Let The Dark In (Поддайся Тьме)

— Мисс Грейнджер. Голос директора Дамблдора — одна из последних вещей, которую Гермиона ожидает услышать в середине субботнего дня в библиотеке. Директора Хогвартса редко можно встретить в замке, и Гермионе хватит пальцев на одной руке, чтобы пересчитать все случаи, когда Дамблдор останавливался, чтобы обратиться к ней лично. Гермиона поднимает глаза и видит, что тот стоит по другую сторону ее стола, пробегаясь взглядом по названиям разбросанных вокруг нее книг. Она резко вскакивает на ноги и быстро приводит в порядок горы своих заметок, заправляя растрепанные волосы за уши в попытке выглядеть презентабельно. — Директор, — здоровается она. Обычно Гермиона так бы не нервничала, но сегодня ей очень важно произвести хорошее впечатление в надежде, что это каким-то образом загладит вину за то, что бы она ни сделала, чтобы вызвать у него такое странное неодобрение с тех самых пор, как он зачитал ее имя в качестве чемпиона Хогвартса. С момента ее разговора с Малфоем на берегу озера большую часть времени Гермиона проводила в библиотеке, забаррикадировавшись за стеной из справочников и подпитываясь той же негодующей гордостью, которая изначально подстрекнула ее бросить свое имя в кубок. Она переполнена пламенной решимости победить Малфоя, а затем ткнуть ублюдка его бледным носом в свою победу. Но по мере того, как минуты в библиотеке перетекали в часы, а часы — в дни, даже в утешительной атмосфере храма знаний ее спасительное пламя возмущения неуклонно превращалось в слегка тлеющие угли при каждом новом тупике, в который Гермиона неизменно упиралась. Теперь же реальность накрыла ее сполна. Все ее исследования при подготовке ко второму заданию зашли в тупик, потому как почти всю литературу и ресурсы по подводной магии хранит у себя Объединенная Школа Подводных Заклинаний на Ближнем Востоке, и, к сожалению, их библиотека является закрытой. И как и большинство предметов, не преподаваемых в Хогвартсе, это частная летняя учебная программа. Гермиона не может не думать о том, что если бы Альбус Дамблдор — директор Хогвартса, глава Визенгамота Англии и Верховный маг Международной Конфедерации Волшебников — сделал запрос на книгу от имени студента, принимающего участие в Турнире Трех Волшебников, то могли бы быть сделаны некоторые исключения. Факт того, что Дамблдор появился в библиотеке и сейчас разговаривает с ней, кажется слишком удачной случайностью, и, возможно, это признак того, что директор заинтересован в том, чтобы поддержать ее как чемпиона. Гермиона разглаживает складки на юбке и выжидающе смотрит на него. Он приподнимает ладонь, останавливая ее, и заговаривает мягким голосом. — Нет необходимости вставать. Я не хотел прерывать ваши исследования, — он жестом указывает на ее стул, предлагая сесть обратно. Гермиона медленно опускается на свое место, но продолжает ждать, когда он что-нибудь скажет. Но он не смотрит на нее. Похоже, он больше заинтересован ее учебниками, чем самой Гермионой. Его глаза скользят по столу, задерживаясь, чтобы прочитать название каждой книги в каждой стопке. Наконец, его взгляд останавливается на ней. — Однако у вас здесь весьма любопытная подборка книг по темной магии, мисс Грейнджер. Гермиона снова осматривает стопки книг на столе. Признаться, они действительно почти все из Запретной секции, но в них очень мало темного материала, и та малость, что они содержат, — лишь общая информация, а не фактические заклинания, ритуалы или списки всего необходимого для их исполнения. Не то чтобы Гермиона специально искала нечто подобное, но в тексте очевидно, что ни одна из книг не объясняет тонкости темных искусств способами, которые предназначены для практического использования. — Профессор МакГонагалл дала мне разрешение на посещение Запретной секции для подготовки ко второму заданию, сэр, — решает объясниться Гермиона. Дамблдор медленно кивает. — Да, — наступает очередное мучительно долгое молчание, пока он пристально в нее вглядывается. — Похоже, вы довольно часто получаете специальные разрешения на посещение Запретной секции. Гермиона замирает, и на миг ее сердце замирает вместе с ней. Все вокруг нее, кажется, на мгновение замедляет свой ход, а затем внезапно становится слишком ярким и стремительным. В груди сжимается, когда она снова окидывает взглядом свои книги. — Ну… — она запинается, — мне нравится разностороннее изучение вещей. Дамблдор поднимает брови. — И судя по всему, темной магии в особенности. Если верить записям библиотеки. Гермиона ощетинивается. Это инстинктивный рефлекс, выработанный на