unrecognized

       Юнги, казалось, совершенно не заботят наставления любящих родителей, как правильно ему жить и как правильно выучиться, что сбегать из дома и приходить в побоях — совершенно неправильно, и Мину плевать на это хотелось. Он бунтарь. Многие взрослые скидывают все на возраст и гормоны, что выходят за края и побуждают на риски и на проступки, из-за которых страдают в первую очередь его родители.       Мин со счастливой улыбкой проходил мимо горящих неоновых и кричащих вывесок магазинов Токио, что славился своей горячностью, богатством и красотой посреди ночных улиц, в то же время пересчитывая в руке украденные у старшеклассников в школе иены, так как родители напрочь отказались давать на карманные расходы из-за его выходок.       Вытащить из карманов чужих брюк было абсолютно бредово, но так будоражило разум и сердце, что Мин Юнги никогда не отказывал себе в мелких проказничествах. Бледные пальцы были слишком ловкие, а за несколько часов будних дней он мог выкрасть себе достаточную сумму для того, чтобы попасть на нелегальные гонки. Ночные, шумные, горячие, яркие и незабываемые.       Только они дарили ему избыток серотонина и дофамина, темные глаза загорались каждый раз словно по-новому ярким огнем от вида дорогих гоночных машин, от звука и запаха бензина. Он лишь издалека наблюдал за яркими машинами и красивыми людьми на самых последних дешевых местах, но ему хватало и этого мгновения, чтобы насладиться очередной победой Кохэку или же Намджуна.       Два короля дорог, лучшие, и те, за которых стоит держаться и учиться всему. Он их словно боготворил, хотел стать похожим на них и хоть раз словом обмолвиться с популярными, богатыми и талантливыми людьми. Таких он еще не встречал. Кохэку — словно монстр на тачке, который всегда и всюду приходил первым и никогда не оставался в толпе и лучах славы. Он казался особенно загадочным и влюблял в себя почти каждую красотку.       Намджун был практически всегда рядом с ним, бросал милые улыбки девушкам, а соперников сжигал взглядом в пепел.       Юнги умеет ездить благодаря своему отцу, который с детства садил к себе на колени и рассказывал про машины и знаки, учил рулить, жать на газ и всяким трюкам, что приводило маленького Юнги в восторг. Ему, хоть и приемному, были рады всегда, любили и лелеяли, так как его мать сама не может иметь биологических детей.       Наверняка ему повезло со столь нестрогими родителями, которые могут лишь однажды накричать и забрать у него деньги, что для него не было совсем проблемой. Ему нравится идти против всех, на свои интересы ему не плевать, ему нравится, и он будет воплощать все, чтобы мечта оказаться на дорогах вместе с двумя корейцами воплотилась в реальность.       Он медленно притормозил шаг и нахмурился, понимая, что забрел в темный переулок, где магазинов и тем более продавцов чего-то интересного не было. Лишь несколько наркоманов и проституток зажимались по темным углам, на что получали лишь безэмоциональный взгляд Юнги. Затхлый запах старости, сырости и нищеты, крики женщин и детей с жилых развалин были слышны словно прямо под ухом, а некоторые дети, грязные и злые, кидали на него быстрые взгляды голодных собак и исчезали словно призраки. У каждой монеты есть своя обратная сторона. Где есть богатство и роскошь — всегда найдется место нищете и боли. Это обратная сторона столицы Японии.       — Тебе стоит вернуть то, что принадлежит нам по праву.       Мин застывает на секунду, ведь до ушей донесся знакомый противный, прокуренный голос. Переваривает услышанную фразу и разворачивается, видя несколько высоких парней с битой в руках, что совсем не подходила для их школьной формы. Он сразу же их узнает: сбритые брови и короткие волосы, трое как один, и вместе могут создать ему проблемы.       Он подрывается на одном месте и, словно бешеный пес, слыша свое учащенное, дикое сердцебиение, улетает вперед по переулку, в голове анализируя все выходы и ходы, чтобы быстрее избавиться от парней на хвосте, что также быстро ринулись за ним. Топот чужих ног не сбивал, лишь давал лучше концентрироваться, а пульс мгновенно перешел с груди в уши, отдавая глухими стуками, словно по барабану. Бегает темными глазами по людям, которые безразлично на него смотрели, а дети показывали пальцем и смеялись, говоря, что он урод и сам виноват.       Юнги отрицать не собирается, попал в лапы тех, которые его уже несколько раз предупреждали кулаками о действиях, только вот раны он себе залижет, а желание отомстить и сделать хуже никуда не исчезнет.       