Святочный бал
14 февраля 2022 г., 02:34
Используя Карту, Гермиона выслеживает Малфоя во время занятий на следующий же день.
— Ты избегаешь меня, — обвиняюще говорит она, преграждая ему путь, когда он направляется к выходу из замка.
— Бóльшая часть школы избегает тебя, — он закатывает глаза, оглядываясь по сторонам будто в поиске предлога, чтобы сбежать. — И я последний человек, с кем тебе хотелось бы быть застуканной.
— Здесь никого нет, — отмахивается она. — Ты меня избегаешь. Ты сам говорил, что хочешь свою книжонку обратно, но так и не пришел за ней. Мне нужно больше информации. Наши встречи должны проходить как минимум раз в неделю.
— Я буду учить тебя тогда, когда мне самому захочется, — говорит он, насмешливо кривя губы и плечом отодвигая ее со своего пути.
Каков ублюдок!
Что ж, если он не хочет играть по-хорошему — будет по-плохому. Ей надоело, что люди вытирают об нее ноги, ожидая, что она под всех будет подстраиваться. Ей это осточертело.
Не успевает Малфой и глазом моргнуть, как она хватает его за рукав и приставляет палочку к его глотке, вдавливая кончик под челюсть, больно впиваясь им в бледную кожу.
Он хватает ее за руку, но Грейнджер лишь вонзает древко сильнее, оскалившись.
— Возможно, я и не мастер в темных искусствах, но готова поспорить, что знаю больше проклятий, чем ты, и накладываю их гораздо быстрее. Я читала, что если смешать некоторые заклятия и сделать это в неправильном порядке, то могут пройти месяцы, прежде чем их эффект ослабнет. Хочешь, проверим?
Он замирает, длинные, бледные пальцы все еще обхватывают ее запястье.
Малфой выглядит разъяренным, и в ее груди разливается сладкое удовлетворение. Она возвращает ему мерзкую улыбочку, подобную его собственной.
— Что ж, так я и думала.
Ей нравится ощущение, когда ее воспринимают всерьез. Когда с ней считаются, а не относятся как к неудобству, которое люди ни во что не ставят.
Она наклоняется к нему ближе, стараясь придать себе решительный вид, а не выглядеть опьяненной тем, что сумела успешно его запугать; достаточно близко, чтобы почувствовать тяжелый запах дыма и трав для зелий на его коричневой униформе.
— Ты будешь учить меня тогда, когда я тебе скажу. Твой Обет заключается в том, чтобы обучить меня всему, что тебе известно о темных искусствах. И если я спрошу о том, что ты знаешь, ты не сможешь отказать.
Она награждает его торжествующей улыбкой.
— Естественно, ты и сам осознаешь это, раз с тех самых пор столь настойчиво меня избегаешь. Не думай, что у тебя одного есть эксклюзивные права на использование лазеек в наших клятвах. Мне нужны ответы, и я не собираюсь ждать, когда на тебя вдруг снизойдет желание мне их предоставить.
Малфой кривит губы и вздергивает подбородок достаточно высоко, чтобы наконец освободиться от натиска ее волшебной палочки.
— Я не избегал тебя. Меня вообще здесь не было, — он угрюмо на нее косится, потирая отметину под подбородком, оставленную древком. — Мне пришлось поехать домой для дачи интервью.
Он закатывает глаза и опирается на стену, продолжая поглаживать челюсть большим пальцем еще какое-то время, после чего скрещивает руки на груди.
— Что ты хочешь знать?
Малфой устало прикрывает веки, смирившись с предстоящим допросом.
Гермиона убирает палочку в карман и выпрямляется.
— Я хочу, чтобы ты объяснил мне принцип работы взаимного обмена. И откуда берется магия. И как именно определяется степень равноценности при обмене?
Вместо того, чтобы выглядеть впечатленным ее чрезвычайно логичными и тщательно продуманными вопросами, его глаза резко распахиваются, и он смотрит на нее так, будто у нее только что выросла вторая голова.
— И все? — отвечает он с какой-то язвительной надменностью, и Гермионе она приходится совсем не по душе. — Ты хочешь, чтобы я ответил на некоторые из самых сложных вопросов о магии, на которые пока так и не нашлось ответов? Которые на протяжении многих веков мучили великих магов? Просто рассказать… тебе… прямо здесь, в коридоре?
Гермиона раздраженно на него смотрит.
— Так ты не знаешь?