протяжении многих лет неодобрения Гарри и Рона по поводу ее любопытства. Привычная реакция на слова, что некоторые вещи не стоят ее внимания, что знать их не следует и, более того, что ей же лучше их не знать. Но она сдерживается от всего, что говорила своим друзьям в ответ на их замечания, и подбирает слова очень осторожно. — Безусловно, в знаниях, как таковых, нет ничего плохого, сэр, — наконец отвечает Гермиона. Он внимательно ее изучает. — Однако почему вам необходимы именно эти знания? — Я… — она моргает и думает, что лучше ей не объяснять своих мотивов. Что знания для нее — это в первую очередь безопасность. Сила. Что вопросы без ответов образуют полость в ее сознании, оставляя ее пустой, как своеобразная форма умственного голода. — Я просто хочу знать все, — говорит она. — Я хочу знать все, чтобы понимать, почему в мире все устроено именно так, а не иначе. Он пристально смотрит на нее своими пронзительными голубыми глазами, и ей хочется снова встать, а затем рассказать ему действительно все: о ее любопытстве, о всех ее надеждах, которые она возлагает на Хогвартс, и о жгучем чувстве разочарования в груди, что другие способны получить ответы, если они этого хотят, но не она, не магглорожденная, и это несправедливо. Что она знает, что знания могут быть опасны в неправильных руках, но это не значит, что их следует ото всех скрывать. Это вынужденное невежество опасно, это худшая форма власти. И что она заполучит ответы, хочет этого кто-нибудь или нет. Что она отказывается от того, чтобы ее способность принимать решения ограничивалась недостатком знаний, потому что единственный способ сделать выбор, который действительно является ее собственным, — это познать плохое в равной степени с хорошим. Все то, что она говорила Гарри и Рону сотни раз. Но, конечно, она ничего этого не говорит Дамблдору, она просто уважительно смотрит ему в глаза, стоя рядом со своими книгами и ожидая, когда он вновь заговорит. Наступает короткое молчание, а затем директор издает тихий смешок себе под нос и опускает взгляд обратно на стол с книгами. — У вас философское мышление, мисс Грейнджер. Вы очень напоминаете мне меня самого, когда я был в вашем возрасте. Учитывая, что Дамблдор — один из самых выдающихся волшебников уходящего века, комплимент довольно впечатляющий. Лицо Гермионы наливается жаром, и она краснеет, глядя на свои заметки. — С-спасибо, директор. Он поворачивается, собираясь уйти, и слегка кивает. — Тогда я желаю вам удачи на Турнире. Гермиона выпрямляется, пытаясь скрыть свое разочарование тем, что он не дал ей ничего… ну, совсем ничего. Как будто она случайная безделушка в иностранном магазине сувениров, которую он рассеянно заприметил и секунду рассматривал, прежде чем уйти, не найдя ничего интересного. — Я думаю… — начинает она, а затем останавливается и мгновение колеблется, проглатывая свою гордость, — что, пройдя через первое испытание, моя цель сейчас — просто выжить в Турнире, — говорит она, надеясь, что ее завуалированная просьба о помощи вызовет хоть какой-то отклик. Гермиона ведь не просит его жульничать. Да она и сама не хочет, чтобы он давал ей секретную информацию или предвзятые оценки, но хотя бы что-то. Рекомендательное письмо для книги. Вполне очевидно, что в этом нет ничего неуместного. Она его ученица. Он должен хотеть, чтобы она победила. Если не ради нее самой, то, по крайней мере, ради Хогвартса. Дамблдор замедляет шаг и оглядывается на нее, на этот раз задумчиво. Через мгновение в его глазах, кажется, загораются искорки. — Я нахожу, что импульсивность часто оказывается тем, за что мы, гриффиндорцы, больше всего расплачиваемся, — говорит он. Гермиона опускает взгляд. Дамблдор почти устрашающе всеведущ в отношении того, что происходит в школе, будто знает об учениках то, о чем знать не должен. — Я правда не думала, что Кубок выберет меня, — признается она, теребя край пергамента, вдоль и поперек исписанного заметками. Дамблдор кивает. — Бывают ситуации, когда у нас нет другого выбора, кроме как учиться на собственном горьком опыте. Я надеюсь, что в будущем вы научитесь более осторожно относиться к своим мечтам. Ее желудок сжимается, и она смотрит на Дамблдора в замешательстве. — Что вы имеете в виду? Его брови приподнимаются. — Профессор МакГонагалл сказала мне, что вы хотите стать главной старостой девочек. — Да, — липкое чувство страха начинает проникать ей под кожу. — Что ж, — он изучает ее поверх очков-половинок, — вы наверняка осознаете, что участие в Турнире Трех Волшебников мешает вам достичь квалификации, необходимой для этой