиндору за мою самую замечательную магглорожденную ученицу, мисс Грейнджер. Ваши неустанные усилия по преодолению недостатков никогда не перестают впечатлять». Вокруг виднеется гораздо меньше значков с надписью «Хогвартс за Малфоя» на одеяниях студентов, не считая, конечно, слизеринцев. В «Ежедневном Пророке» появляется статья о первом туре. На первой полосе — огромная колдография Малфоя на его метле, и, хотя Гермиона упоминается и описывается как «неожиданный выбор», «сногсшибательная магглорожденная красотка», а также «лучшая студентка Хогвартса», ее успех в испытании даже близко не освещен так детально, как у Малфоя и Биссета, со всеми мрачными подробностями о полученных травмах и о том, насколько опасны были драконы, упуская в статье тот факт, что те всего лишь защищали свои яйца. Когда Малфой все же возвращается в школу, Гермиона видит его лишь издалека и узнает лишь потому, что его волосы так же безошибочно узнаваемы, как и сопровождающий голос Пэнси Паркинсон, вечно воркующий, что «Драко был таким храбрым» и что «ни у кого из других чемпионов не было бы и шанса против хвостороги». Гермионе ненавистна мысль, что Паркинсон, скорее всего, права. Она испытывает такое же противоречивое отношение к Малфою, как и практически ко всему, что касается Турнира. Она не может отрицать, что обязана ему. Малфой подсказал ей о драконах. Она снова и снова прокручивала в памяти их встречу в Запретной секции и уверена, что он оставил книгу намеренно; что он сделал все возможное, чтобы предупредить и дать ей шанс подготовиться. Но Гермиона не может понять почему. Они конкуренты. Соперники. И совершенно чужие друг другу люди. Даже если бы все это было не так, она магглорожденная. Такие люди, как Малфой, не помогают магглорожденным, ни из благородства, ни из справедливости, ни из-за чего-либо еще. Ее раздражает, что он понял, что ей не было известно о драконах. И он, и Биссет уже знали о них до того, как вошли в палатку в тот день, это неоспоримо, учитывая полное отсутствие у них удивления, когда она вытащила миниатюрную фигурку дракона. Она уверена, что Малфой оставил книгу именно потому, что ему было известно: она ничего не знала. Мысль о том, что он мог обратить на нее внимание, уже сама по себе достаточно нервирует. Однако еще больше бесит то, что она, скорее всего, была бы мертва, не сделай он этого. Гермиона не знала, каков надлежащий протокол в ситуации, когда ты косвенно обязан своей жизнью сопернику, но она уверена, что здесь где-то есть подвох. Такие люди, как Малфой, не размениваются на бесплатные услуги. Только для создания долга. Это кажется наиболее вероятной причиной его «помощи». Малфой — слизеринец, если не по распределению, то по семейной традиции. Это у него в крови. Он, вероятно, накапливает благие дела сейчас, чтобы выставить счет позже, в момент, который даст ему наибольшее преимущество. Она сомневается, что оставить книгу для нее можно было бы квалифицировать как «долг жизни», но сам факт, что она даже рассматривает эту возможность и что не до конца уверена, достаточно ужасен. Независимо от того, сделал ли он это из альтруизма или антагонизма, она не заинтересована в том, чтобы быть в долгу перед Малфоем. Грейнджер подумывает о том, чтобы спросить у Гарри и Рона их мнения, они понимают все тонкости волшебных традиций, которые полностью ускользают от ее понимания, но она беспокоится, что они упустят суть и отвлекутся на что-то совершенно не относящееся к делу, например, тот факт, что она была одна в Запретной секции с Малфоем. Неприязнь Рона и Гарри к Малфою лишь возросла после первого испытания. Старший брат Рона, Чарли, о котором Гермиона слышала, но никогда не встречала, работает с драконами в Румынии. Он был одним из драконоводов, присутствовавших на первом задании. Драконы были перевезены через всю Европу для участия в Турнире. Даже Рон до завершения первого тура не знал, что Чарли был там, так как все хранилось в строжайшей тайне. Согласно письму от миссис Уизли, после окончания первого испытания венгерская хвосторога была усыплена, так как из-за слепоты более не была пригодна для разведения. Чарли был одним из главных кураторов хвостороги, и это решение сильно его расстроило. Новости еще больше укрепили мнение Гарри и Рона о том, что Малфой, как и все представители его рода, — чистое зло. Гермиона не знает, как именно она охарактеризовала бы Малфоя, но вполне уверена, что не как «зло». Он вполне мог использовать ослепляющее проклятие в любой момент с начала испытания, и тот факт, что он не нацелился на ключевую уязвимость хвостороги, пока его жизни не стала