unrecognized

      Кажется, за пару последних недель Хосок может выдохнуть противный осадок в груди в виде вечного напряжения, смешанного с дымом проядлых дорогих сигарет, каких бросить он никак не может, и градуса каждодневного коньяка. Пальцы сжимают черную чашку горячего кофе, обжигая кожу, но мужчина внимания даже не обращает и поправляет белый халат на плечах, оставляя недопитый крепкий напиток на подоконнике, сразу же замечая подъехавший белый грузовик.       — Номер две тысячи сто семь, на дистрикт восемь, Чон Хосок, как слышно? — Кореец слышит громкий голос в кармане джинс черных и моментально прикладывает к уху, чтобы положительно ответить на заданный вопрос. Несколько точных слов, и татуированный спускается со второго этажа здания, сразу же блокируя отпечатком пальца двери в свой кабинет и закрепленные за ним же лаборатории. Синяки под глазами, казалось, достигают колен и чернеют с каждой секундой. Крепкий кофе и вечные таблетки мало помогают привести себя в более-менее живой вид и не пугать людей, которых он редко, да встречает.       Помогают лишь черные тонированные очки и плотная маска на защиту половины лица и по совместительству скрытия огромных уродливых шрамов, какие останутся напоминанием ему о забытом прошлом: о ребенке, на которого их кровь разделена, и лица сгорающих заживо, кричащих, молящих несуществующему богу о помощи и вытягивая руки в немой мольбе, словно вершина суда и бог на сие мгновение и есть он.       Лишь он.       Несколько посадочных для вертолетов одиноко горели яркими огнями, ожидая привыкшие машины на свое законное место. Если бы не участь, что уготована этому месту, пропитанному химикатами, болью и криками страдающих, вероятно, Хосок мог бы влюбиться в эту природу и черное небо, где даже звезды решили исчезнуть и не лицезреть прогнивших. Чон чувствует себя мертвецом, который самовольно себе яму выкопал и похоронил все человеческие чувства, как: любовь, гнев, сострадание, ненависть и привязанность. Только огромную зияющую дыру он смог заполнить болью каждого, чья жизнь прерывалась лишь по воле самого Хосока.       Грузовик останавливается прямо перед открывшимися воротами, мужчина кивает нескольким бугаям чернокожим в знак приветствия и тотчас по привычке прикладывает отпечаток пальца к небольшому экрану, чтобы получить ключ доступа себе на интерактивные очки. Когда сканирование сетчатки глаза проходит успешно, его допускают к нагруженной машине, проверить весь привезенный товар.       — Все на месте, — кивает русый и обводит длительным взглядом верных рабочих, что преданность в глазах горела. — Он велел уничтожить очевидцев оружия и препаратов, — без эмоций произносит Хосок, и его люди моментально прицеливаются в лоб чернокожих мужчин, что и занялись переправкой всего необходимого через Тихий океан. Паника в черных глазах появилась лишь на долю секунды, ведь после тела молодых одиноко и бесшумно падают на гнилую землю, давая впитать еще больше человеческих душ.       Хосоку не жаль, ведь это его работа и работа тех людей. Вероятно, они догадывались, подписывая по глупости контракт с круглой суммой, что их отчет оставшихся часов жизни начался прямо в тот момент. Чон по праву считает, что он и вправду настоящий, никто иной как бог смерти с косой.       Прикуривая сигарету, перестаешь со временем задумываться, сколько минут, часов, а то и лет твоей жалкой жизни забирает в свои костлявые изувеченные руки табак. Терпкий дым ровным потоком стремится все выше, тщетно сдуваемый сильным ветром в сторону. Хотелось бы растянуть те секунды блаженства, когда он может стоять и наблюдать за дымом в небе, наполняя легкие отравляющей смертью. Куда тяжелее — половину своей жизни смотреть, как жестоко из человека и невинного ребенка может выходить вся его жизнь. И итога всегда два: кукольные пустые глаза без души, острые когти и стальные зубы, словно бензопила, полное подчинение и отросшие аномальные конечности; или же, подавившись кровью и собственным ядом, тело падает на мраморный пол и замирает в том положении, откуда и вышла жизнь очередного ребенка.       Хосоку плевать, ведь когда-то такое проходил и он, но практически неудачно, и половина его жалкой семьи, что могла бы и сейчас дарить улыбки ему за ужином, если бы не тщетная справедливость и желание бороться за добро, которого в априори не существует. Есть только боль, только смерть и кровь. Замкнутый круг дерьмовой жизни, из которой вылезти возможно лишь пулей в лоб.       