должности. Эти слова выбивают у Гермионы почву из-под ног. Она зависает в состоянии невесомости на долю секунды, прежде чем нырнуть вниз в свободном падении. Староста девочек — ее мечта, ее ключ ко всему, что находится за пределами досягаемости. Все ее вопросы без ответов. Единственный ключ. Она оглушенно смотрит на Дамблдора, даже не в силах заговорить. — Что?.. — ее голос едва громче шепота. Как будто ее ударили под дых. Она пытается вдохнуть, но ее легкие не раскрываются, будто из них выбили весь воздух. — Ч-что? — ей удается сказать это немного громче во второй раз. — Что… что вы имеете в виду? Дамблдор делает глубокий вдох. — Я предполагал, что вы знаете. Чемпионы освобождаются от экзаменов в конце года. Результаты выпускных экзаменов шестого курса являются важной составляющей процесса отбора на должность главных старост. — Но… — в ушах звенит, как при сотрясении мозга, ее разум лихорадочно соображает, пытаясь восстановить хоть какое-то чувство равновесия, когда будущее, которое почти уже было в ее руках, растворяется в ее цепких пальцах. — Но ведь освобождение от экзаменов опционально, не так ли? — ее голос дрожит. — Я могу… я все еще могу их сдать, — она громко сглатывает. — Когда я бросила свое имя, я не… Я не хотела… Вы не понимаете. Мне очень нужно… Кажется, она не в состоянии правильно закончить ни одну свою мысль, путаясь в словах при попытках объяснить директору, что все в ее жизни поставлено на карту и от этой должности зависит ее будущее. Это ее единственная возможность. На все ее планы. На все ее мечты. В горле неприятно першит, когда она снова сглатывает и пытается подобрать слова, чтобы все объяснить, но голос ее не слушается. — Ну же, мисс Грейнджер, разве мы не должны оставить открытыми некоторые возможности и для других студентов? — Дамблдор одаривает ее доброй улыбкой, а затем качает головой. — Турнир очень опасен. Чемпионы должны уделять приоритетное внимание подготовке к выполнению своих задач. С моей стороны, как директора, было бы безответственно позволять одному из моих учеников так перенапрягаться. Слишком много обязательств приведет даже самых талантливых к неизбежному провалу. — Но я способна со всем справиться, — ее голос к ней возвращается, когда первоначальное чувство потрясения слегка проходит. Она наклоняется через стол. Жар в груди нарастает вместе с ее отчаянием. — Я… я сдам их экстерном. После Рождественских каникул. Или весной, — она качает головой, отказываясь в это верить. — Вы не можете… вы не можете дисквалифицировать меня, директор! — ее голос ломается, и она почти срывается. Как он может так с ней поступать? После того, как она так усердно работала, вдвое усерднее других, чтобы достичь своих целей. — Мисс Грейнджер… — голос Дамблдора становится резким, почти предупреждающим. Гермиона мгновенно отстраняется и выпрямляется. Она делает глубокий вдох. — Пожалуйста, директор, мне необходима эта должность, — дрожащим голосом выдавливает она, в уголках глаз неприятно покалывает, но она отказывается плакать. — Турнир для меня не имеет значения. Все мои усилия всегда были направлены на то, чтобы стать главной старостой. — Я понимаю, — говорит Дамблдор с серьезным выражением лица. — Но, честно говоря, мисс Грейнджер, даже если бы вы сдали экзамены, я не уверен, что роль старосты девочек вам бы подошла. Важно, чтобы главной старостой был кто-то, кто близок другим ученикам. Ваше повышенное внимание к статусу магглорожденных хоть и вполне естественно, но все же исключает большую часть студентов. При этих словах у нее отвисает челюсть. — Как староста, я… — И кто согласен с ценностями и академической позицией Хогвартса. — Я… «С ними согласна» — вот что она собиралась сказать. — …всегда испытывала глубокое чувство любопытства к темным искусствам. С вашего самого первого года в этой школе, — говорит за нее Дамблдор, и выражение его лица становится понимающим. Он поднимает брови, словно предлагая ей оспорить это. Все оставшиеся мольбы и протесты умирают у нее на устах. — Я понимаю, что это открытие стало для вас неожиданностью, но когда-нибудь вы поймете: если жизнь меняет наши планы — иногда это к лучшему. Профессор МакГонагалл часто говорит о том, какая вы уникальная студентка, одна из самых исключительных, кого она имела честь обучать. Я никогда не видел, чтобы она ошибалась в этом вопросе, — он улыбается ей, но в глазах нет ни капли тепла. — Я не сомневаюсь, что с этой неудачей вы поймете, какой выбор необходимо сделать. Гермиона не знает, что сказать. — Теперь я оставлю вас с вашими книгами, — Дамблдор кивает и уходит.