грозить смертельная опасность, как раз говорит Гермионе, что это было крайней мерой. Она проводит несколько дней, обдумывая тактику своих действий, прежде чем ей случается встретить его одного. Большую часть времени, когда Малфой покидает корабль Дурмстранга, за ним следует его фан-клуб или же Каркаров и его однокурсники. Он находится недалеко от гавани, где причаливают лодки после переправы первокурсников через Черное озеро. Корабль Дурмстранга находится в сотне ярдов дальше по озеру, за небольшим поворотом. Это местечко уединенное, его не видно из большинства окон замка и мест общего пользования. Гермиона натыкается на него только потому, что направлялась исследовать озеро перед следующим заданием. Малфой здесь не для исследований. Он запускает по озеру блинчики: при помощи беспалочковой магии создает идеальную копию гладкого камушка, а затем бросает один из них по воде, наблюдая, как тот прыгает по поверхности. Она тихо спускается по ступенькам и наблюдает за ним. Он снова раскован, как тогда в Запретной секции. Его плечи расслаблены, и все тело движется в такт движению руки. Вечер тихий, безветренный и слишком холодный для птиц. Осталось всего несколько недель, прежде чем осень полноправно сменится зимой, и воздух свежий, но суглинистый от раннего полуденного дождя. Слышны лишь мягкий звук случайных волн, плещущихся о каменистый берег, и скольжение камней, рассекающих воду. Гермиона никогда не запускала блинчики. Это никогда не казалось ей времяпровождением, стоящим внимания, она может придумать миллион вещей, которые были бы более интересными и менее бесполезными, но, основываясь на том, как Малфой небрежно дублирует камень в своей руке, и на том факте, что он может запускать их дальше, чем через половину озера, похоже, для него это должно быть своего рода рутиной. Что-то уединенное и медитативное. Наконец, когда ей надоедает смотреть, она тяжело ступает на галечный пляж. Малфой мгновенно напрягается, расправляет плечи и вздергивает подбородок, принимая резкую воинственную позу и поворачиваясь к ней. Она останавливается на полушаге, когда видит его лицо. У него шрам. Впервые она подошла достаточно близко, чтобы это увидеть. Он начинается на лбу, рассекая правую бровь, спускаясь вниз по глазу и по скуле. Тонкий и прямой. Шип хвостороги, должно быть, задел его лицо после того, как раздробил метлу. Они стоят, уставившись друг на друга, пока она отмечает про себя, как шрам изменяет почти идеальную симметрию его лица. Он больше не выглядит таким хрупким, его внешность больше не похожа на мраморную статуэтку в униформе, найденную на полке антикварного шкафа. Теперь он выглядит как человек. Не так устрашающе, хладнокровно идеально. Как только он понимает, что это Гермиона, поза расслабляется, и он закатывает глаза, скривив губы в раздраженной усмешке, когда поворачивается обратно к озеру. Казалось, победа над ним в первом туре погасила его терпимую искру доброй воли. Она бредет по пляжу, пока они не оказываются бок о бок на краю берега, вода плещется у их ботинок. Они не смотрят друг на друга, но Гермиона остро ощущает его присутствие и может с полной уверенностью сказать, что он в равной степени ощущает ее. Это мучительно неловко. Ей приходится бороться со всеми своими инстинктами, кричащими, чтобы она молча вернулась в тепло замка. Малфой отводит руку назад, а затем резким движением выбрасывает ее вперед, посылая еще один камень скользить по озеру. Когда он это делает, серебряный перстень с печаткой на его мизинце поблескивает в тусклом свете, буква «М» сверкает, как сигнал маяка. Она не помнит, чтобы видела это кольцо на его руке, когда они столкнулись в библиотеке, но не уверена, что обратила бы на него внимание. — Спасибо, — говорит она после нескольких секунд молчания. Малфой не отвечает, вместо этого копирует свой камень, бросает его и снова по кругу. — За что? — наконец спрашивает он безразличным голосом. — За книгу, — отвечает Гермиона многозначительным тоном, наблюдая за ним краем глаза. — Понятия не имею, о чем ты говоришь, — выражение его лица раздражающе пустое, и хотя не то, чтобы она думала, будто он захочет ее благодарности, но все же ее не может это не бесить. Гермиона хочет вывести его из себя. Расколоть этот фасад. Малфой становится намного интереснее, когда его привычное безразличие дает трещину. Те краткие моменты, когда его внимание чем-то захватывается, а маска соскальзывает, подобны запретному взгляду на механизмы и внутреннюю работу чего-то таинственного и очень сложного. Малфой представляет собой даже более интригующую загадку, чем золотое яйцо. Вся