Малфой отвечает ей таким же взглядом.
— Нет. Никто этого не знает.
Гермиона стоит и просто моргает, глядя на него. Ее разум категорически отказывает принимать такой ответ, но когда Малфой больше ничего не добавляет к сказанному, внутри нее вновь вспыхивает жаркое возмущение, и ей хочется кричать.
— Тогда что именно тебе известно? — Грейнджер всплескивает руками. — Я думала, ты лучший в своей школе. Ты сказал, что обучишь меня темной магии, но даже не можешь объяснить, как она работает, лишь что она есть. Это же перечеркивает весь смысл нашей сделки, если в действительности ты ничего не знаешь.
Она шумно выдыхает, не веря в происходящее, и бросает на Малфоя испепеляющий взгляд.
— Ты смотришь на меня свысока за то, что я не знаю некоторых вещей, однако и сам не имеешь никакого представления о том, как все это работает.
Малфой краснеет от этих слов, розовый румянец поднимается от шеи и вспыхивает на высоких скулах.
— Я могу обучить тебя, как использовать темную магию и как ее правильно применять. Но я не могу сказать тебе, как использовать твою магию, потому что у тебя ее вообще не должно быть. Этому не обучают ни в Дурмстранге, ни где-либо еще.
Гермиона плотно сжимает челюсть, подавляя внутреннее раздражение и сжимая руки в кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладонь.
Ей не стоит удивляться, действительно не стоит. Естественно, у кого-то вроде Малфоя не найдется ответов на важные вопросы. Их этому не обучают, если у кого-то вообще есть эти ответы.
Становится предельно ясным, что чистокровные скорее будут жить в невежестве, чем станут рисковать, подвергая сомнению свою идеологию. Они не исследуют ничего, даже основы собственной магии, потому что в противном случае может обнаружиться, что они не такие уж и особенные, как им нравится считать.
Лучше оставаться в блаженном неведении, чем потерять незаслуженное чувство превосходства.
— Хорошо, — выплевывает она. — Тогда просто покажи мне то, что знаешь, а остальное я, так уж и быть, выясню сама, но прекрати избегать меня, — Грейнджер окидывает его пристальным взглядом, правая рука в непосредственной близости от кармана с палочкой. — Перестань играть в свои игры и, будь любезен, делай то, на что подписался. Я ведь тоже могу использовать лазейки в клятве, не обольщайся.
На это Малфой склоняет голову набок.
— Да неужели? — протягивает он. — Просвети меня.
Грейнджер бросает на него насмешливый взгляд, морща нос.
— «Вернусь туда, где мне место»? Да я свободно могу проехать на взрывопотаме через лазейку такого размера. Неужели ты думал, что это отправит меня прямиком в мир магглов? Нравится тебе моя магия или нет, даже если считаешь, что я ее не заслуживаю, — я волшебница, а это автоматически делает волшебный мир единственным местом, к которому я могу принадлежать.
В его глазах не появляется и малейшей искорки удивления, наоборот, он одаривает ее слабой злорадной улыбкой.
— Ты так думаешь?
Гермиона вызывающе вскидывает подбородок, показывая ему, что ее ни капельки не цепляет все его позерство.
— Нет, я так не думаю. Я это знаю.
Он отталкивается от стены, поправляя свою форму и смахивая несуществующую пылинку со своего рукава, прежде чем снова поднять на нее взгляд. Каждый его жест нетороплив. В холодных глазах снова появляется уже знакомая заинтересованность, но на этот раз она пропитана жестокостью, как у ребенка, завороженно глядящего на то, как замучивают насекомое до смерти.
— Ты знаешь, что означает «принадлежать»? — наконец задает он вопрос.
Малфой делает паузу, но, как только она начинает отвечать, резко ее перебивает:
— Это означает быть принятой. И желанной, — он вздергивает бровь, рассеченную шрамом, изучая Гермиону с новым жадным интересом. — Неужели ты действительно считаешь, что это к тебе относится? Или что когда-нибудь будет?
Горло Гермионы сжимается так, что она едва ли может дышать, глядя на него снизу вверх. Она даже не осознает, что ее рука крепко сжимает палочку в кармане, пока не чувствует, как древко больно впивается в кожу.
Такое ощущение, что Малфой взял фразу, на которую она так рассчитывала, считала своим спасательным кругом, и без каких-либо усилий превратил ту в россыпь хрупких осколков.