***

Турнир Трех Волшебников, несомненно, что-то изменил в Гермионе. Всего лишь месяцем ранее упрек Дамблдора заставил бы ее изо всех сил пытаться как-то вновь заслужить его благосклонность. Но не теперь. Она на своей шкуре прочувствовала жар драконьего огня. Она увидела, как легко Дамблдору совсем не беспокоиться о ее благополучии, но при этом находить время изучить ее пристрастия в чтении. Ее разочарование дает ей ощущение полной ясности, когда она сидит, потрясенная, и обдумывает новые обстоятельства. Она так ошеломлена, что чувствует себя странно отстраненной от всех эмоций, которые должна испытывать. На их месте появляется вновь обретенное и кристально чистое чувство ясности. Как будто даже по прошествии шести лет у нее все еще было некоторое подобие розовых линз в том, как она видела мир. Она верила, несмотря на бесконечный подъем в гору, что справедливость все еще существует. Что такие люди, как Дамблдор, заботятся о справедливости. Что если бы она просто работала достаточно усердно и достаточно долго, то в конце концов люди не смогли бы не оценить ее усилий, не восхищаться ими, и она смогла бы заслужить равные права благодаря своим собственным заслугам. Что существует тропинка, чтобы проложить свой путь, какой бы узкой и трудной она ни была. Так вот, теперь она в это не верит. Она не думает, что кого-то вообще волнует справедливость. Дамблдор держит ее амбиции в заложниках, прекрасно зная, что он контролирует ее единственную возможность добиться успеха, намекая на небольшую вероятность того, что ей все еще может быть позволено сдать экзамены, если она изменит свои привычки и интересы. Станет как все и более сосредоточенной на проблемах других студентов. Она ему не верит. Ни капельки. Между ними нет теплых отношений. Гермиона никогда не была важной персоной для Дамблдора, как некоторые другие студенты. Когда он видит ее, в глазах директора нет того теплого огонька любви, который появляется в его глазах при разговоре с другими студентами Гриффиндора, такими как Гарри и Рон. Она не помнит, как вышла из библиотеки. Весь окружающий ее мир отделен от нее невидимой пеленой. Замороженный и чужой. Все звуки доносятся издалека, пока она бродит по замку. Будто она призрак. Перемещается по тем же коридорам, но отделена от мира, в котором существуют другие студенты. Возможности и опыт, которые попадают в руки других людей, проскальзывают сквозь ее пальцы, будто она нематериальна. Возможно, она всегда была призраком. — Гермиона, ты в порядке? Она моргает и обнаруживает себя в гостиной Гриффиндора. Шел безжалостный дождь, и Гарри с Роном оба развалились перед камином, играя партию во взрывающиеся карты. Она была так поглощена учебой, что ей кажется, будто она почти совсем не разговаривала с ними в последние дни. Она пристально смотрит на них обоих, слишком потрясенная, чтобы разобраться в своих эмоциях, поскольку пустое, недоверчивое чувство пустоты все еще переполняет ее. — Я… — она пытается заговорить, но голосовые связки ее не слушаются. Какая-то ее часть чувствует, что если она не произнесет этого вслух, то это каким-то образом останется неправдой. Это все дурной сон. Если она притворится, что все ненастоящее, таким оно и окажется. Дамблдор не сделает этого с ней. Он передумает. Он просто обязан передумать. Если она никому не расскажет, все останется так, будто ничего и не произошло. — Что-то случилось? — Гарри встает и внимательно смотрит на нее, забыв об игре. Гермиона открывает рот, чтобы сказать, что ничего не случилось, но, когда она пытается заговорить, ее грудь сжимается, и все эмоции, которые она насильно подавляла, внезапно заполняют ее. Она чувствует, как тонет. Она издает сухой всхлип, сжимая руки в кулаки, пока не чувствует, как ногти больно впиваются в ладони. — Дамблдор… Дамблдор сказал, что я больше не могу претендовать на должность главной старосты… — ее голос срывается на последнем слове. Наступает тишина, пока Гарри и Рон переваривают новости. — Что? — Рон тоже встает, выглядя озадаченным. — Но почему? Ты лучшая студентка в школе, да и староста к тому же. Она не хочет говорить им правду. Они всегда предупреждали ее, что она слишком погрязла в своем интересе к темным искусствам, и что ей следует прекратить. Она слышит, как их слова эхом доносятся до нее сквозь прошедшие годы: «Слизеринцы — это те люди, которые интересуются темными искусствами». «Властолюбивые и коррумпированные». «Знания о темной магии не приведут к добру». Если она назовет им настоящую причину, они, конечно, скажут, что сожалеют, но она знает, что они также напомнят, что предупреждали ее. Гермиона слишком расстроена, чтобы обсуждать это. Она так устала от того, что ее заставляют расплачиваться за несоблюдение