личность резко становится на место в тот момент, когда он оказывается рядом с кем-то значимым, даже с такими «друзьями», как Паркинсон, или одноклассниками, которые наверняка знают его много лет. Он так тщательно натренирован, чтобы никого не впускать. Она не может не задаться вопросом почему. Как и в случае с любым вопросом, оставшимся без ответа, разум Гермионы жаждет разгадать его с утроенной силой. Что же это такое, что он считает столь необходимым скрывать? Ее дядя любил головоломки. Он хранил их у всех на виду вдоль стены в своей гостиной. Хитрые маленькие коробочки и приспособления, которые он находил в магазинах новинок, на ярмарках и в антикварных лавках. Он проводил недели или даже месяцы за разгадыванием, пытаясь понять, в чем уловка. Когда Гермиона приходила в гости, он давал ей забрать одну домой. Она проводила недели, стараясь решить их, и иногда у нее получалось, но чаще она побежденно возвращала их во время следующего визита. А потом он показывал Гермионе, предлагая взглянуть на головоломку еще раз, прежде чем повертеть ее, потянуть, где нужно, и в следующее мгновение она лежала раскрытой у него на ладони. Малфой такой. Она испытывает такое же очарование и чувство уверенности в том, что если сможет подобрать правильную комбинацию, магический трюк, если поймет, каким осторожным способом он устроен, то тогда сможет найти свой путь к чему… к кому бы он ни был внутри. Это не то чувство, которое она когда-либо прежде испытывала по отношению к другому человеку. Она не знает, как это объяснить, так же как не может объяснить, почему Запретная секция всегда так притягивает ее, как приманка. Она знает, что должна видеть в нем соперника и только соперника. Рон и Гарри, несомненно, ссылались бы на годы игры в квиддич, чтобы предостеречь ее, они назвали бы его «врагом», оппонентом для нее, как гриффиндорки, ученицы Хогвартса и магглорожденной. Она знает, что он соперник… но он ощущается иначе. Она не может понять почему. Этой тайне невозможно сопротивляться. — Ты уже разгадал яйцо? — спрашивает она. Он усмехается и окидывает ее высокомерным взглядом. Непринужденная самоуверенность, исходящая от него в библиотеке, теперь исчезла. Он выглядит мрачнее. — Думаешь, я скажу тебе? — спрашивает он почти злобно, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нее сверху вниз. Его взгляд жесткий и злобный, но холодность в нем уже не такая поразительная. — Тогда я восприму это как «нет», — говорит она ровным тоном. Очевидно, он не ожидал такого ответа, и ей приходит в голову, что он истолковал ее вопрос как просьбу об очередной помощи. Без ветра поверхность озера почти стеклянная, если не считать нитевидных кольцевых волн, которые продолжают оставлять камни Малфоя. Он оглядывается на озеро и посылает еще один камень, прыгающий по поверхности. Это идеальный бросок. Камушек находится более чем на полпути через озеро, когда из глубины появляется щупальце и отбрасывает его назад. Наступает пауза. — Черт, — наконец произносит Малфой. Он швыряет оставшийся камень, и тот поглощается зловещими черными глубинами воды. Затем он поворачивается, чтобы уйти, видимо покончив со своим занятием. Сейчас или никогда. Каковы шансы, что они когда-нибудь снова останутся одни? Она говорит громче. — Когда соберешься принять ванну или поплавать, тебе стоит взять с собой яйцо. Он останавливается как вкопанный и поворачивается, чтобы посмотреть на нее, прищурив глаза. — Что? — Когда соберешься принять ванну или поплавать, тебе стоит взять с собой яйцо, — повторяет она медленней. Некоторое время он молча изучает ее, а затем уголок его рта тянется вверх, веселье расплывается по его резким чертам, и он наклоняет голову набок, свет пляшет по поверхности его серебряных глаз, а брови хмурятся. — Это подсказка? Он делает к ней шаг, и ее пульс подскакивает. Он подходит еще ближе, теперь его глаза пристально смотрят на нее. — Ты даешь мне подсказку? — в его голосе слышится что-то на грани опасного, но без гнева. Будто с подсмыслом. Почти насмешливо. Почти слишком много всего сразу. Грейнджер никогда раньше не слышала, чтобы кто-то так говорил. Гермиона не уверена, отчего по коже пробегает дрожь — от холода или от этого тона. Он делает еще один шаг и оказывается слишком близко. Не неприлично близко, но слишком близко для нее. Для него. Для них. — Ты думаешь, мне нужна подсказка? — почти мягко спрашивает он. Она встречается с ним взглядом, не моргая, но ее сердце бешено колотится. В груди начинает нарастать жар. — Ты дал мне одну. Я возвращаю тебе услугу. Он выдыхает. Это похоже на попытку смеяться, но выходит