У нее совсем нет уверенности, что на свете вообще существует место, где она действительно подходила бы по обоим критериям.
Гермиона выпрямляется, отступая от Малфоя на шаг, в ушах гремит шум крови, пульсируя в ритм с ее сердцем.
Нет. Нет. Нет.
Он неправ. Он неправ. Он неправ.
Ты будешь принадлежать. Будешь.
Она заставляет себя сделать рваный вдох.
— Ты еще пожалеешь, что сомневаешься во мне. Ты еще очень сильно пожалеешь.
Гермиона награждает его еще одним уничтожающим взглядом и поворачивается на каблуках.
***
Интервью Малфоя в «Ежедневном Пророке» выходит спустя несколько дней. Гермиона не хочет его читать, так как, честно говоря, ей даже думать о нем не хочется. Но она все равно читает, убеждая себя, что, возможно, наткнется на какую-то полезную информацию, которую впоследствии можно будет использовать против него. Он не лгал, сказав, что ездил домой. На первой полосе газеты колдография, где он в окружении родителей перед роскошным поместьем. Судя по всему, он сказочно богат. Семья Малфоев величественно стоит в центре, все с безупречными холодными выражениями лиц и заостренными чертами, в то время как вокруг них расхаживают белоснежные павлины с распущенными хвостами. Сама статья представляет собой сплошное восхваление и умасливание хозяев поместья. Рита Скитер задает лишь пару сложных вопросов и большую часть интервью описывает окружающую местность, красноречиво восхищаясь лестницами и стенами, коврами и антикварными креслами, а также тем, как волосы Малфоя красиво падают на его высокий лоб, когда он отпивает из фарфоровой чашки Ginori . — Мерлин милостивый, — произносит Гарри, читая поверх ее плеча. — Возможно ли быть еще бóльшим мудаком? — Мистер Малфой, — цитирует Рон манерным тоном, читая по другую сторону от Гермионы, — является образцовой моделью того, каким должно быть происхождение настоящего волшебника. Они все одновременно прыскают, после чего продолжают высмеивать семейку Малфоев, их чистейшие пруды, красивейшие розовые сады и обширную коллекцию редчайших артефактов, которые, по словам Риты, являются неоспоримым доказательством многовекового безупречного вкуса древнего рода. — Они вообще хоть раз дали ему рот открыть? — спрашивает Гарри, когда они доходят до конца статьи. Гермиона быстро просматривает статью еще раз. И правда. Малфой едва ли участвует в разговоре. Когда его спросили, почему родители решили отправить его в Дурмстранг, за него отвечает Нарцисса, говоря, что она, как хорошая мать, хочет для своего сына лишь самого лучшего и, хотя такая огромная дистанция и разбивает ей сердце, они с Люциусом должны были принять это тяжелое решение, чтобы обеспечить сыну образование, достойное наследника Малфоев. Когда его спросили, почему он решил принять участие в Турнире Трех Волшебников, за него отвечает Люциус, рассказывая, какой их сын выдающийся волшебник и что в его юном возрасте очень важно иметь возможность проявить себя, прежде чем окончательно остепениться. В статье очень мало цитат непосредственно от самого Малфоя, и единственный раз он говорит без доверенного лица, когда рассказывает, что любит летать. Революционное откровение. Уклончивый вопрос о потенциальной миссис Малфой среди студенток Дурмстранга тут же пресекается Люциусом, утверждающим, что у его сына есть гораздо более важные вещи, на которых нужно сосредоточить свое внимание. Даже от его овдовевшей тетушки, Беллатрисы Лестрейндж, есть более длинная цитата, где говорится, как сильно она поощряет образование своего племянника, поскольку Малфои — единственная семья, которая у нее осталась. Гарри издает неприличный звук отвращения от этой реплики. — Только лишь потому, что всех остальных они выжгли со своего гобелена с семейным древом.***