идиотских правил, которые даже не применимы ни к кому другому. Она никогда не простит им, если сейчас услышит «а мы тебе говорили». Поэтому она не дает им такой возможности. Она лжет. — Он сказал, это потому, что я один из чемпионов Турнира Трех Волшебников. Мы освобождены от экзаменов, и поэтому у меня не будет необходимых оценок, чтобы пройти квалификацию, — говорит она. Гарри и Рон смотрят друг на друга. Их семьи — старые друзья Дамблдора. Отец Гарри утверждает, что именно из-за того, что его сделали старостой, он женился на Лили. Артур и Молли Уизли тоже полюбили друг друга будучи главными старостами, и Билл, и Перси получили значки, даже их карьеры начались по рекомендациям Дамблдора. Они оба думают, что Дамблдор — один из величайших и добрейших волшебников, которые когда-либо жили. Гермиона видит, как они борются между тем, чтобы считать это несправедливым, и убеждением, что Дамблдор никогда не поступил бы несправедливо. Для Гермионы Дамблдор стал человеком, который разрушил ее жизнь, потому что он мог. Под ее горем скрывается пылающее чувство ярости. — Мне так жаль, Гермиона, — говорит Гарри через мгновение. — Я даже не подумал об этом. — Я не знаю, что мне теперь делать, — ее голос дрожит, когда она борется со слезами. — Все, что я делала, было для того, чтобы стать старостой. Рон обнимает ее, и она зарывается в его объятия, испытывая огромное облегчение от того, что решила им солгать. Иначе не видать ей сейчас утешений. Он делает глубокий вдох, прежде чем выдохнуть и обнять ее за плечи. Гермиона всхлипывает ему в грудь. — Все в порядке, Гермиона, — говорит Рон. — Это не имеет значения. Она сжимается при этих словах, напряжение пробегает по ее телу, будто Уизли только что окатил ее ледяной водой, но, прежде чем она успевает ответить, он продолжает, гладя ее по голове: — Я знаю, что это то, к чему ты стремилась, но ведь это не так уж и важно. Гермиона вырывается из его объятий и смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Что ты имеешь в виду — не так уж и важно? — спрашивает она возмущенным голосом. Он выглядит смущенным, когда она отстраняется, и чешет затылок. — Я просто пытаюсь сказать, — он указывает в общем направлении Хогсмида и Лондона, — что есть и другие вещи, которые ты все еще можешь делать. — Я не хочу заниматься другими вещами, — говорит она, ее слова полны недоверия. — У меня были планы. Мечты. Я много работала для их достижения. Я сделала все, что должна, чтобы заслужить это. Я не могу поверить, что ты говоришь мне, будто это не имеет значения. — Я думаю, Рон просто имеет в виду, что это не конец света, — вмешивается Гарри, как будто такая точка зрения чем-то лучше. — Что бы ни случилось, мы все равно будем с тобой. Мы будем присматривать за тобой. Точно так же, как мой отец и его семья заботились о Сириусе. Гермиона знает, что это не конец света, но это конец ее света. Тот, для которого она работала и которого хотела. Как они могут этого не видеть? Как они могут быть ее друзьями столько лет и не понимать? — Дело не в этом, — говорит она. — Я не… расстроена, потому что думаю, что миру придет конец. Я расстроена, потому что это была моя мечта, а теперь она разрушена, и я ничего не могу с этим поделать, а Дамблдор и слышать ничего не хочет… — несмотря на все усилия, ее голос все же срывается. — Я знаю, Миона, — говорит Рон, в его тоне слышится легкая нотка нетерпения. — Но, знаешь, ты ведь сама решила участвовать в Турнире… — Я не знала, что это дисквалифицирует меня как претендента на должность старосты девочек! — огрызается она, ее гнев растет, когда она переводит взгляд с Гарри на Рона и обратно. — Это никогда не упоминалось, хотя кажется довольно важной информацией для тех, кому необходима эта должность. К счастью, она оставила свою сумку с книгами в библиотеке, потому что будь у нее что-нибудь под рукой, она, вероятно, ударила бы этим Рона. — Ну, как ты и сама говорила, шестикурсникам не дозволено было вносить свою кандидатуру, ты смогла это сделать только из-за своего дня рождения. Дамблдор, вероятно, не подумал об этом, — говорит Гарри, задумчиво потирая подбородок. Казалось бы, ни один из них не мог даже допустить мысли о том, что Дамблдор мог сделать что-то не так. Есть что-то ужасно ироничное в том факте, что все, чего она хотела, — это несколько минут искреннего сочувствия, а вместо этого спорит о ложном контексте, который дала в оправдание своей дисквалификации. Что даже когда она лжет ради сочувствия, она не может его получить. — Ты все равно найдешь работу. Есть куча людей, которым не нужны рекомендательные письма, — говорит Рон, а затем слегка улыбается ей, будто только что нашел решение всех ее проблем. Разочарование и бессилие, замурованные