Поворачивает в очередной одинаковый переулок, казалось, им нет конца, и все это лишь огромный лабиринт, куда он заводит себя все дальше и дальше. Мигающие фонари, дети, показывающие пальцем, пьющие без конца засаленные лица мужчин в возрасте и женщины, что с хлопком закрывали перед ним двери и окна.       Не успел. Его окружили и схватили за горло мертвой хваткой, сразу же передавливая доступ к кислороду, поднимая чуть выше и встряхивая, словно плюшевую мягкую игрушку. Он задыхается и пытается заглушить слезы и крик, вырывающийся из глубин груди, ведь никогда гордость кричать не позволяла. Вырваться никак не получалось, и Мин короткими ногтями скребет по коже сильных рук, оставляя красные следы и пятна от лунок ногтей, а напротив парень потемневшими зрачками на несколько тонов ниже растягивает на треснувших губах кривую улыбку и пожелания смерти. Его пинают в живот, и он сгибается в две погибели, словно выплевывая на асфальт остатки надежды и, главное, своего небольшого ужина, не так давно съеденного. Пытается привести дыхание и состояние в порядок, но горло ужасно саднит, а глаза предательски горят от накативших слез от боли. Лишь бы успеть убежать до того, как его здесь позорно убьют.       Несколько точных ударов по лицу, и Юнги хрипит проклятия и маты, метает озлобленные взгляды на старших, что смеялись гулко и противно над ним, словно перед щенком грязным, добавляя все новые и новые удары, тем самым выбивая и дыхание, и желание сбежать, а лишь остаться здесь, на грязной, окровавленной им же земле, и дожидаться хоть какой-то помощи.        Но помощи не будет, у таких, как он, друзей нет, защиты нет, и помогать никто не останется. Он — бунтарь и своего рода отброс, собравший в себе много ненависти к людям.       Перед глазами словно жизнь проносится, а ему на лицо белоснежное ботинком наступают и грязь вместе с чем-то отвратительно вонючим по лицу растирают, не давая нормально вдохнуть и почувствовать липкую панику, чтобы вновь и вновь дает несколько точных ударов по ребрам и уязвленному мягкому животу.       — Ребята, что здесь за шум? — Мин поднимает на последних силах голову и глаза, что еле открыты были из-за пульсирующих ссадин и синяков, сразу же встречается взглядом с мужчиной, что с лучезарной улыбкой во все тридцать два зуба шагал лаконичными, черными и весьма дорогими туфлями по грязной дороге, тем самым привлекая к себе внимание не только их, но и детей, что, раскрыв детский рот, с восхищением и завистью смотрели на обладателя того, что им никогда не видеть в жизни. Метался лишь один вопрос в голове всех находившихся в это время людей в черном грязном переулке: «Что забыл здесь, Богом убитом месте, богатый и красивый до безумия кореец?»       Юнги хрипит, давится кровью и пылью, смешанной с грязью, получая почти моментально еще один удар по лицу, заставляя отвернуться к стене жилого дома и сжать кулаки, чтобы сознание и жизнь не улетели из его тела, как собирались в считанные секунды. Слезы предательски обжигают бледные щеки, ровными дорожками попадая на губы и сразу же давая ощутить соленый вкус во рту. В голове пульсирует лишь злоба и упрямство, что доводит до того, как Мин поднимается на шатающиеся ноги, игнорируя новые удары в живот и колени. Держится.       — Он обокрал нас, и мы его наказываем, — гордо выдает со злостью один из троих, вроде как Ваянаки, выплевывая прямо на лицо Юнги, который в свою очередь метает бешеный взгляд на парней и вытирает грязной тыльной стороной мокрый след на лице.       — Вы решили, что судить вправе?       Мужчина улыбку не убирает, чуть качает головой, отчего волнистые каштановые пряди падают на темные глаза, тем самым придавая ему еще больше загадочности и власти, подходит ближе, поправляя черный галстук монотонный, пронизывая школьников нечитаемым взглядом страшным. Пугает не только их, но и самого Юнги, который с опаской на мужчину всматривался, пытаясь решить, бежать ему дальше или дождаться развязки.        — Советую исчезнуть из моего поля зрения быстрее, иначе настоящий судья избавит вас от грехов и отправит на тот свет, — в словах нет насмешки или легкого запугивания, лишь прямая угроза и опасность, что темной аурой сковала всех находящихся, и старшеклассники вмиг быстро убегают, наверняка испугавшись холодного, словно морозные иголки, тона. Голос хриплый, бархатный, но безразличный и холодный, словно сталь. Мину теперь не страшно, ему жутко.       