Несмотря на все угрозы со стороны Гермионы и наличие у нее Карты Мародеров, с Малфоем они не встречаются до самого начала зимнего перерыва. Святочный бал уже опасно маячит на горизонте, а дни каникул проносятся мимо быстрее ветра. Повсюду происходит какое-то безумие, так как многие пытаются сдать все хвосты в сроки и успеть с последними примерками. МакГонагалл, похоже, придерживается мнения, что репутация Хогвартса напрямую зависит от способностей студентов вальсировать и правильно пользоваться столовыми приборами, и проводит несколько обязательных занятий, чтобы удостовериться, что все понимают, какого рода манеры и поведение от них ожидают. Еще до окончания занятий перед каникулами едва ли можно услышать хоть один разговор, не касающийся бала. Студенты все больше паникуют и в срочном порядке подыскивают себе партнера или обнаруживают, что заказанные по совиной почте наряды совершенно им не подходят, и вымаливают разрешение сходить к портному. Наступает Рождество, и желудок Гермионы скручивается в тугой узел. С каждой девицей, проплывающей мимо в потрясающих разноцветных мантиях, она все больше сомневается в своем выборе пойти в черном. Она вовсе не против отличаться, но никогда ранее намеренно не надевала что-то столь выделяющее ее на фоне остальных. То, как она выглядит, с этой своей неуправляемой гривой волос, которые Гарри с Роном частенько называют гнездом, а также с ее напряженной осанкой, раньше всегда было скорее небольшим неудобством, чем чем-то действительно важным. Эта сфера жизни была для Грейнджер совершенно неизведанной территорией. Но если подумать, все в ее нынешней жизни — неизведанная территория. Гермиона старается удержать себя от ерзанья, пока Джинни помогает уложить щедро обработанные «Простоблеском» волосы в пучок. Грейнджер старается быть полезной в процессе приручения своих густых волос при помощи чар, но в конце концов Джинни раздраженно вздыхает и отбрасывает руки Гермионы прочь, закрепляя несколько украденных у Лаванды шпилек у основания черепа, чтобы наконец удержать всю конструкцию. Гермиона сидит не двигаясь и крепко сжимает полы своего халата, стараясь не морщиться, пока Джинни вонзает оставшиеся шпильки в прическу. Платье все еще надежно спрятано в глубине чемодана, подальше от любопытных глаз. — Все, — наконец говорит Джинни, когда прическа Гермионы тщательно закреплена при помощи магии, а Уизли закончила наносить «легкий макияж», на котором настояла. Джинни отступает на шаг назад, чтобы оценить проделанную работу критическим взглядом. — Знаешь, что тебе нужно… Уизли отворачивается и роется в своей косметичке, пока не находит небольшой бархатный мешочек где-то в глубине. — Вот. Моя двоюродная бабушка Мюриэль дала мне ее. Эта карга совершенно невыносима, так что я поклялась никогда не доставлять ей удовольствия от лицезрения того, как я ношу ее подарок, но это гоблинское серебро и уже целую вечность является чем-то вроде семейной реликвии, — Джинни просовывает палец в мешочек и достает заколку с полумесяцем. Она продевает ее в основание пучка Гермионы таким образом, чтобы полумесяц находился прямо под ухом. — Хотела бы я посмотреть, как Рита Скитер попробует это раскритиковать, — произносит Джинни, застегивая все пуговки сзади на платье Гермионы. Она буквально подпрыгивает от радостного волнения, в то время как Гермиону, наоборот, все больше и больше захлестывает паника. — Уверена, она сделает все возможное, — горло Гермионы сдавливает от тревоги, она теребит рукава и юбку платья, не зная, чем еще занять руки и остро жалея, что не попросила у мадам Помфри пузырек с успокаивающим настоем. — Весь Большой зал потеряет дар речи при виде тебя, — Джинни отступает назад и с оценивающим видом обходит Гермиону, ее собственная серебристо-голубая мантия развевается при каждом шаге. Она еще раз внимательно осматривает Гермиону с нечитаемым выражением лица, прежде чем поднять глаза и наградить ее многозначительным взглядом. — Знаешь, а ты очень даже ничего, когда приводишь себя в порядок. Тебе следует… — она слегка улыбается, — делать это почаще. Гермиона не вполне уверена, что вообще узнает себя с подобранными наверх волосами, подкрашенными глазами и в этом развевающимся вокруг нее платье с его мрачной красотой. Она всегда думала, что на такого рода внешний вид потребуется целая вечность. И хотя на это и потратилось куда больше времени, чем ее обычная рутина, состоящая из заплетения волос в косу и тщательного умывания, но и близко не заняло столько, сколько она предполагала, краем глаза замечая ежедневные ритуалы Лаванды и Парвати по удлинению ресниц, когда они практически носом упираются в зеркала, экспериментируя с формой бровей или разными местами нанесения румян, придающие их лицам