внутри нее, кажутся ядовитыми и разъедают ее изнутри. Она усмехается над его словами, ее губы насмешливо изгибаются. — В магазине! Ты думаешь, я хочу работать в магазине? — язвительно переспрашивает она. Гарри вздрагивает от ее резкого ответа, а щеки Рона вспыхивают до самых кончиков его ушей. — Что плохого в том, чтобы работать в магазине? — спрашивает он через мгновение и напряженно выпрямляется. Именно тогда она вспоминает, что по окончанию обучения в Хогвартсе Рон планирует работать в магазине вредилок своих братьев. Когда она вспоминает об этом, она становится еще злее. Не в этом ли причина, по которой он совсем не сочувствует ее горю? Потому что теперь у нее будут те же варианты карьеры, что и у него? Него? Кто никогда даже не открывал учебник по собственной воле и не заканчивал эссе без ее подсказок? В другой день, в другом настроении, она бы, конечно, сказала, что нет ничего плохого в том, чтобы работать в магазине. Но сейчас она пылает от ярости, а Рон становится такой легкой мишенью для ее гнева. — Я заслуживаю лучшего! Я работала… для лучшей жизни, — ей хочется встряхнуть его. Она хочет причинить ему боль. Она никогда в жизни так не злилась из-за стольких вещей одновременно. Она громко топает ногой, хотя это глупо и по-детски, потому что ей необходимо сделать хоть что-то, иначе она взорвется. Гермиона смотрит на Гарри, который выглядит так, словно вот-вот что-то скажет, но явно не в ее защиту. Вместо этого он больше похож на осажденного родителя, оказавшегося в ловушке посреди спора. Когда он встречается с ней взглядом, то неловко отводит глаза. — Я заработала все, чего заслуживаю! — говорит она сквозь стиснутые зубы. Она встречает сердитый взгляд Рона, его голубые глаза сверкают, а красный румянец медленно окрашивает его лицо. — А тебе все равно, ты даже не видишь этого! Потому что думаешь, что я должна быть счастлива получить то, что получаешь ты. Ее губы кривятся от отвращения, и Рон делает шаг к ней. Но вместо того, чтобы испугаться его приближения, тем, как он над ней нависает, вместо того, чтобы чувствовать себя маленькой, она чувствует себя больше, неумолимой, яростной и решительной, достаточной, чтобы уничтожить всех, кто продолжает ее недооценивать. Она вздергивает подбородок. — Ты ожидаешь, что я буду довольна жизнью, для достижения которой ты приложил нулевые усилия. Знаешь что? Я лучше, чем то жалкое подобие жизни, на которое ты согласился. Этого для меня недостаточно! Она бросается прочь, слишком злая, чтобы слышать, что ей вслед кричит Рон.

***

Она поднимается в свою комнату в общежитии и падает на кровать, уставившись на балдахин над головой и чувствуя себя так, словно уже умерла. Вся ее жгучая ярость осталась лежать скомканной бесформенной массой где-то глубоко в ее сознании. Ее внутреннее «я» похоже на сгоревшее дотла здание. Все годы тяжелого труда, превращения себя в то, кем она хотела быть, сгорели дотла. Все это было напрасно. Годы потраченных впустую усилий. Все, что осталось, — это каркас стремящейся к должности главной старосты девушки. Даже ее крепкие отношения с друзьями перегорели. Но почему-то не это беспокоит ее больше всего. Ее будущее пусто. Гермиона — прирожденный планировщик. У нее всегда было четкое ощущение прогресса. Прежде чем сделать шаг, она исследует, убеждается, что знает, с чем столкнется, и исходя из этого планирует, какими будут ее дальнейшие действия. Она всегда планировала свои шаги, планировала свой учебный год, разрабатывала стратегию на будущее. Планы и еще планы, а затем планы внутри планов. Теперь же все было уничтожено. Ее в значительной степени предсказуемый путь с его ожидаемыми препятствиями исчез без следа. Будущее окутано туманной пеленой. Она может видеть только непосредственное настоящее, будто удерживаемая в нем удушающей хваткой. Шаги, выходящие за рамки ее непосредственных дней в Хогвартсе, стали огромной неизвестностью. Все ее планы на будущее и пути вперед всегда были связаны с тем, чтобы стать главной старостой на седьмом курсе. Это стало трамплином во взрослую жизнь еще до того, как она осознала, насколько это важно для ее будущего успеха. Если она сделает именно то, что хочет Дамблдор, подчинится, переключит свое внимание на соответствующие проблемы студенчества и прекратит искать доступ к книгам в Запретной секции, действительно ли он изменит свое мнение о ее пригодности для должности старосты? Даже если он это сделает. Сможет ли она при этом пережить Турнир? Ей трудно поверить, что сможет. Умрет, если откажется. Проклята, если не откажется. Она чувствует себя угодившей в ловушку, бессильной, прикованной к месту, как бабочка, пойманная лепидоптерологом*. Идти некуда и не к кому больше обратиться.