Чон направляется на шум подлетающего вертолета, что мощными лопастями разрубал воздух и давал учуять запах неподдельного страха, слез и криков вернуть детей в привычный уют, что с легкостью чужие отобрали. Затушив сигарету кончиком черных лакированных, Хосок, не шелохнувшись, наблюдает за привычной картиной и резко двери распахивает только что приземлившейся машины, рассматривая бешеными глазами, скрытыми за черными очками, заплаканные, грязные лица детей чернокожих и корейцев, которых найти можно в каждой точке мира.       — Бродяги. Несколько больны оспой и раненые, несколько инвалидов, но здесь поможет сыворотка, если примется симбиоз. Чисоль раздраженно и словно сквозь зубы выдавливает обычную информацию и держит себя в руках, как бы не накинуться и не набить морду молокососу, что стоит с гордо поднятой головой. Но седоволосому остается лишь заставить детей следовать за ним под дулом пистолета, стараясь выбросить из головы крики и визги от страха и истерики.       Кажется, их собственная армия совсем скоро навестит давно ненужных людей в гнилом мире, и наконец свершится правосудие самого судьи, чье имя Хосок настоящее, не знает, но готов у коленей ползать и стопы целовать в благодарности гениальности ума не человека. А рой мыслей, словно на мед пчелы, возвращались к не забытому лицу младшего брата.       Безумству, которое в жизни Хосок нигде не видел, и ненависти, что буквально составляла треть его организма. А жажда смерти, ему присущая, была нескончаемой и растущей на глазах.       — Ты ведь не станешь мешать мне и моему судье, Чонгук-а? ***       Тихое шипение практически у самого уха заставило нервно нахмуриться и укутаться сильнее в плотные и теплые одеяла, отравляющие запахом кедрового дерева и ореха. Тэхен блаженно вдыхал всей грудью что-то безумно знакомое и опасное, отчего в груди сразу поднимался уровень адреналина, а сердце уходило за сто сорок. Шипение стало громче и опаснее. Первым делом блондин откинул одеяло и, словно ужаленный, распахнул широко глаза и замер от безумного страха, бушевавшего от упавшего в пятки сердца и от в метре от него с распахнутой пастью огромного питона, длинной, как сам Тэхен во весь рост.       — Твою мать… — шепчет и ощутимо громко сглатывает, чувствуя, что через несколько секунд он потеряет сознание прямо перед огромной змеей.       — Успели познакомиться? — Грубый голос со спины словно вернул бьющееся бешено сердце на место, и Тэхен глубоко сглотнул, не смея свести глаз с огромной рептилии, что, вероятно, потеряв интерес к настолько жалкому существу, с восхищением медленно ретировалась ближе, заставляя Кима все же ощутимо вздрогнуть и упасть на холодный пол, выкрикивая иноязычные ругательства. Питон лишь раздраженно свернул чуть поодаль и впился загнутыми вовнутрь клыками в свежее теплое мясо, которое до этого так громко и противно выпало из чужих рук на пол, разбрызгивая алую кровь во все стороны.       Тэхена от такой картины, кажется, лихорадит.       — Стоило отдать тебя на съедение ему. Только к твоему счастью, кости перемалывать не полезно змее. — Вновь тот же опасный, до боли знакомый голос, от которого спина покрылась липким потом, а зрачки от страха расширились, и дыхание из учащенного в бешеное переросло.       — Где я?       — В Аду, — со смешком, а по телу младшего мурашки.       На грубое высказывание начинается истерика, израненные белые руки от уколов и синяки, выдающие ту ночь, когда над ним, словно над куском мяса, поиздевался некто, который изморозил его душу на мелкие кусочки, оставляя Кима с объеденными кусками его души, что, кроме истерик, ничего выдавать не собиралась. В этот момент Тэхен почувствовал себя словно в клетке со львом, и как же в этот момент мальчик был прав в своих догадках, и к тому времени казавшихся странными мыслями. Только сейчас взгляд сфокусировался на его голых острых худых коленях, на которые еле падала белая чужая футболка с редкими, не выстиранными каплями крови.       — Это ваше? Ваша кровь? — Тэхен поворачивает заплаканное лицо и цепляется испуганными глазами за чужой колкий холод и ненависть к каждому человеку, настолько звериный и топчущий взгляд каждого, увы, больше не встретить. Мальчик быстро теряется и даже забывает на мгновение корейский и английский, свое имя и воспоминания, как он очутился в квартире незнакомца.       Если бы олень знал, уснувший в пещере голодного волка, что, проснувшись, в глаза его будет со слезами смотреть, ни одно бы животное в бредни не поверило.       