желаемую форму. Гермиона чувствует себя красивой, почти пугающе красивой, будто ее тело существует не только как оболочка для мозга, которая не обязана нравиться ей или окружающим. Она выглядит как кто-то, на кого люди могли бы обратить внимание, а затем обнаружить, что не могут оторвать от нее взгляд. Ее волосы красиво уложены, а платье идеально облегает тело. Она проводит руками от груди вниз к талии и делает медленный, чувственный вдох, пытаясь запечатлеть в памяти такое свое отражение. С ее стороны не слишком самонадеянно считать себя красивой сегодня, допускать мысль, что она могла бы… должна снова выглядеть вот так. — Отлично. Ну, мне пора бежать. Дин уже заждался. Джинни направляется к двери, затем ненадолго задерживается, посылая Гермионе еще одну улыбку. — Жду не дождусь твоего грандиозного выхода.***
Чемпионам надлежит войти в Большой зал через розовый сад. Гермиона уже почти на месте, когда из-за угла появляется встревоженная МакГонагалл с кривым венком из остролиста, украшающим ее шляпу. — Мисс Грейнджер, замечательно. Отлично выглядите. Вы-то мне и нужны. Вам с вашим спутником нужно выстроиться в ряд с остальными чемпионами у входа. Гермионе удается напряженно кивнуть, придавая своему лицу как можно более невинный вид. — Ваш выход будет в том же порядке, в котором проходил отбор чемпионов. Мистер Биссет, мистер Малфой, а затем вы, — МакГонагалл делает раздраженный вдох. — Пир должен был предшествовать танцам, но мистер Бэгмен вбил себе в голову, что «представление» выйдет более ярким, если чемпионы откроют мероприятие вальсом. Так что теперь вначале танцуют чемпионы, затем будет пир, и уже после этого остальные танцы. Желудок Гермионы неприятно скручивает от этих новостей. — Мы… — ее голос ее подводит. — Мы должны будем сразу же танцевать? МакГонагалл быстро кивает, направляя Гермиону в сторону дверей. — Да. Так что удостоверьтесь, что ваш спутник в курсе, и поспешите занять свою позицию. Она уносится прочь, оставляя Гермиону одиноко стоять в розарии и захлебываться страхом. Гермиона планировала пойти на бал одна. Без партнера. Это должно было быть своего рода заявление. Для Рона, Гарри, Дамблдора и всех остальных, в ком Гермиона больше не нуждается. Она собиралась подождать в сторонке во время вальса чемпионов или вынудить Гарри потанцевать с собой, надавив на его чувство вины, если МакГонагалл станет настаивать. Ей даже в голову не приходило, что они могут поменять ход мероприятия и чемпионам придется идти прямиком на танцпол. Идея отправиться без пары казалась такой независимой, когда Рон был откровенной задницей и когда ей хотелось доказать всему миру, что ей не нужна его помощь. Что Гермиона Грейнджер не боится быть другой. Она не боится пройти этот путь одна. Но вальсировать в одиночку она не сможет. Это бы выглядело откровенно глупо. Грейнджер крепко зажмуривается, стоя посреди холодного сада. Это рушит весь ее план. Гермиона вдыхает морозный зимний воздух через нос, от ее уверенности и решимости не остается и следа. Ей ужасно хочется сбежать обратно в башню Гриффиндора. Она будет выглядеть полной идиоткой. Все будут смотреть, но никому и в голову не придет, что она выглядит «сильно и независимо», они всего-лишь подумают, что она — жалкий изгой, не сумевший найти себе парня, которому было бы не стыдно с ней появиться на людях, даже просто в качестве пары чемпиона. Грейнджер опускает взгляд на свое платье и снова моргает. Она могла бы помириться с Роном, оставив Падму разыскивать себе нового спутника. По крайней мере, Патил не появилась бы на следующий день на первой полосе «Ежедневного Пророка», окажись она без партнера на Святочном балу. Гермиона отступает в глубь сада по одной из более затемненных тропинок розария и прижимает кончики пальцев к вискам, борясь со слезами. Рита Скитер сделает настоящую сенсацию из того, что Гермиона Грейнджер никогда не будет принадлежать этому миру, а если Гермиона не одна из них, то и остальные магглорожденные такие же изгои. И их всех стоит сослать в какую-то второсортную изолированную школу волшебства, где им никто и никогда не позволит изучать что-то по-настоящему полезное или обучать чему-либо, кроме навыков для работы в сфере услуг. И все это будет на