беззвучно. Он опускает голову, как будто она слишком мала, чтобы видеть ее как следует, если не наклониться. — Мне не нужна помощь от кого-то вроде тебя, — шепчет он. И за этим «тебя» стоит огромный вес. Столетия контекста, сказок, законов. Что он говорит. Чего не говорит. Гермиона привыкла к древним чистокровным семьям, считающим ее грязью. Как будто само ее существование заразно. Опасно. Грязнокровка. Она слышала, как это слово пробормотали несколько раз, слишком тихо, чтобы быть уверенной наверняка, кто именно его произнес, но достаточно громко, чтобы она не могла убедить себя, что ослышалась и что это, возможно, было что-то другое. Никто не осмеливается использовать такой оскорбительный термин открыто, но он произносится шепотом, и значение его видно по выражениям их лиц и по тому, как они едва заметно отшатываются, когда смотрят на нее, сморщив носы, как будто она — что-то настолько грязное, что они могут это учуять. Малфой не такой. Чистокровный во всех худших смыслах, но не в этом. С его тепличным воспитанием Гермиона для него не более чем концепция. У него нет шести лет культивированного отвращения к ней как к личности, от того, что он был вынужден делить с ней занятия и пространство, становиться вторым на экзаменах после нее. Малфой был огражден всю свою жизнь. Он понимает ее только в теории. Она — странность, о которой он только слышал. И это его завораживает. Гермиона никогда раньше никого не завораживала. — Я одолею тебя в Турнире, — говорит он. Гриффиндор подвергал ее самым исключительным формам бравады, но Малфой произносит это спокойно. Как простую констатацию факта. Никакой показухи. Не так, будто это была правда, в которой он убеждает себя, навязывая ей, но как если бы это было так же неизбежно, как сам рассвет. Становится сильно заметным, что он не из Хогвартса. Малфой может понимать, как устроена культура школы, но он не потратил семь лет, ориентируясь в идентичностях, появившихся в тот день, когда ученики впервые ступили в Хогвартс. Чувства, которые возникают с того момента, как Распределяющая Шляпа объявляет первокурснику его факультет; приветствия и освистывание, угасающий интерес со стороны студентов, которые были потенциальными друзьями всего несколько минут назад. Сортировка — это судьба одиннадцатилетнего ребенка, а принятие идентичности своего факультета — это механизм выживания. Гермиона была гриффиндоркой на протяжении шести лет. Она заслужила там свое место и скорее умрет, чем спасует при открытом вызове. Даже вызове, который ей не особенно нужен. Он думает, что его школы, воспитания и денег достаточно, чтобы запугать ее. Что она «знает» свое место и даже не посмеет попытаться достичь его уровня. Она поднимает подбородок выше и встречает его взгляд. — А что, если я одолею тебя? Он моргает, как будто эта идея даже не приходила ему в голову. Его зрачки чернеют на радужках. Его глаза, те ледяные и серебристые, когда он впервые шагнул к ней, теперь темнеют, как грозовые тучи. — Ты не способна. — Но что, если я это сделаю? — говорит она, расправляя плечи и вскидывая бровь в насмешку над его угрожающей позой. — Кубок выбрал меня так же, как выбрал тебя. Он отступает, качая головой. — Тебе не победить меня. — Почему нет? — она кладет руки на бедра, вздергивая подбородок. — Что у тебя есть такого, чего нет у меня? Ей любопытно узнать, что он ответит. Конечно, он не скажет этого прямо, но она хочет услышать, каким будет его лживый ответ. Он улыбается, его глаза блестят, потому что он знает, в какую игру они играют. — Лучшая школа. Это умный ответ, потому что разве не в этом суть Турнира Трех Волшебников? Три школы представляют своих лучших учеников, позволяя им соревноваться друг с другом за Кубок Огня*. Пусть победит лучшая школа. Предполагается, что каждый из них считает себя способным к победе. Но, конечно, Малфой не это имел в виду. Ее грудь сжимается от его насмешки. Школа Дурмстранга закрыта для нее, как и книжные магазины и лавки с запертыми дверями и маленькими табличками с надписью «Только по предварительной записи. Рекомендательные письма обязательны». — У меня нет выбора, в какой школе магии я могу обучаться, — говорит она напряженным и сердитым голосом, почти вибрирующим от бессильного разочарования, что горит в ее груди и отказывается угасать, как бы она ни пыталась его подавить и контролировать. — Нет. Смею сказать, что нет. И это… — шрам на его глазу придает его чертам какую-то жестокую грацию, когда он ухмыляется ей. — Вот почему мне не нужны твои подсказки, магглорожденная. У тебя нет ни малейшего шанса сравниться с тем, на что я способен.