Let The Dark In (Поддайся Тьме)

Примечание от Сен. Часть диалогов в этой главе написаны на другом языке, они в тексте не переведены, так как это часть тех знаний, которые Гермионе недоступны. Эта информация не важна для смысловой нагрузки или понимания происходящего в истории, но читатели могут перевести реплики для себя. Помощь и советы по использованию языка оказала nayrunoai. От переводчика. Персонажи говорят на исландском. Перевод для удобства будет в нововведенных для Фикбука активных ссылках. Приятного чтения! _________________ Гермиона приоткрывает рот. Малфой вскидывает бровь, в его взгляде ясно читается вызов. — В конце-то концов, — произносит он, — ты же не думаешь, что я просто стану доверять на слово магглорожденной? — Драко окидывает ее взглядом сверху вниз, склонив голову набок. Вся его поза так и сквозит самодовольством, будто триумф уже неминуем. — Это станет наградой за потраченное на твое обучение время, и к тому же я сделаю одолжение всему волшебному миру — избавлюсь от тебя. А затем он сверкает своей белозубой улыбкой так, что при любых других обстоятельствах Гермиона нашла бы это очаровательным. И это выглядело очаровательно. Диссонанс между его внешностью и намерениями пугает. Теперь он гораздо более ожесточен. Словно что-то изменилось с тех пор, как они впервые столкнулись в библиотеке. Она понимает, что это не просто потому, что она победила в первом задании. И тут ее осеняет: он осваивается в Хогвартсе. Малфой видел и слышал достаточно, чтобы понять, как ему следует себя вести, как он должен воспринимать ее, обращаться с ней. Естественно, он станет вести себя по тому же принципу. Он действительно отлично бы вписался в Слизерин. В груди Гермионы что-то сжимается, и этот момент словно взгляд в будущее, проблеск картины ее грядущей жизни. Где неизбежна жестокость, и она настолько обыденна, что кажется практически пассивной. Расчетливая форма. И, возможно, именно это необходимо, чтобы выжить в магическом мире. Волшебники и ведьмы не слишком-то заботятся обо всех остальных. Они расставляют для себя приоритеты и относятся ко всем и ко всему, выходящему за эти рамки, как к приемлемой потере. Грейнджер всегда думала, что это отличительная черта слизеринцев, но начинает понимать, что Дамблдор следует тому же принципу. Как и весь волшебный мир. Если Гермиона хочет добиться успеха, то ей придется играть в ту же игру, что и власть имущие — стать холодной, равнодушной и не бояться причинять боль людям, которые встанут на ее пути; не беспокоиться о том, какой ущерб может быть нанесен, потому что никому нет дела до нее. У нее есть только один вариант — единственный доступный ей — покорять вершины, пока она не станет настолько сильной, чтобы никто не смог растоптать ее, даже если попытается. Шесть лет она выкладывалась по полной, старалась изо всех сил, делала все так, как ей говорили, и что это ей дало? Она стоит здесь, вынужденная рисковать всем у нее имеющимся, в обмен на последний шанс на все. Это несправедливо, и то, что это так, практически никого не волнует. И даже если кому-то все же есть дело, этого все равно недостаточно для решения проблемы. Клокочущая внутри нее ярость настолько всепоглощающа, что Гермионе кажется, она может прожечь дыру в ее груди. В горле пересохло, она сглатывает. — Ладно, — соглашается Грейнджер, ведь выбора у нее нет. Она пугается, что он тоже прекрасно это понимает, и безрассудно добавляет: — Но от тебя я тоже ожидаю Обет, ведь без обоюдного риска сделка едва ли считается честной. Он только равнодушно пожимает плечами, будто ему совершенно плевать, на что его просят заключить пари, потому что Грейнджер никогда не видать победы. Ей хочется сделать ему больно в ответ. — Если выиграю я… — с ее губ практически срывается фраза, что это ему предстоит жить в мире магглов, но Гермиона колеблется. Вероятно, он никогда там и не был. Скорее всего, в первый же час своего пребывания его просто переедет троллейбус. Что может стать для него сопоставимой потерей? Какова личность Малфоя? — Если ты проиграешь, то откажешься и от своей фамилии, и от своего наследства, — она тяжело выдохнула. — Полагаю, это вполне равноценно. Как только последнее слово срывается с ее губ, Гермиона перестает дышать, будучи уверенной, что он уличит ее в блефе и укажет, что она не в том положении, чтобы ставить условия. Что она стоит перед ним и практически умоляет поделиться знаниями, и ему незачем рисковать. Но он этого не делает. Малфой выдерживает паузу, словно прикидывая собственные шансы, а затем: — Ладно. У нее в голове вдруг становится легко и пусто, окружающая их библиотека плывет перед глазами, когда Гермиону накрывает волной облегчения. Он не догадывается. Не представляет, в каком она отчаянии. — Встретимся у причала после ужина. Я приведу того, кто поможет нам заключить Обет, — он оголяет запястье, сверяясь с часами. — У тебя в запасе пять часов. Посмотрим, не растеряешь ли ты всю свою спесь до того момента. Он разворачивается и уходит, оставляя Гермиону смотреть ему вслед. Ее сердце колотится в сумасшедшем ритме, а руки окутывает дрожь. Она вся трепещет от ужаса, но под всем этим еще теплится робкая, но все же упорная искра надежды.