***

На следующий день Гермиона настолько рассеяна, что неправильно отвечает на вопрос на уроке трансфигурации, забыв, что они обсуждают не теорию Чар. Она делает лишь редкие заметки, и те невпопад. Голос МакГонагалл становится смазанным фоном на заднем плане. Когда ученики начинают собирать свои школьные сумки перед перерывом, МакГонагалл говорит что-то еще. Что-то о Рождестве, что-то такое, что заставляет некоторых девочек в комнате хихикать, а мальчиков стонать, но Гермиона не обращает на это внимания, слишком поглощенная заботами о том, чтобы избежать своего неизбежного будущего, в котором работает помощником в магазине или в тесной служебной комнатушке Министерства, входя в офисы и атриумы, которые станут всем ее миром, и перемещаясь только для того, чтобы опустошить мусорные баки и стереть пыль с портретов. Призрак. От одной этой мысли у нее скручивается живот, сердце тревожно сжимается, как у существа, уже запертого в клетке. — Мисс Грейнджер, на пару слов, пожалуйста. Она отрывает взгляд от своих почти пустых заметок и видит, что МакГонагалл внимательно изучает ее из передней части комнаты. Вероятно, это из-за ее неудачного ответа. Или, может, Дамблдор сообщил ей, что Гермиона больше не рассматривается в качестве претендента на должность старосты девочек, и МакГонагалл хочет выразить свое глубокое разочарование в ней. Желудок скручивается в тугой узел. Гермиона моргает, уставившись в свой стол, в то время как другие студенты покидают помещение. Может быть, просто может быть, МакГонагалл сможет порекомендовать какой-нибудь альтернативный вариант действий. Уизли никогда не могли позволить себе летних репетиторов, но Перси Уизли занимался с репетитором с шестого по седьмой год, прежде чем стать главным старостой. Гермиона уже будет совершеннолетней в течение лета между шестым и седьмым годами, она может на законных основаниях остаться в волшебном мире на летние каникулы и, возможно, получить аналогичную должность. Это не будет рекомендательным письмом, но это будет хоть что-то. Она подходит к столу МакГонагалл и сглатывает. — Профессор. — Чемпионы и их партнеры традиционно открывают бал, — как ни в чем не бывало сообщает МакГонагалл. Гермиона морщит лоб. — Бал? Одна из бровей МакГонагалл приподнимается от явного замешательства в голосе Гермионы. — Святочный бал. Гермиона вспоминает, что Святочный бал является традиционной частью Турнира Трех Волшебников, проводимого на Рождество. Описания бала казались настолько средневековыми, что Гермиона предположила, что это мероприятие было опущено вместе с некоторыми другими более архаичными и опасными аспектами Турнира. Очевидно, она ошибалась. — Оу, — говорит она, теперь понимая, почему так много девочек возбужденно хихикали, но не до конца понимая, почему МакГонагалл видит необходимость обсудить это с ней наедине. — Как чемпион, вы представляете нашу школу, — говорит МакГонагалл, оценивающе оглядывая ее с ног до головы. — И я ожидаю, что вы будете выглядеть презентабельнее, чем на фотографиях «Ежедневного Пророка». Челюсть Гермионы сжимается при упоминании той ужасной фотосессии. — Однако, — добавляет МакГонагалл через мгновение, — я понимаю, что в тот раз вас не предупредили, поэтому с этого момента постараюсь держать вас в курсе таких вещей. Убедитесь, что вы заказали соответствующую парадную мантию. Я могу предоставить разрешение, если вам нужно покинуть школу для примерки. И удостоверьтесь, что ваш партнер знает, что от него ожидают того же. Желудок Гермионы сжимается при мысли о партнере для танцев. До бала осталось три недели, она полагает, что этого времени достаточно, чтобы наладить отношения с Гарри или Роном и убедить одного из них пойти с ней на бал. Хотя она сомневается, что они вообще пойдут, если существует хоть малейший шанс избежать этого. — Конечно, профессор, — это все, что она говорит. — Тогда вы можете быть свободны, — МакГонагалл отворачивается, но Гермиона медлит. — Профессор, — начинает она слегка дрожащим голосом. — Мне было интересно — если студент не может претендовать на должность старшего старосты, есть ли какие-либо другие способы для него получить рекомендации? Я знаю, что Перси Уизли учился у репетитора между шестым