Новый завет написать, лишь бы глядя на картину, как голодный волк, ни разу клыком кровь желанную не взял.       Чонгук садится на корточки так, чтобы лицо блондина было лучше видно, и черными глазами словно смеется, больше над собой, и грубой ладонью теплой проводит с несуществующей нежностью, непринятой, неправильной, бредом написанным; по горячей впалой щеке его добычи, или же, скорее, призрака, ведь худобу не заметить было сложно.       — Худой, невзрачный, совсем не ешь? — Ладонь скользит ниже, на тонкую белую шею, и Чон громко воздух вдыхает, пропитанный сладким ароматом от горячего тела, что сожрать хотелось в эту секунду, и не замечает, как глаза наполняются чернотой, а клыки медленно вытягиваются.       — Больно, — Тэхен недовольно морщится и касается ладонью своей же чонгуковой в попытках аккуратно освободить себя от легкого удушения, но замечает злость и ярость в зрачках перед ним и прекращает попытки, жадно хватая ртом нужный ему для жизни воздух. Чон отпускает его быстро и, словно мягкую уродливую игрушку, отшвыривает, быстро стягивая с себя черную футболку, пропитанную потом, и расслабляет напряженные мышцы, замечая немного завистливый взгляд на себе.       — Ты не похож на мальчика, — словно очевидный факт, грубый хриплый голос доносится до ушей Тэхена, что от возмущения и колкой злости за несколько секунд приобрели алый оттенок кожи, а необычной формы вишневые губы поджались в тонкую полоску, как бы показывая своим видом, что он явно недоволен последней фразой.       — А на кого? — немного неуверенно, и ореховые глаза мальчишки, бледного, словно смерть перед собой увидел, смотрят на голую мощную спину перед собой, на которой скрывались отчетливо видневшиеся полосы от шрамов, словно царапины огромного зверя; уродливые шрамы смотрелись настолько идеально правильно, что Тэхен словил себя на мысли, что в априори их не должно не быть. — Я ведь не девочка, — недовольно.       — Посмотри на себя и задумайся. Маленький и щуплый, словно завядший цветок, от которого практически ничего не осталось. На тебя больно смотреть, — и вновь взгляд словно душу ковыряет и выворачивает наружу, заставляя давиться выбросом адреналина и сводить конечности ближе к телу в надежде, что это спасет.       — Так не смотрите.       Обиженно вновь губы дует, чувствует, как постепенно становится на полу слишком холодно, а черная змея давно покинула зону видимости младшего, что, несомненно, дико радовало. В голове стучат вопросы и ответы, на которые ему явно не предъявят, а в планах возвращаться в больницу не было. Иначе его сотрут в порошок журналисты и главные следователи вместе с инспектором и Чонопом.       Чонгук медленно и бесшумно подходит к бледному мальчику и поднимает черную густую бровь, глядя сверху вниз. Но на этот раз его похотливый возбужденный взгляд встретил, а чистый, невинный, словно девственность нетронутая пальцем, аморально неправильный и совершенно отвратительно антонимом являющийся ко взгляду Чонгука.       Кохэку подхватывает словно пушинку одной рукой за тонкую талию, как-то бережно, и ставит на ватные ноги, давая себе возможность лишний раз рассмотреть стройное и дико худое тело с торчащими костями и вечными синяками.       — Моя змея точно побрезговала от такого завтрака, — выплевывает словно яд из своих десен, а сам про себя: «Ведь я сожру первее». И голод в глазах черных просыпается, удивляясь, насколько странно зверь на мальчика реагирует. Внутри протяжный рык, и морду свою зверь поднимает, а Чонгук хмурится и опускает резким движением парнишку на кровать, сжимая до посинения запястье собственное, убирая появившиеся черные когти и такого же цвета вены.       Его зверь его желает.       — На улице машина, что отвезет тебя домой, — хрипло шепчет так, чтобы младший обязательно услышал.       Чонгук готов разорвать в эту же секунду молочную плоть и ощутить эту сладкую кровь на губах, что так просят благословения. Ведь он как демон, а ангел с оторванными крыльями прямо перед ним.       — Как вы узнали мой адрес? — Чон буквально лихорадочно смеется, а Тэхен, перепуганный, глупо сжимает в полупрозрачных кулачках смятую одежду и смахивает крупицы слез, дергаясь при каждом скрипе зубов пугающего мужчины, ведь тело Тэхена его знало лучше, чем чертов мозг.       Тебе стоит благодарить себя за кратковременную потерю памяти, моя Ева.       