***

У Гермионы действительно сдают нервы. Она успевает передумать в первый же час. Как только Малфой скрывается из виду, она находит книгу с информацией о Непреложных обетах. После прочтения записей Грейнджер уже не уверена, по силам ли ей это. Это сумасшествие! Заключить Непреложный обет на спор. Если она проиграет — лишится всего. Представ перед реальным выбором: смерть или самоизгнание в маггловский мир, Гермиона предполагает, что скорее предпочтет нарушить клятву. Она не может представить, как ломает палочку. Это кажется таким же невозможным, как самостоятельно оторвать себе руки. Но… Но это только в случае ее проигрыша. В случае победы, она получит все, чего так сильно желает. От этой мысли ее сердце колотится от предвкушения. Наконец-то у нее есть шанс обрести знания, которые она так отчаянно искала; которые так и взывали к ней. А еще получить ответы на вопросы, зревшие годами. Грейнджер уже рискует своей жизнью на Турнире. И она, и Малфой. Непреложный обет лишь немного повышает ставки; делает победу еще бóльшим триумфом. Но Малфой настолько уверен в своей победе, что Гермиона невольно теряется от неуверенности в собственных силах. Если она хочет победить его, ей недостаточно быть такой же искусной, как он. Ей нужно быть лучше. Вдвое лучше. Она должна быть так хороша, чтобы никто в этом не усомнился, чтобы даже предвзятый подсчет очков не стал на ее пути к победе. По мере того, как день медленно сменяется вечером, ее все больше тошнит от леденящего ужаса, в разы больше, чем в день, когда она лицом к лицу столкнулась с китайским огненным шаром. Грейнджер размышляет сама с собой, до крови грызя ногти: ей совсем не обязательно выигрывать Турнир. Она может остановиться и просто смириться с нынешним положением вещей. Как сказал Рон, у нее все еще есть шансы найти работу. Работа в Косом переулке в разы лучше, чем существование в маггловском мире с томящейся внутри Гермионы магией. Быть вынужденной покинуть волшебный мир равносильно медленной смерти. При этой мысли ее сердце больно колет в груди. Ей следует остановиться. Прекратить все. Опустить голову. Все внимание, к которому она стремилась, ее отказ замолчать или переступить через себя не сделали ничего, кроме превращения ее самой в мишень. Но она не может. Она просто не в силах. Она не хочет прожигать свою жизнь взаперти, не желает быть использованной. Сама мысль об этом напоминает ей ловушку в полу, когда Грейнджер бьет кулаками по поверхности и, срывая ногти, пытается вырваться. Она не способна принимать все, как есть. Это не в ее характере. Но ее сердце замирает от ужаса, порожденного неутолимой тревогой по поводу того, действительно ли она сможет победить. Вся эта тяжесть давит на нее так, что каждый вдох дается очень непросто. Но какая-то искра внутри Гермионы все еще верит, что ей все по силам. Ее потенциал зарыт глубоко, словно руда в нетронутой шахте. Рационально же Грейнджер понимает, что есть десятки причин, почему все так. И даже если она способнее Малфоя, у него есть ресурсы, на которые он может опереться, а у нее их нет. Он готов и способен пуститься во все тяжкие, даже больше, чем она может себе даже представить. Непреложный обет — прекрасное тому подтверждение. «Просто проглоти свою гордость, — твердит себе Гермиона. — Остановись сейчас, пока еще можешь». Но она не может. Она не позволит Малфою получить такое удовольствие. В тот вечер ужин на вкус словно песок. Гарри и Рон сидят за столом напротив нее и разговаривают с Лавандой и Парвати. Они собираются пойти на Святочный бал с близняшками Патил. Рон то и дело бросает взгляды на Гермиону, как бы желая узнать, замечает ли она, насколько обделена вниманием. Гермиона не обращает на них внимания, поскольку и без того вся на нервах. Малфой находится в противоположном конце Большого зала и выглядит совершенно невозмутимым, словно его совсем не беспокоит то, что должно произойти. Но даже если бы его тревожило предстоящее, Грейнджер сомневается, что он показал бы хоть намек на это. Он снова нацепил свою «личину». Гермиона не может понять, как люди вокруг него не видят, насколько он фальшив. Или, возможно, им всем просто наплевать.