Тот поворачивает голову в его сторону, делает медленные шаги, заставляя криво улыбнуться кровавыми губами школьника и вжаться мокрой футболкой, пропитанной потом и кровью, в сырую скользкую стену, упрямо не сводя с незнакомца глаз.       — Боишься меня? — мужчина замечает чужую реакцию и останавливается в двух шагах от Юнги, доставая из классических брюк белую пачку сигарет, сразу же ловко поджигая и выдувая терпкий запах сигарет в лицо Мину. Не кривится, привык и сам бы не отказался закурить, но от рук такого человека, чей тон смог отпугнуть высоких баскетболистов, принимать и просить что-то точно в жизни не собирается.       — Я никого не боюсь, — с мнимой гордостью, пересиливает себя, отлипая от холодной стены, недоверчиво поджимая губы и горбится по привычке, засовывая побитые и ноющие ладони в спортивные брюки. Все тело ноет, крошится, побои дают о себе знать, и на лице не самая приятная на вид гримаса — невысокий, худой, злостный и яростный, словно побитый пес, униженный всеми прохожими людьми. На что он ловит легкий смешок в свою сторону и улыбку с одной стороны губ, блестящие темные глаза и вздох, тихий, но дошедший до его ушей. — С чего вы решили мне помочь?       — Я не помогал тебе, — Хосок докуривает сигарету и сбрасывает аккуратно пепел на грязный асфальт, от которого исходил не самый приятный запах, смотрит внимательно и холодно, словно через Юнги на стену позади, в то же время изучая каждое движение и облик мальчишки, — Избавился от надоедливых и кричащих мальчиков, они раздражали меня.       Он подойдет.       — В таком случае я ухожу отсюда, до свидания, — кривится от быстрого шага, сделанного, не обдумав, еще больше горбится и замечает уродливые следы темной крови на светлых брюках, морщится и представляет в голове картину маслом дома: крики матери и слезы, сдержанный ужасающий взгляд отца и помощь от проживающей служанки, которая даже в старости лет никогда не отказывала озорнику.       — Сомневаюсь, что с такими ранами ты сможешь дойти до дома, не упав без сознания где-то по дороге, — Хосок облизывает нижнюю губу и делает несколько неторопливых шагов к Мину, укладывая после свою ладонь с многочисленными кольцами и мелкими шрамами на худощавое и практически невесомое плечо, разворачивая к себе, чтобы обвести критическим взглядом ребенка. — Они могут тебя поджидать как раз возле дома, чтобы закончить свое «наказание».       Выделяет последнее слово и словно гипнотизирует карими глазами, хитрыми, грубого мальчишку, получая в ответ лишь ехидную усмешку и проклятия, что с уст не слетели, но отчетливо читались в узких глазах.       — Ну и хуй с ними. Вам-то какое дело? — изгибает бровь с торчащими черными сережками и в этот раз повторяет за мужчиной, оценивающим взглядом проводит и в который раз подмечает, что он богат и, видно, больно чистоплотен и аккуратен, поэтому его наиболее чистый вид не смотрелся с местом, где он оказался. — Что вы забыли в таком грязном районе? Таким, как вы, здесь не место.       — Таким, как я? Это каким? — Чону непременно нравится эта резкая самоуверенность и грубость, но она была совсем не оправдана, ведь в случае чего постоять за свои слова мальчик не смог бы, уклониться от удара — подавно, не понимает слово «страх» и делает, как вздумается, что совершенно объясняет его детскую глупость и бунтарность.       — Таким богатым, высокомерным ублюдкам, которые хотят лишь посмеяться над такими, которые живут в бедности и грязи всю свою жизнь, никогда в жизни не съев со стола, что вы можете назвать «легким перекусом», дразнитесь деньгами где угодно, но не там, где маленькие дети будут смотреть на вас с мольбой.       Оскаливается, словно зверь, кидает взгляды на детей-японцев, что на достаточном расстоянии всматривались на двоих парней, больше всего на того, кто был одет словно бог и веял страхом и материальным обеспечением, голодные желудки сами норовили тонкими ногами без страха подойти на несколько шагов, чтобы в конце вытянуть потные ладошки с мечтой, что им дадут на хлеб.       Хосок хмурится, сильнее сжимает аристократичные пальцы на призрачном плече напротив и окидывает темным взглядом, чтобы после опустить ладонь вторую в карман и достать оттуда несколько внушительных купюр.       — Об этих деньгах ты мне говоришь? — Не без грубости отвечает и резко подбрасывает назад, слыша крики и ругань, даже взрослые выбежали, чтобы на грязном асфальте выхватить побольше. — Эти деньги ничего не стоят, как и твоя жизнь, как и их. Все люди расцениваются практически одинаково, но кто-то дешевле, кто-то дороже, а кто-то, взглядом прямо на Юнги, — не понимает всю суть и не боится сказать взрослому мужчине весьма противоречивые слова, не боясь получить пулю в лоб.       — Я ничего не боюсь, — не теряя уверенности, повторяет фразу и шумно выдыхает от резкой боли по бокам и спине, куда попадали тяжелые удары больше всего, чувствует из носа тонкую струйку крови, но не обращает внимания и не ломает зрительный контакт, чтобы остаться победителем.       — А зря. Пошли. — Хосок быстро уводит прочь упиравшегося мальчишку, что матами трехслойными покрывал все сильнее и грозился перерезать всю его семью, детей и жену. Кричал, что его семья будет его искать, и после он сядет в тюрьму, но в голове Чона бились лишь слова ребенка, что оказались полным практически отражением той ярости, которую испытывал к нему его младший брат.       Усаживает в машину и пристегивает мальчишку, получая колкие взгляды и фак с кривым средним пальцем. Не кричит и не вырывается, выслушал объяснения, что ему нужна медицинская помощь и, если он не успокоится, то Хосок быстро вызовет скорую, и потом будут проблемы уже со школой и родителями. Сразу же успокоился, только проклинать и злиться совсем не перестал.       — Тебя родители дома вообще воспитывали? Ты совсем отбился от рук и ведешь себя как дикарь, — сидя на водительском сидении, Хосок с упреком роняет фразу и стучит пальцами по черной обивке руля, сразу же выезжая на тихие ночные трассы Токио. Несколько ярких машин освещают путь бугатти, а взгляд бегает по зеркальцу над глазами, где можно было спокойно наблюдать за школьником.       — Вас могут посадить за незаконную кражу несовершеннолетнего человека, — рычит и кидает молнии с ореховых глаз на зеркало, где прекрасно виделось лицо мужчины незнакомого, поворачивает голову к окну на дверце заднего сидения и рассматривает проезжающие дома, яркие вывески, неоновые японские крикливые фразы и людей, поток которых не скончался даже в такое позднее время. Радовало лишь то, что родители вряд ли будут его ждать дома, так как его ночные прогулки стали чем-то нормальным и обыденным. Смирились.       — Я оказываю тебе помощь, ведь ты сейчас истекаешь кровью и можешь так потерять сознание. Больше поверят мне и моему состоянию, чем безрассудному школьнику, который, видимо, не в первый раз увязался в драку. У тебя проблемы с законом, хочешь уехать далеко и надолго на исправление?       Юнги не отвечает, но мысленно соглашается с тем, что ему лучше не возникать перед правоохранительными органами, и кусает губы до крови из-за нервов и волнения, страха, что липким слоем засел на спине и пробирался куда-то под кости ребер.       Они останавливаются в одном из богатых районов, что Мина совсем не удивило. Прямо перед ним огромное фасадное строение, несколько идеально подстриженных кустов в разных фигурах, и все выглядело словно с картинки — идеально, нет ни лишней пылинки, ни пятнышка грязи, ни миморастущей травинки между гравием под ногами. Выглядело богато, дорого и величественно, глаза разбегались на одинокие яркие желтые фонари с резьбой, на красивые тихие фонтаны белоснежные и на мужчин в форме, держащих огнестрельное оружие возле сердца.       — Вперед, школьник. — Хосок подает голос совсем рядом, вылавливая мальчишку из потока мыслей, и ловит с усмешкой блестящие от восхищения глаза, что через несколько мгновений меняются на привычно яростные и колючие, с дикой ненавистью ко всем. Идет вперед медленной походкой настоящего хозяина, и Юнги мечется где-то сзади, с опаской наблюдая за мужчинами, которые, словно статуя, не глядя на него, смотрели вперед, лишь сделав поклон перед самим Хосоком.       — Меня, к слову, зовут Хосок. Как я могу тебя называть?       Будничным тоном заявляет и по отпечатку пальца открывает массивные серые двери пентхауса, кивая сразу же появившемуся дворецкому, который протягивал с порога бокал темной жидкости и белые перчатки.       — Юнги, — бормочет сзади с недовольным видом и наблюдает с интересом, как мужчина выпивает залпом алкоголь и натягивать на ладони средства индивидуальной защиты. Удивляется, насколько человек может не переносить грязь, и смотрит на мужчину в форме дворецкого, который, в свою очередь, как и мужчины на улице, сделал вид, что его не существует.       — Ивао, проводи его в комнату для гостей рядом с моей, выдай новую чистую одежду и окажи первую медицинскую помощь, — властно диктует дворецкому Чон, который в свою очередь низко кланяется и вместе с подносом в одной руке направляется вглубь особняка к огромной массивной лестнице с рисунком дракона. — Побудешь гостем у меня дома, не стесняйся.       