совести Гермионы. Ее грудь сдавливает спазмом, и она крепче сжимает губы, стараясь сдержать слезы, так как Джинни предупреждала, что так можно испортить макияж, но это не мешает печальному всхлипу зародиться в груди. Грейнджер смотрит в темное ночное небо. Оно сверкает, как отражение ее собственного одеяния, но такое холодное, и она чувствует себя как никогда одинокой и далекой ото всех, подобно созвездиям над головой. Обжигающие слезы продолжают наворачиваться на глаза, но она решительно смаргивает их, не желая усугублять положение, однако предстоящие перед ней варианты и так один хуже другого. Она вот-вот опозорит себя перед всем международным магическим сообществом, доказывая тем самым правоту Дамблдора, Рона и Малфоя: она хочет слишком многого, все ее усилия проявить себя лишь выставляют ее еще бóльшей дурой. Джейн Гладрагс дала ей это прекрасное платье, и, вместо того чтобы продемонстрировать всем ее талант, Гермиона и ее собирается опозорить. Подбородок дрожит, и Грейнджер снова шмыгает носом, вновь поднимая глаза на небо и глядя на расплывчатые из-за не прекращающихся слез звезды. — Ты в порядке? Гермиона вздрагивает, подпрыгивая при виде парня с темными глазами и крючковатым носом. Тот смотрит на нее с беспокойством. Она пытается стереть слезы во внутренних уголках глаз, прижимая к ним кончики пальцев. — Да, в порядке, — отвечает она, хотя в голосе слышатся слезы. Она несколько раз шумно шмыгает носом и выпрямляется, глядя на незнакомца. — Я могу чем-то помочь? Он одет в парадную мантию, однако Гермиона его не узнает. Похоже, какой-то гость из Министерства, приглашенный на бал. Он оглядывается по сторонам. — Мне кажется, я слегка заблудился. Мой бывший директор попросил меня посетить это мероприятие, так как я находился в Англии. Но я никогда раньше не был в этой школе, и я… затерялся в трех соснах, кажется, так у вас говорят, — в его речи присутствует легкий болгарский акцент. Мерлин! Ее желудок скручивает в узел. Ну конечно же, из всех людей именно бывший дурмстранговец нашел ее рыдающей в саду. Гермиона сглатывает и расправляет плечи, пытаясь выглядеть собранной. — Большой зал здесь недалеко, — ее голос все еще звучит немного хрипло, предательски выдавая слезы, но она делает вид, что все в порядке, и надеется, что у незнакомца хватит такта сделать то же самое. Грейнджер жестом указывает на дорожку слева от них. — Вот здесь прямо, а затем направо. Если идти по освещенным коридорам, пропустить его невозможно. Он смотрит на дорожку и уже собирается повернуться, когда Гермиона отступает обратно в тень, опуская голову. — Что-то случилось? Гермиона поднимает взгляд и находит его на том же месте. — Ничего, — подавленно отвечает она. — Бал скоро начнется. Тебе следует поспешить. — Это не выглядит как ничего, — он делает шаг ближе. Даже в приглушенном свете сада она может рассмотреть его проницательные темные глаза, прикрытые густыми бровями, что делает его очень похожим на какую-то хищную птицу. — Красивая девушка не должна быть расстроена в ночь бала. Похоже, произошло что-то плохое. Гермиона шумно вздыхает, опуская взгляд на свое платье и пробегаясь пальцами по невесомому шелку в том месте, где мерцает одна из звезд. — Что ж, если тебе так уж нужно знать, я… На самом деле, я одна из чемпионов в Турнире, — бормочет она, не поднимая глаз. — Мы должны открыть бал первым танцем, но у меня нет партнера, и уже слишком поздно кого-то искать, так как все уже давно внутри, — ее нижняя губа начинает предательски дрожать. — Если я появлюсь одна, меня, скорее всего, засмеют, — она издает горький смешок. — Они не очень-то меня жалуют. Гермиона сама не знает, зачем добавляет последнюю фразу, но та вырывается сама собой, и Грейнджер даже не жалеет об этом. Она так устала, что все ожидают от нее полнейшего краха. И любой успех всего лишь завышает планку, с которой ей придется падать. Она не хочет плакать, но ее грудь сдавливает в новом спазме, и ей приходится быстро прижать кончики пальцев у уголкам глаз, чтобы сдержать слезы. — Я понимаю, что это глупо… что это просто танцы… и на самом деле ничего не значат… — ее голос срывается, — но я никогда раньше не бывала на балу. Это был бы мой первый. Гермиона чувствует себя идиоткой, почти