***

— Гермиона. Она уже хочет неспешно направиться к докам, когда ее останавливает окликающий голос Гарри. Грейнджер поворачивается и замечает, что он следует за ней на выход из Большого зала. Ее сердце подпрыгнуло, при виде его выстукивая быстрое стаккато. Словно она спасена. — Что тебе нужно, Гарри? — спрашивает Грейнджер и тут же морщится, потому что это прозвучало более раздраженно, чем ей хотелось. Он пожимает плечами и подходит ближе. — Ты сидела там в гордом одиночестве. И выглядела… расстроенной. Она давится смешком. — Ну, ты знаешь. Я со многим пытаюсь справиться. Она окидывает взглядом хогвартский вестибюль. Сквозь распахнутую во внутренний двор дверь виднеется темнеющее ночное небо. Затем она оглядывается на Гарри, который просто стоит, засунув руки в карманы. Это поворотный момент. Она ясно чувствует это. Темная неизвестность за спиной и все знакомое прямо перед ней. Она опоздает, если задержится на дольше, Малфой скоро будет у причала, и если Гермионы там не окажется, то она потеряет свой единственный шанс научиться темным искусствам. Она знает, что ей следует поторопиться, но все равно мешкает. Колеблется. Она не выносит, когда дела с Гарри плохи. В глубине души у нее теплится надежда, что он сделает что-то, что заставит ее передумать, и предложенное Малфоем уже не будет казаться такой уж хорошей идеей. Она не знает, что именно это должно быть, но если уж кто и может изменить ее мнение, так это Гарри. — Мне жаль, — произносит он, носком ботинка выводя узоры по каменной плитке. — Из-за Рона. Я не должен был соглашаться на выбранных спутниц. Это было глупо. Разум Гермионы настолько плотно был поглощен мыслями о Турнире, что она едва ли вспоминала о Святочном бале. — Оу… да все в порядке, — утверждает она, с некой неловкостью пожимая плечами. — Он был сильно огорчен тем, что ты сказала. В груди все напрягается. — И я тоже была сильно огорчена. Он морщится и расправляет плечи, ладонью взъерошивая волосы. — Да. Я не очень хорошо умею быть средним звеном. Разговор ни к чему успешному не приводит. Он не меняет ее решения, но и уверенность не укрепляет. Она снова устремляет взгляд в сторону двери, у нее ускоряется пульс — от предвкушения или страха, пока она не может определиться. — В тот день, когда речь зашла о главной старосте девочек, и Рон… — произносит Гарри, вновь привлекая ее внимание. — Ну, ты же знаешь, какой он. У него есть пунктик, то, о чем он всегда мечтал, и что, скорее всего, этого никогда не случится. Главный староста мальчиков. Капитан квиддичной команды. Профессиональный игрок в квиддич. Он постоянно трещал обо всем этом: как обойдет всех своих братьев, станет гордостью семьи и все такое. Это было не очень-то всерьез, ты же знаешь. Поттер потирает затылок. — Знаю, ты разозлилась на его слова, что утерянная возможность занять пост старосты девочек — это не так уж и важно. Но я думаю, он просто судил по себе. Что у него все еще остается все то, что ему действительно дорого. И… — Гарри колеблется, словно не уверен в том, что собирается сказать дальше, — …полагаю, он предположил, что так у него будет больше шансов. Гермиона нахмуривает брови и с недоумением смотрит на Гарри. — Больше шансов для него, чтобы что? У Рона нет никаких шансов стать главным старостой мальчиков. Ему не хватает для этого ни хорошей успеваемости, ни лидерских качеств. Что бы он там ни говорил, Уизли никогда не пытался претендовать на это место. И даже если бы он изъявлял такое желание на полном серьезе, Гермиона не стала бы препятствием этому. Старосты мальчиков и девочек часто представляли один факультет. — Что… — она в полной растерянности. — Что за шанс, по его мнению, он получил? Гарри окидывает ее долгим взглядом, будто не может поверить, что она заставляет его произносить очевидное по буквам. Она лишь