Юнги мнется на одном месте, страшно и непонятно, зачем ему вообще что-то делать для человека, которого он видит впервые. Мысль о том, что отсюда он больше не выйдет, не дает успокоиться, но уйти он также не сможет, его догонят и вернут, да и дороги отсюда он точно не знает. Решается сделать шаг навстречу неизвестности и липкого страха, шагая медленно за мужчиной, что должен был его привести к комнате и выдать все необходимое. Он впервые дотронется до настолько дорогих вещей и вдохнет запах богатства.       Хосок улыбается и смахивает с себя невидимые пылинки, уже представляя в голове, как тело Юнги будет меняться у него на глазах и станет он личным солдатом судьи.       ***        Тэхен, собравшись с духом, медленно выходит из такси, заранее расплатившись дрожащих рук купюрами с таксистом, и покидает теплое насиженное место, получая порцию холодного ноябрьского ветра в лицо, а после и грязные засохшие листья на макушку и одежду. Стряхивает, спеша, словно, и крепче сжимает небольшой рюкзак черного цвета на спине, разглядывая до жути знакомое рабочее свое место.       Страшно появляться здесь спустя столько дней, и уверенности в том, что его уже давно уволили, совсем нет, лишь липкий страх животный проходится по телу и заставляет сердце в бешеном ритме биться, только взглянув на участок и на новые массивные здания.       В голове неясные темные образы, словно память решает вернуться в те моменты, которые напрочь перечеркнуты, и, как сильно бы он не напрягался, вспомнить совсем не может, не получается, амнезия крепкими щупальцами схватилась за мозг, не давая памяти выйти наружу.       — Привет, Тэхен, — рядом раздается знакомый голос, на который пугливо поворачивает голову молодой парень и смотрит внимательно на медленно выходящего из машины черного, словно только из салона, Ёнгука. Начальник выглядел совсем бодро, в руках, закрытых от холода перчатками, покоился картонный стаканчик с горьким кофе без сахара, как любит, а зеленые глаза пробегаются по физиономии подчиненного, который своим внешним видом и состоянием оставлял желать лучшего.       — Здравствуйте, — звучит на удивление уверенно и серьезно, младший ломает брови домиком и идет навстречу Ёну, наверняка позабыв, что вся его карьера в руках этого человека и действовать надо аккуратнее. Мужчина усмехается и делает медленный глоток кофе, рассматривая с-под опущенных ресниц бледного, осунувшегося работника, который за несколько дней словно побывал в аду. Худощавый, бледные руки с выделяющимися венами, огромные синяки под глазами, сравнимые с кратерами на самой Луне, стеклянный взгляд и острые скулы, что свидетельствовали о резкой потере веса. Жалкая картина, и Ёнгуку безмерно жалко Тэхена, что пережил одну из самых кошмарных ночей.       — Меня уволили? — неуверенно и сломанным хриплым голосом, отчего Ёнгук весь покрывается мурашками от пронизывающей усталости и грани, за которую Ким уже способен скоро перейти, не приведя себя в порядок.       — Тебе выдали досрочный отпуск, — слышится с другой стороны машины, и оттуда выходит грациозно, словно кошка дикая, перед двумя Чоноп, поправляющий выбившиеся пряди, и коротко улыбается мальчишке, что бегал оленьими огромными глазами то с одного мужчины, то на другого. Впервые видит, чтобы вместе двое приезжали и смотрели друг на друга так упоительно неправильно.       Тэхен совсем теряется и бегает глазами всюду и везде, кроме двух парней, что крепко в объятиях сцепились и в недолгом поцелуе с ноткой утреннего горячего кофе и сигарет. Ёнгук слегка хмурится, не хочет еще больше пугать блондина, который места себе не находил и нервно переставлял ноги, чувствуя себя совершенно лишним в такой романтичной обстановке двух любящих мужчин.       — Так значит, я все еще здесь работаю? — неуверенно.       Тихо уточняет, чтобы быстрее уехать с этого места, так как с двух сторон начало непроизвольно грубо и свирепо давить, выдавливать из него оставшиеся жизненные силы, которые остались, а сердце вновь дикий ритм набирает, вновь почуяв запах страха, смерти и ада. Настоящего земного ада.       — У тебя есть время прийти в себя и работать с новыми силами. На похороны Чунмена ты не успел, так как в это время был в больнице, мы хоронили его как можно быстрее. Его фотография на первом этаже с черной лентой, если надо попрощаться, — медленным монотонным голосом извещает для Тэхена Ёнгук, словно старший брат, бережно глядя на осунувшегося парня, пыл и жаркость которого словно исчезли, оставив за собой облик оболочку и тень самого корейца.       