плача перед совершенно незнакомым ей человеком из-за того, что у нее нет партнера. Не такая уж она сильная и независимая, как оказалось, язвительно думает она про себя. Но ей уже все равно. В какой-то степени это даже освобождает. То, что не нужно казаться перед кем-то храброй. Ей кажется, что все, что она делает с того момента, как ее выбрали чемпионом, — пытается казаться храброй. — Хочешь пойти со мной? Гермиона поднимает удивленный взгляд. — С тобой? Он пожимает плечами, указывая на себя. — Я здесь тоже один. И для меня была бы честь сопровождать чемпиона Турнира Трех Волшебников. Он делает очень официальный поклон и протягивает руку. — Но тебе придется танцевать со мной на глазах у всех, — говорит она, изучая его более внимательно, пытаясь представить их в паре, входящими в Большой зал. Он хорош собой, хотя присутствует в нем некая неуклюжесть, будто бы он находится не в своей стихии. Не как рыба не в воде, но, возможно… утка? Его нельзя назвать грациозным. Гермиона не знает, что хуже: появиться на балу одной или с кем-то, кто отдавит тебе все пальцы на ногах? Она не была ни в одном из сценариев, поэтому понятия не имеет. — Мне уже приходилось раньше танцевать, — он широко ей улыбается, как будто все ее опасения оказались написаны на ее лице. — Я не настолько неуклюж, как выгляжу. Она краснеет и принимает его протянутую руку. Ощущения слегка странные, но у нее не так уж и много вариантов. — Это и правда лишь на первый танец. После этого я не буду тебя удерживать рядом с собой. — Ты можешь удерживать меня столько, сколько тебе захочется. Более того, я на этом настаиваю, — в его глазах появляется лукавый блеск, но Гермиона не понимает почему. Она кладет руку на его предплечье, после чего они направляются вдоль тропинки к отведенному для чемпионов входу, на который указывает Гермиона. Биссет и Малфой уже на месте, выстроены в ряд лицом к двери и спиной к новопришедшим. Биссет с Чжоу Чанг. Они стоят бок о бок впереди процессии, переплетя руки и склонив друг к другу головы, чтобы перешептываться. Малфой в красной парадной форме Дурмстранга и мантии с меховой отделкой, под руку с ним Пэнси в ядовито-розовом платье, от которой так и веет превосходством и уверенностью в себе, будто она сама победила в Турнире Трех Волшебников. Гермиона не может не отметить, что розовый цвет отвратительно сочетается с темно-красной формой Малфоя. Почти как взрыв декораций ко дню святого Валентина. Грейнджер со своим партнером тихо становятся позади процессии, не говоря ни слова, и МакГонагалл спешит мимо, вздрогнув от удивления при виде пары Гермионы, но времени что-либо сказать уже не остается, потому что двери Большого зала резко распахиваются. Желудок Гермионы трепещет от волнения, а голова начинает кружиться, когда наконец объявляют выход чемпионов Турнира Трех Волшебников. Она почти забывает, что нужно сделать шаг вперед, но ее партнера, кажется, абсолютно не смущают ни гул музыки, ни множество удивленных глаз, с жадным интересном уставившихся на них. Когда Гермиона оказывается в мерцающей серебром комнате, то забывает как дышать. Вспышка колдокамеры резко сверкает рядом с ее лицом, и перед глазами все расплывается. Она видит смутные очертания лиц, чувствует собственные шаги, но это все такая какофония различных ощущений, что она едва ли может осмыслить что-либо из происходящего. Большой зал преобразился в сказочное ледяное пространство с огромными ледяными люстрами и серебристо-белоснежными стенами. Крупные перьевидные снежинки падают с потолка, но, кажется, так и не достигают пола. Гермиона не успевает осмотреться вокруг, как ее партнер уже ведет ее к напоминающему сверкающую ледяную гладь танцполу. На них все откровенно таращатся, уставившись на Гермиону так, будто никогда раньше не видели. Со всех сторон она ловит на себе ошарашенные взгляды окружающих, которые будто не до конца верят своим глазам. Гермиона знает, что ее платье весьма необычно, но она замечает Гарри и Рона, стоящих неподалеку, и даже у них такой вид, словно каждому запустили в голову как минимум по паре бладжеров. А эти двое — последние люди на земле, которых может волновать чья-то одежда. С другой стороны танцпола в компании Дина и Симуса стоит