смотрит на него в ответ, пока он не издает полный неверия звук. — Быть с тобой, Гермиона. Грейнджер буравит его невидящим взглядом. — Со мной? Она поражена и в то же время удивлена не слишком сильно. Ее отношения с Роном всегда были напряженными. И если для Гарри она всегда была сестрой и чувствовала это, то отношения с Роном вряд ли можно назвать сестринскими. Их называли пожилой супружеской парой больше раз, чем она могла бы даже сосчитать. Грейнджер прекрасно знала, что эта идея давно висела над ними, но увлечение кем-то просто не было для нее приоритетом. Она планировала вернуться к этому вопросу позже, когда почувствует себя достаточно взрослой и будет знать, что ей делать со своей жизнью, тогда и настанет время подумать о мальчиках. Рон всегда считался наиболее вероятным кандидатом в этом сценарии, потому что, за вычетом Гарри, младший из парней Уизли вообще единственный вариант. И когда между ними все идет хорошо, так по-домашнему уютно и комфортно думать о жизни, в центре которой являлся бы именно он. Гермиона до сих пор помнит удивление и ревность, которые испытала, когда он встречался с Лавандой в прошлом году. Это случилось через несколько недель после встречи Гермионы с МакГонагалл по поводу консультаций в отношении профессионального роста. До этого момента Рон всегда принадлежал только ей и Гарри. Она была единственной девушкой в жизни Уизли, не считая его мамы и младшей сестры Джинни. Всякий раз, когда Поттер ходил на свидания, это происходило неотрывно от его дел с Гермионой и Роном, но когда на авансцену ворвалась Лаванда, Грейнджер ощутила себя внезапно вышвырнутой лишней деталью кадра. В жизни Рона не было места для двух девушек. В результате ось сместилась, и все завертелось вокруг Лаванды и Гарри, оставив Гермиону на периферии без внимания. Ей оставалось только наблюдать, как Лаванда хихикает и жмется к Рону, воркуя льстиво, и как он хвастается ею, а потом, когда кто-нибудь делает комплимент их паре, заливается краской и быстро уводит ее прочь с глаз. Гермиона не уверена, что хотела бы быть на месте Лаванды, но ей все равно кажется, что та посягнула на ее место. Когда Браун наконец оставила Рона, Гермиона тут же вновь вернула свое положение. Но именно тогда она осознала, что ее роль в трио отличается от роли Гарри. Однако она не совсем понимает, какое отношение все это имеет к статусу старосты. Она хмурит брови. — Он думал, что у него будет больше шансов встречаться со мной, если я не стану старостой? Гарри морщится, затем поправляет очки и снова говорит: — Ну… просто потому, что ты всегда так сосредоточена на будущем. Такое ощущение, что ты не можешь остановиться и разглядеть, что у тебя прямо под носом. Рон подумал, что если бы ты не была так сильно зациклена на всем этом, то, может быть, ты бы наконец заметила, — он одаривает ее обнадеживающей улыбкой, словно ожидая, что она тоже расплывется в улыбке от такого откровения. Она просто стоит и смотрит на него, пытаясь вписать этот фрагмент во все противоречивые эмоции, которые испытывает, чувствуя, что должна быть счастлива, когда ей сообщают, что она нравится Рону, но это почему-то не так. Потому что Рон нравится ей… или мог нравиться, но она не лгала, когда говорила, что той жизни, которую он хочет, ей недостаточно. То, что Рон ей заинтересован, даже если он встречается с ней, не является равноценной заменой упущенным возможностям. Ее это не устроит. Она не хочет быть Лавандой, которую выставляют напоказ только потому, что она хихикает над шутками парней. Это просто похоже на жизнь в чуть большей клетке, в которой можно умереть. У нее по-прежнему будет ее магия, но, помимо этого, Гермиона понятия не имеет, что еще ей это даст. Она представляет себе скучную жизнь. Монотонную. Смиренную. — Может, я плохо объяснил, — произносит Гарри, когда