Тэхен кивает и с поклоном вежливо удаляется к зданию, с уверенной мыслью желая увидеть друга в последний раз хотя бы на глянцевой фотографии.       Несколько работников с ним бегло здороваются, шепчутся ощутимо за спинами и одаривают взглядами, полными жалости и смешков, на это блондин старался не обращать внимания, ведь его единственная цель была совсем близко. Он не купил цветов, и в карманах пусто, но словно необходимым было то, чтобы посмотреть в последний раз в живые карие глаза и улыбку красноречивую, вновь вспомнить глупые шутки вечно веселого и оптимистичного работника, жена которого практически каждый день угощала всех парней, что с ним работают, вкусной выпечкой.       Интересно, как там его жена? А дочка? Все они испытывают несравнимое горе и потерю, жестокое убийство и расправу, что казалось было словно выдумкой. Тэхен выдохнул тяжело грудью, когда внизу несколько раз прошёлся по мелкому шрифту возле черной ленты: «Ким Чунмен, двадцать восемь лет, старший полицейский. Помним и скорбим, с любовью — коллеги».       Глаза предательски начинает ужасно щипать, слезы в комок по горлу собираются, не давая нормально дышать, а лишь громко всхлипнуть, и, спустя еще несколько минут и пару пролитых слезинок, которые он так тщательно сдерживал, он отводит взгляд и убирает алмазные капли на глазах кулаком.       — Прости меня, Чунмен, я не успел, — и мысль, что, будь он ранее, висел бы в таком же положении с мужчиной, била в мозг, но Тэхену легче было бы остаться там, в небытии, чем сражаться с собой в настоящем времени, пытаясь вспомнить немало важные детали.       Он забыл не все: родителей, друзей и детство в какой-то степени он помнит, помнит забавные факты, которые ему стоит знать о других, помнит свою работу и служение, но вспомнить ту ночь не может, никак не получается. Все чаще его ночью знобит, и он мучается от кошмаров: то могучий африканский лев со шрамами на морде отгрызает ему голову, то чьи-то сильные руки толкают его в пропасть, где острые скалы принимают его тело с упоением.       Каждая ночь словно в аду. А после ужасное состояние, словно он не спал месяцами, апатия и бешеный страх чего-то могущественного, его сердце стучало так часто от любого упоминания той ночи, от любой фразы, которую кидали обычные прохожие по улицам, ведь новость о зверском убийстве, которое прочитал Тэхен по несколько раз, чтобы вспомнить, не прошла мимо и обычных снующих в вечной спешке людей. Но все безрезультатно.       Токио находится в опасности, потому что в городе орудует необычный убийца. Все больше и больше находят растерзанных трупов на улице, где и места практически живого нет, только лишь кости и одежда, ставшая никому не нужной. Тэхен уверен, что его отдел уже давно занимается этим ужасным творением и приступить сам хочет, но находится в законном отдыхе. Да и сам понимает, со своими психическими проблемами он точно упадет в обморок от одного вида трупов.       Ким, немного успокоившись и выпив горячий чай с лимоном, перекидывается парочкой фраз со знакомыми коллегами и принимает предложение Микайо — из второго следственного отдела, когда сам Тэхен пребывал в первом, — пообедать вместе в здешнем популярном кафе. Их работа в разных направлениях, но существует по одному принципу — уголовных преступлений.       Микайо был улыбчивый и высокий японский парень с темной кожей и русыми, немного выцветшими локонами, он всегда здоровался с Тэхеном и держал спину ровно, так, словно оказался в армии, мальчишка же чувствовал себя всегда неудобно и криво улыбался, выпрашивая парня прекратить эти смущающие пытки.       Они остановились на ближайшем кафе, где обычно обедал весь персонал, который приносил с собой либо бэнто от заботливой жены, либо покупал горячую еду прямо в теплом помещении. Тэхен, решив слегка развеяться и поболтать с лицами, которых знает, и скрасить свое одиночество и страдания внутренние беззаботной беседой за чашкой кофе, морально отдыхает, находясь в привычной обстановке. Микайо настаивал на плотном обеде, так как, по словам японца, Тэхен выглядит совсем неважно, и вероятность того, что тот похудел на килограмм десять, слишком велика. Ким не стал упираться и прикупил себе несколько кацу-сандо и порцию горячего крепкого кофе.       — Так ты сейчас в отпуске? — подмечает очевидность Микайо, палочками медленно подхватывая склеенные шарики риса из розоватого бэнто с рисунками африканских слонов, что вызвало у Тэхена дружелюбную усмешку. Парень мил со всех сторон, от одежды, что часто висела на нем мешком в вечно светлых тонах, до детской улыбки с притягательными ямочками.       — Ёнгук объяснил тем, что мне надо время, чтобы восстановиться, так как выгляжу я, мягко сказать, хреново, — очередная улыбка, смешанная с тихим смехом японца, и Тэхен откусывает весьма большой кусок от бутерброда, кидая взгляды на весело обсуждающих что-то лиц, практически каждого зная лично. — Но я уже жду момента, когда выйду на работу и смогу помочь с делами про убийства. Про них говорит весь Токио.       Микайо сразу же мрачнеет и делает загадочную паузу, медленно попивая из стаканчика крепкий кофе, который стоял рядом с Тэхеном. Такое поведение было неправильным для младшего, и Ким, словно по щелчку, мрачнеет, кидая неясные напряженные взгляды на коллегу.       — Они зверские, страшно подумать, что, возвращаясь домой после долгой смены, ты можешь просто не дойти, — Микайо понижает голос и становится совсем серьезным, ломая густые брови домиком, без аппетита ковыряя недоеденный обед, чувствует на себе взгляды оленьи, которые просили больше подробностей, ведь гражданским никогда не говорят полную картину, чтобы не пугать сильнее и не ставить под вопрос профессионализм здешней полиции.       — Будь осторожнее, Тэхен, — вместо ответов шепчет японец и складывает приборы, допивая слегка остывший кофе залпом, морщась от обжигающего языка напитка. — Не ходи домой один, вдруг что. Не хотелось бы вторую потерю в лице своего друга и коллеги.       Парень поднимается со столика, дожидаясь, пока Тэхен последует его примеру, и накидывает недалеко висевшее осеннее серое пальто из овечьей шерсти, приобнимая еще больше поникшего корейца, выдавливая фальшивую улыбку, сдавая свое волнение и животный страх бегающими глазами по всему заведению. Парень, что привык навязываться, шутить и без умолку болтать на разные темы, поднимая тем самым настроение и дух коллектива, внезапно изменился до неузнаваемости и, не закончив с трапезой, попросту убежал из компании Кима, что еще больше его не то что задело, а задало кучу вопросов.       Он обязательно все узнает, как только вернется на работу, ведь от него не смогут утаить что-то чересчур важное, что знает даже тот, который занимается совсем не убийствами.       Тэхен покидает теплое помещение, сразу же съеживаясь из-за холода, который доходил даже до трясущихся костей и суставов. Погода за несколько часов быстро изменилась, словно намекая о диких ближайших заморозках и зиме, которая наступала на пятки быстро пролетающей осени. Ким ненавидит холода, ненавидит свои всегда ледяные руки и предрасположенность к сильным болезням, ненавидит огромный слой одежды, который приходится надевать, чтобы избавить себя от ужасающего мороза по всему телу. Поэтому резко хмурится и засовывает холодные руки в карманы, решаясь быстрее добраться до машины, где однозначно будет теплее.       Снова то состояние эффекта напуганного зверя хищником, бешено бьющееся сердце и страх, который медленно заползал в каждую живую клетку и горячий орган, усеивая свои плоды даже в голове корейца. Он оборачивается несколько раз, не найдя ничего подозрительного, и ускоряет шаг, так как успокоительные, прописанные еще в больнице, находятся в его транспорте, и выпить надо было быстрее.       — Давно не виделись, Тэхен, — хриплый, до жути знакомый низкий мужской голос заставляет застыть на одном месте и не двигаться, расширив свои огромные глаза еще больше, наблюдая за фигурой мужчины в черном пальто, что аккуратно прикуривал сигарету, медленно приближаясь к блондину.       Где-то внутри голос кричит спасительное: «Беги», но тот не двигается и словно взглядом пожирает, заставляя себя забыть то утро, когда он проснулся в абсолютно чужом доме со змеей под боком, выслушав не самые отвратительные и неприятные слова в жизни, которые засели в подкорку. Он заставил себя забыть про тот момент, не вспоминать и сделать вид, что это был лишь кошмарный сон, вызванный побочными эффектами транквилизаторов, и убедить свой разум практически получилось, но лишь одна встреча заставила отмахнуть свои старания одним касанием. — Погода необычная, замечаешь?       