Джинни, буквально подпрыгивающая от восторга, энергично махая Гермионе рукой. Грейнджер едва ли успевает всему этому удивиться, так как в следующую секунду звучит музыка, знаменующая начало первого танца. Незнакомец не лукавил, говоря, что неплохо танцует. Кажется, он чувствует себя намного увереннее, двигаясь с головокружительной скоростью. В отличие от парней из Хогвартса, с которыми Гермионе доводилось практиковаться в танцах, его руки крепкие и не напоминают переваренную лапшу. Он кружит ее по полу с сумасшедшей скоростью, и ей приходится полностью довериться ему, надеясь, что он внезапно не выпустит ее из своей хватки, отправляя в незапланированный полет. Лишь после второго круга Гермиона начинает постепенно приходить в себя, внезапно осознавая, что они ведь даже не представились друг другу. — Кстати, я Гермиона, — говорит она, чувствуя, как его руки обхватывают ее талию. Она кладет свои собственные ему на плечи, когда он без труда приподнимает ее, кружа над головой. — Наверное, мне следовало представиться раньше. Он улыбается и слегка наклоняет голову в знак приветствия, опуская Гермиону на землю. — Очень рад знакомству, Гермивонна, — отвечает он, беря ее за руку, и Грейнджер мягко смеется от его произношения. — Мое имя Виктор. Грейнджер широко ему улыбается. — Очень приятно с тобой познакомиться, Виктор. Спасибо, что согласился со мной танцевать. Люди не прекращают на них откровенно пялиться. Гермиона в этом уверена. Ей с Виктором достается намного больше открытого внимания, чем тому же Малфою или Биссету. Не может же быть настолько неожиданным тот факт, что она нашла себе партнера на бал. Колдокамеры, кажется, вспыхивают с лихорадочной скоростью, когда они с Виктором вальсируют мимо репортеров. Когда они заходят в еще один круг танца, Гермиона краем глаза замечает Малфоя, танцующего с Паркинсон лишь в нескольких футах от нее. Он таращится на нее так, будто никогда раньше в жизни не видел. Гермиона хочет спросить об этом Виктора. Узнать, замечает ли он столь повышенное внимание и знает ли этому причину, но музыка становится быстрее, и ей начинает не хватать воздуха. Так что вместо расспросов Грейнджер просто отдается ощущениям и наслаждается невесомостью своего платья, когда шелк порхает при движении, сверкая, как звездное небо. От волнения и чего-то еще, что ей не сразу удается определить, ее сердце бешено колотится в груди. Эйфория. Виктор танцует просто восхитительно. Все пространство вокруг них сверкает, как свежевыпавший снег, музыка переполняет все ее существо так, что хочется запрокинуть голову, прикрыть веки и впитать в себя каждую секунду происходящего. Она так сильно боялась этого бала, но все оказалось не так уж плохо. Более того, у этого вечера есть все шансы стать лучшим в ее жизни. Гермиона никогда не была тактильным человеком. Ощущения вещей настолько условны и субъективны, что не имеют и доли того рационализма, которым обладают логика, холодные факты и измеримая информация. На первом курсе у нее ничего не получалось, когда нужно было приказать своей метле подняться «вверх». А когда она спросила мадам Трюк, есть ли какая-то теория или магический анализ призыва метлы, способные ей помочь, профессор лишь раздраженно отмахнулась от нее со словами «Просто чувствуй!». Гермиона никогда этого не понимала. Зачем пытаться что-то почувствовать, если можно обладать полным контролем над вещами при помощи информации? Однако, когда Гермиона кружится по танцполу в вальсе, ощущения от потока музыки и движения напоминают погружение в себя в поиске источника своей магии, и в голову приходит мысль, что чувства и разум не обязательно должны быть взаимоисключающими понятиями. После окончания танца Гермиона с трудом пытается отдышаться, радостно улыбаясь Виктору, когда тот уводит ее с танцпола. Он предлагает сходить за напитками, и ей кое-как удается кивнуть. Он удаляется прочь, и Грейнджер прижимает ладонь к своим ребрам, пытаясь усмирить дыхание. Но уже в следующий миг к ней подбегают Гарри с Роном, таща за собой по пятам Падму с Парвати. — Гермиона, — выдыхает Гарри, едва оказываясь на расстоянии вытянутой руки, на его лице смесь шока и благоговейного трепета. — Как тебе удалось заполучить Виктора Крама в партнеры?