она не отвечает. — Нет, — медленно произносит она, наконец почувствовав уверенность в своем выборе и уже повернувшись к выходу. — Я поняла. Просто… Я должна кое-что сделать. Мне пора. — Подожди, Гермиона, — Гарри хватает ее за руку. — Не уходи. Я терпеть не могу, когда все так между вами с Роном. Он кладет ладони ей на плечи, слегка сжимая. — Нам всегда лучше всего, когда мы только втроем. Просто подумай, — он улыбается одними губами, — через что мы прошли вместе. Я знаю, что старостат — это серьезно, но разве наша дружба не важнее этого? Раньше она бы без колебаний ответила «да». Теперь она не так уверена. — Мне нужно идти. Я кое-куда опаздываю, Гарри, — она отстраняется. — Я… я поговорю с Роном. Это все, что я могу обещать на данный момент. Хорошо? Гарри вздыхает, но, кажется, соглашается. — Ладно. Ей удается натянуто улыбнуться, после чего она поворачивается и спешит в темноту, которая ждет ее за дверью.

***

Несмотря на опасения опоздать, Гермиона приходит в доки первой и стоит, дрожа. Она плотно натягивает на себя мантию и бормочет согревающие чары, но потом понимает, что дрожит от страха. Во время разговора с Гарри она почти забыла, как сильно волнуется, но теперь сомнения душат ее. Убывающий полумесяц едва виден, отражаясь на поверхности озера. Она все еще не придумала, как подготовиться ко второму заданию, и не поняла, что же у нее заберут. За спиной хрустит гравий. Она поворачивается и видит Малфоя, пересекающего пляж. Как и было условлено, он привел с собой свидетеля. Студент Дурмстранга, который останавливается при виде Гермионы. Он смотрит на Малфоя, нахмурив брови. — Hún? — Þú ert ekki hér til þess að spyrja spurninga, — Малфой кривит губы в ответ. Гермиона сжимает челюсть. Она и раньше слышала, как Каркаров, Малфой и другие студенты Дурмстранга разговаривают друг с другом, но намного тревожнее, когда она знает, что говорят о ней. А не когда они просто перешептываются друг с другом. Парень смотрит на Гермиону оценивающим взглядом. — Er þetta nýja kisulóran þín? В его тоне и в том, как он смотрит на нее, есть что-то двусмысленное. Гермиона краснеет и плотнее закутывается в мантию. Малфой лишь насмешливо фыркает, едва взглянув на Гермиону. — Она скорее… — ухмыляется он, — villiköttur. Она уверена, что он только что оскорбил ее. Малфой жестом указывает на парня. — Это Петр, его английский — отстой, но он проспорил мне кое-что, так что не будет болтать. Гермиона изучает Петра, у него густые насупленные брови, но выглядит он расслабленным. Он мог бы запросто сойти за менее угрюмого кузена Малфоя. Он усмехается, услышав свое имя. — Привет… villiköttur, — говорит он, как будто это очень смешно. — Отличная работа с, — Петр жестами пытается изобразить гребешок над головой, — с drekann. Тебе нравятся… drekanns? Он кивает в сторону Малфоя, и Гермиона улавливает намек. Она может только догадываться, что по его мнению она задумала с Малфоем. — Не особо, — отвечает она напряженно. Брови Петра ползут вверх, и кажется, что он собирается что-то сказать, но Гермиона не хочет с ним разговаривать. Она желает поскорее покончить с Обетом, пока не начала сомневаться в своих суждениях. — Будут две клятвы от тебя и одна от меня, — заявляет она Малфою. Он приподнимает бровь со шрамом, и выражение его лица холодно, как ночь. — Две? — Да, — твердо произносит она, решив не отступать от этого пункта. — Прежде чем я дам обет сломать свою палочку, я хочу, чтобы ты поклялся, что действительно научишь меня темным искусствам. Его глаза вспыхивают, и она не уверена, обида это, раздражение или разочарование. Он выдыхает, создавая облако пара. — Хорошо. Сердце колотится в груди как бешеное, тело покрывается холодным потом, но она пытается скрыть грозящие задрожать руки. Она делает медленный вдох и говорит с решимостью, которой