Тэхен не получает ответ. От бешено колотящегося сердца и ватных ног словно кружит от страха и, сглатывая соленые слезы, пробирается к выходу, сдавливая короткими ногтями аккуратными и без того жутко тонкую и словно прозрачную кожу.       Он влюбился в огромные кедровые деревья и великаны-сосны, перед ним открывшиеся, словно в сказку попал, написанную Андерсеном, а запах природы в легкие пробирается и улыбку измученную, но искреннюю вызывает. Этот странный мужчина, казалось, отрезал себя от остального мира, и реальностью живет слишком далеко от слишком громкого и, казалось, такого неправильного мира. Он не соврал, прямо перед Тэхеном оказался блестящий огромный внедорожник, гудящий, словно живой дикий зверь, сбежавший из загадочного леса.       Ему так хочется туда сбежать, в объятия несуществующих призраков, мечтаний ребенка внутри.       Ким аккуратно и медленно подходит к машине и неловко открывает дверь, разрешая себе в последний раз оглянуться и увидеть собственно ничего. Ведь горящие желтые глаза за толстым черным стеклом, что словно заживо поедали и мечтали разгрызть столь аппетитного ангела во плоти, а длинные когти с обожанием вспоминали ощущение теплой жидкости, волшебной и несравнимой с другой какой-либо, великолепно и с чудовищной, животной смелостью так идеально скрывались от любопытных, чарующих, нежных глаз.       Хищник вновь отпустил жертву, и, кажется, в это мгновение сломалось что-то крепкое и черное, словно порядок и круг в природе прервались, несомненно неправильно и противоестественно. Чонгук прикоснулся к затылку, где в адовой боли мышцы сжимались вокруг встроенного мини-чипа, горящего несомненно красным, — опасность обнаружил, и Чонгука с ума готов свести столь тупой и противной болью.       Ему нельзя, противопоказано смотреть в оленьи глаза и кормить свое животное дикое ожиданием и запахом сладким. А Тэхен словно не человек. Никогда им не был, как и сам Чонгук.       Антонимы обрели свой личный единственный синоним. ***       Цветная фотография улыбающегося блондина, словно искрящегося любовью и счастьем, от одного момента с растаявшим мороженым в руке, заставило маникюрными ногтями пройтись по идеальному личику и стройному худому телу, где словно мешок на маленьком ребенке висел синий комбинезон.       — И это наш милый полицейский? — Масами смеется звонким нежным смехом, делает затяжку огромной сигары и через секунду удачно поджигает уже седьмую фотографию странного мальчика, с восхищением наблюдая, как обугливаются тонкие ноги и в конце концов светлые вьющиеся волосы. А в сердце странное напряжение, и шестое чувство словно проснулось, намекая, что проблема, только появившаяся, корнями впилась и выдрать, словно невозможно, словно своими кривыми пальцами заберет близкого человека, не дав шанса спасти семью.       И видишь ты появившуюся только почку на яблоне одинокой, где гнилыми собратьями внизу земля устилалась в удобрении.       Девушка откидывает зажигалку на кровать и тушит в пепельнице сигару, поправляя слегка съехавшую шлейку лифчика аккуратным движением, рассматривая в тонких пальцах длинных почти законченную бутылку того самого игристого. В грации кошки, раскинувшись на теплых подушках, что впитали запах едва законченного секса.       — Кохэку не звонил? — Дверь душа приоткрывает пепельноволосый с многочисленными тату, поправляя мокрые волосы пятерней и кидая холодные взгляды на полуголую подружку.       — Нет. Ему плевать! Он сбежал от нас с гонок и не появлялся. Отец его в порошок сотрет, — раздраженно цедит сквозь зубы и сжимает светлые волосы пальчиками слишком крепко, рыча словно черная пантера на появившегося тигра рядом. Ощущает, но понять не может и прекратить, к сожалению, не в силах.       Никому не в силах залезть в запретный сад и разорвать зародившуюся жизнь. Богохульство.       Намджун смотрит настолько внимательно и чарующе, чем вызывает легкий вздох красотки, и медленно надвигается к стройному телу, решая отбросить раздражение обоих, практикуя самое приятное и полезное дело. Крепкие мужские руки блуждают по накаченному и загорелому телу, влажные губы покрывают грязное от многих прикосновений тело, и легкий вздох блаженства, когда на пухлых губах появляется лукавая горячая улыбка и слова долгожданные, отчего Ким моментально заводится и грубо шлепает по огромной заднице молодую, натягивая одним крепким движением на себя по основание, совершенно грубо, без чувств, как привыкли, втрахивая в алом цвете постель похоти и разврата.