и седьмым курсами, как вы думаете, есть ли шанс, что я смогу подать заявку на что-то подобное? МакГонагалл странно смотрит на нее. — Я полагаю, что «стажировка» мистера Уизли проходила у его дяди. Брата миссис Уизли. Робкое чувство надежды Гермионы исчезает так же быстро, как и возникло. — Ну да. Конечно. Для нее нет других вариантов. Она пытается жить по справедливым заслугам, находясь в мире, построенном на кумовстве. — Мисс Грейнджер, — МакГонагалл наклоняет голову набок, и ее голос звучит высоко, почти весело. — Вы ведь помните, что вы чемпион Хогвартса? Если вы выиграете Турнир Трех Волшебников, то будете первым человеком, получившим данный титул за последние двести лет, — в уголках ее рта появляется намек на улыбку. — В дополнение к вечной славе, вы будете иметь право претендовать практически на любую работу, которую только можете себе представить. Гермиона смотрит, чувствуя себя полной идиоткой. Она даже не задумывалась о том, что победа в Турнире может открыть для нее двери в собственную карьеру. Она выдыхает, лицо расплывается в улыбке. — О, конечно. Спасибо, профессор. Когда Гермиона выходит из класса, ее практически разрывает от переполняющего ее облегчения, уносимая им, как приливной волной. Какое-то дикое необузданное возбуждение охватывает ее, когда до нее наконец доходит причина неодобрения Дамблдора по поводу ее выбора. Он думал, что ее возможности зависят от его суждения. Став чемпионом, она проложила для себя путь к успеху, который находится вне его контроля. У нее кружится голова. Она выиграет Турнир Трех Волшебников или умрет, пытаясь. Чего бы это ни стоило, она это сделает. Она найдет способ. Она влетает в гостиную Гриффиндора, горя решимостью, будто внутри нее зажегся огонек маяка. Гарри, Рон и некоторые другие студенты развалились на диванах, ослабив галстуки на шеях и небрежно свалив сумки с книгами в кучу. Она уже строит планы, собираясь оставить домашнее задание по трансфигурации в общежитии и направиться в библиотеку… — Гермиона, — звучит громкий голос Рона, прерывая ее мысли. Она поднимает глаза. Он смотрит на нее с тем холодным выражением, которое у него всегда появляется, когда они ссорятся. — На случай, если ты ожидаешь, что я или Гарри пойдем с тобой на бал, у нас обоих уже есть пары, — его тон почти насмешливый, будто он думает, что эта новость раздавит ее. Гермиона пристально смотрит на него, а затем обводит взглядом комнату. Кажется, вся общая гостиная наблюдает за происходящим с разной степенью интереса или жалости. Это не первый раз, когда они с Роном прилюдно ссорились за эти годы. Они как огонь и масло. Когда возникает конфликт, он всегда быстрый, горячий и взрывоопасный, и никто ничего не может сделать, кроме как позволить противостоянию выгореть самому. Рон не допускает нейтральных свидетелей. Ты либо за него, либо против него, даже когда дело доходит до самых мелких разногласий. Гарри обычно в таких ситуациях принимает сторону Рона, и этот случай, по всей видимости, не является исключением из данного правила. В прошлом боль от «изгнания из их рядов» съедала ее изнутри, пока она наблюдала, как они продолжают жить, будто ее отсутствие не имеет и малейшего значения. Жизнь в Хогвартсе до боли одинока, когда даже те немногие места, где она не чувствует себя чужой, внезапно теряют гостеприимство, и она видит, как легко мальчики могут жить без нее. Но теперь будущее Гермионы четко вырисовывается на горизонте и стремительно приближается, требуя всего ее внимания только для того, чтобы выжить, готовое закалить или сломать ее при малейшей оплошности. Ее личные отношения всегда имели для нее значение, но когда она стоит, уставившись на Рона, их дружбы внезапно становится недостаточно. Гермиона никогда не была определяющим аспектом их жизни. Никогда. Ни разу. Похоже, что ни в одной из вещей, на которые она ошибочно полагалась, нет стабильности. И теперь у нее остался только один последний шанс. Она станет неприступным особняком. Чтобы никогда не позволить себе нуждаться ни в ком, кроме себя самой. Гермиона встречает пристальный взгляд Рона и просто морщит нос, будто эта идея никогда даже не приходила ей в голову. — Да ладно, Рон, ты правда думал, что я пойду с тобой?