не чувствует: — Обет будет таким: во-первых, ты научишь меня темным искусствам, во-вторых, если ты проиграешь на Турнире, то откажешься от своего имени и наследства, а моей клятвой будет то, — она глубоко вдыхает, — что если я проиграю, то я… я сломаю свою палочку и покину волшебный мир. Последние слова вырываются быстро, и их озвучивание вынужденно, потому что она едва может заставить себя произнести их вслух. — Давай уже покончим с этим, — говорит Малфой, стягивая перчатку с правой руки, и делает шаг к ней, так что они стоят лицом друг к другу. — Петр! Сюда. Он указывает на пространство между собой и Гермионой. Петр подходит и встает между ними. Он выглядит сбитым с толку, но затем снова улыбается и смотрит между ними с комично довольной ухмылкой. — Брак? — Þegiðu, — шипит Малфой сквозь стиснутые зубы, и Гермиона уверена, что это означает «заткнись» или что-то подобное. Петр пожимает плечами и кладет одну руку на сердце, другой махнув в их сторону, обращая внимание на то, как они стоят вместе. — Frá mínum bæjardyrum séð virðist þetta sem hjónavígsla… Ég mun stoltur bera vitni um leynda ást ykkar. Гермиона догадывается, что он отстаивает свою точку зрения, потому что Малфой выглядит так, будто хочет его задушить. — Þegiðu, — снова бросает Малфой, протягивая руку к Гермионе с таким выражением лица, словно не может поверить, что должен прикоснуться к ней. Она колеблется, раздумывая, готова ли пройти через это. Готова ли рискнуть своей палочкой и всем волшебным миром ради победы в Турнире? — Сомневаешься? — спрашивает Малфой своим тихим злобным тоном. Он поворачивает запястье ладонью вверх, как будто подает ей руку. Гермиона не отрывает взгляда от его бледных пальцев. Он подобен Змею из Бытия, предлагающему Гермионе познать добро и зло. За определенную цену. Подобные истории никогда не заканчиваются ничем хорошим. Сделка всегда фальсифицируется. Цена всегда слишком высока. Сделка всегда оказывается ложью. У нее во рту сухо, и она медлит. Все, чего она хочет, с риском потерять все, что у нее есть? Или ничтожная жизнь, не имеющая никакого значения? Если она скажет «нет», отступит и сбежит, она будет постепенно умирать. Будет становиться все меньше и меньше, пока не впишется в отведенное ей место, пока весь ее потенциал не исчезнет и она не станет такой маленькой и незначительной, какой все хотят ее видеть. Она берет руку Малфоя. Та теплее, чем Гермиона ожидает. Внешность Малфоя такая холодная, такая отстраненная, что она подсознательно решила, что он будет таким же холодным на ощупь. Его кожа теплая, а пальцы обхватывают ее как силок. Не так крепко, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы она поняла, что ее выбор сделан. Назад дороги нет. — Sproti, — говорит Малфой, обращаясь к Петру, который уже не так веселится. Тот тянется в карман своей коричневой формы и достает палочку, но ничего больше не делает, сомкнув пальцы вокруг рукоятки, неуверенно глядя на Малфоя. — Ertu alveg viss? — Sproti, — повторяет Малфой. — Þetta er þín bálför, — вздыхает Петр и кладет свою палочку на их соединенные руки. Гермиона почти ничего не слышит, кроме стука собственного сердца. Ее магия чувствует, что что-то происходит, бурлит в ее крови, когда Грейнджер берет Малфоя за руку. Он непоколебимо смотрит на нее, и его глаза горят предвкушением, будто он наслаждается собой. — Обещаешь ли ты, Малфой, научить меня всему, что знаешь о темных искусствах? — спрашивает она. Магия вибрирует между ними, расходясь по воздуху, а затем по поверхности озера. — Обещаю, — как только он произносит эти слова, из кончика палочки Петра вырывается тонкий язык пламени и обвивает их руки. Гермиона негромко вздыхает, когда пламя касается ее кожи. Магия обжигает холодом. Малфой не издает ни звука, но его пальцы подрагивают, а зрачки сужаются, пока золотое свечение клятвы отражается в его бледных глазах. — Грейнджер, — произносит он ее имя почти насмешливо, — если ты проиграешь Турнир, ты сломаешь свою палочку, покинешь Хогвартс и вернешься туда, где тебе место? Она тяжело сглатывает, перед тем как ей удается прохрипеть: — Да. Из палочки Петра мгновенно вырывается еще один язык пламени и обвивается вокруг рук Гермионы и Малфоя, отчего в глубине ее души словно перетягивается струна. По ней пробегает волна магии. Горячее, чем клеймо. Ощущения внутри нее настолько сильны, что Гермиона едва чувствует, как нить обвивается вокруг ее запястья. Ее судьба предрешена. Есть только один путь вперед. Она тяжело вдыхает и крепко сжимает руку Малфоя, чтобы он не отстранился до того, как произнесет вторую клятву. — Если ты проиграешь Турнир Трех Волшебников, — говорит она, — обещаешь, что откажешься от своей фамилии и наследства? Наступает короткая пауза. Холодная внешность Малфоя на мгновение меняется, он колеблется, словно тщательно обдумывая формулировку. — Обещаю. Из палочки Петра вырывается последняя струя пламени. Их руки связаны перекрещивающимися золотыми нитями, которые обвиваются вокруг пальцев и кистей и поднимаются вдоль запястий. Это похоже на какую-то жуткую церемонию обручения. Малфой отпускает ее, и Гермиона едва заметно вздрагивает, когда золотые нити Обета затягиваются, а затем исчезают в ее коже, оставляя на ней сетку из красных отметин, которые быстро тускнеют. Вот и все. Она смотрит на свою кожу. Ночь спокойна, вокруг них так тихо, как будто ничего не произошло. Малфой тоже изучает свою руку, поворачивая ее и наблюдая, как исчезают следы, а выражение его лица нечитаемое. — Начнем завтра. А сейчас проваливай, пока я тут закончу, — наконец произносит он, опуская правую руку. Слова обращены к Гермионе. Малфой поворачивается к Петру, который нервничает, но смиряется с тем, что должно произойти дальше. Гермиона колеблется, желая остаться и посмотреть, что Малфой собирается делать, но тот просто ждет, пока она уйдет. Она раздраженно выдыхает и шагает через пляж к ступенькам. Она поднимается и заходит за поворот, но затем возвращается к другой точке с видом на гавань, чтобы наблюдать за ней сверху. Малфой достает свою палочку. Петр протягивает руку, как бы отгоняя его, и о чем-то лепечет, но Гермиона не может разобрать слов. Малфой что-то говорит резким и раздраженным голосом, и Петр опускает руки. Он не двигается и не уклоняется, когда Малфой направляет палочку на его лицо. — Обливиэйт. Слово произнесено четко, без малейших колебаний, достаточно ясно, чтобы пронестись сквозь холодный ночной воздух. Сине-зеленое заклинание ударяет Петра прямо в лицо, и Гермиона замирает. Все тело Петра словно обмякает, но он держится на ногах, лишь его голова падает на грудь. Потом он резко выпрямляется, оглядываясь в замешательстве, как будто только что проснулся. А в это время Малфой что-то бормочет, вероятно давая какое-то объяснение, почему он здесь. Петр медленно кивает, все еще выглядя озадаченным, но постепенно собираясь с мыслями. Гермиона никогда раньше не видела Обливиэйт в действии, но, судя по тому, как ведет себя Малфой, он делает это не в первый раз. Это вызывает тошнотворное чувство неуверенности под ложечкой. Малфой достает что-то из кармана и показывает Петру. Это ключ. Ключ от Гринготтса. Лицо Петра озаряется, и он тянется, пытаясь схватить. Малфой отводит руку назад и говорит что-то еще, словно объясняя дополнительные условия. Петр нетерпеливо кивает, и Малфой подбрасывает ключ. Петр ловит его и засовывает в карман, прижимая руку снаружи и удостовериваясь, что он все еще там, а затем поспешно отступает назад, словно боясь, что Малфой передумает и потребует его обратно. Гермиона смотрит, как он уходит. Отметины на ее руке все еще горят.