Язык словно приклеен к челюсти, не отрывает взгляда от мужчины с черными и холодными, колющими глазами, которые прямо говорили о его злобе и ненависти ко всем, а в некоторых местах, если присмотреться, покоились уродливые шрамы, которые почему-то совсем не портили необычно красивый профиль. Он подходит еще ближе, заставляя нахмуриться из-за разности в росте и запаха, который ударял слишком резко в ноздри, а ночные кошмары выходили в мозг моментально, ведь именно тогда он чувствовал его и глотал, словно яд, перед смертью.       — Мы знакомы? — решает притвориться, что совсем не помнит мужчину, у которого ночевал всю ночь и который, в свою очередь, бросался колкими фразами и угрозами, дословно проживающими в его голове.       — Не помнишь? — дым сизый и терпкий, отчего Тэхен кашляет громко и краснеет из-за выделения слез из глаз, удивляясь тому, что его организм реагирует настолько остро, так как момент не пропустить, когда он сам выкуривал за день по пачке сигарет, даже не моргнув глазом. Все изменилось, тело изменилось, и он тоже, что не радовало его совсем. Заставляло лишь ждать и надеяться, что прошлое состояние и жизнь вернутся, а весь мир обретет привычные им краски.       — Не помню, — врет и упрямо стоит на двух дрожащих ватных ногах, сдерживаясь со всех усилий, чтобы не упасть на колени перед опасным, как кричали все его голоса в голове, мужчиной и не задыхаться из-за нехватки нормального свежего кислорода.       — Ты так боишься меня, думаешь, я прикончу тебя прямо здесь? — Чонгук склоняется над мальчишкой, который детскими пугливыми глазами на него смотрел, словно на злого родителя, который довел криками до истерики, и ухмыляется, ведь совсем не убегает, не кричит и не зовет на помощь, а упрямо принимает удары судьбы, не падая на колени, ломая и сдирая до мяса. Чонгуку бы стоять так вечность, вдыхать ароматный запах, который моментально будоражит каждую клеточку в теле, будил спящего зверя и заставлял словно морду поднять, втягивая ноздрями запах. Запах крови и плоти.       Кохэку проходится черными глазами по мальчишке, подмечая дрожащие, словно на морозе, худые ноги, слезливые, напуганные глаза, обрамленные черными густыми ресницами, и родинки, которые показывали его изюминку, а бледный цвет лица и темные синяки смешили, ведь не справляется с присутствием зверя. Не способен выдержать что-то более сильное и ужасающее, чем обычная смерть, так как Чонгук привычку нашел появляться через ночь у него дома и наблюдать за спящим. Картина, что будет стоить миллиарды иен.       — Как насчет выпить рома и обсудить ситуацию, что произошла не так давно? Ты мне должен, Тэхен, за ночлег, за машину и за еду, пришло время отплатить, — Ким не на шутку пугается, сжимает ткань во внутренней стороне кармана куртки осенней и прячет нос в серый шарф, пытаясь унять дикое сердцебиение, стук которого, безусловно, услышан был и для мужчины. Понимает, что выбора нет, и это пугает еще больше, но мысль, что станет его причиной смерти именно этот мужчина, не дает покоя никак, это сводит с ума, прямо в могилу и закапывает, а кореец не привык к такому эмоциональному давлению.       — Я боюсь вас, мне кажется, вы можете причинить мне вред, — честно отзывается, словно пища, как маленький мальчик трехлетний, и молиться, чтобы мужчина от него отстал и дал спокойно вернуться в теплый дом, отогреть замерзшие конечности и отогнать безумный страх таблетками. Нескончаемыми таблетками.       — Тебе не кажется, Тэхен. — совсем честно и прямо, отчего мурашки бегают по телу слабому, а в висках стучит сердце наобум, ведь устрашающе спокойный тон не давал встать ровно на ноги, унять дикую дрожь, словно его лихорадит, и прекратить бешеный поток мыслей, которые застилали не только всю голову, но и глазницы, не давая нормально сфокусировать зрение. Это ненормальная реакция на присутствие человека, который лишь кидается наглыми странными фразами, отталкивает своей аурой далеко и навсегда, лишь бы Тэхен не увяз, не оказался рядом дольше и не утонул, захлебываясь в собственной жидкости алой. Зверь Чонгука рвется, тянется к мальчику и рычит злобно, ведь дотронуться и попробовать не может, запрещает сам себе, решая поиграть в кошки-мышки и сохранить подольше те мгновения, когда пара глаз совсем живые смотрят с опаской и недоверием, изучают и анализируют, стараясь понять мотивы, которые он никогда не увидит. Тем более поймет, ведь Чон уже давно не в ладах с самим собой и со своей сущностью, что ломала с каждым разом, когда мужчина увидит блондина, грудную клетку, заставляя убивать по несколько людей, чтобы заглушить дикий, нечеловеческий голод, отдающий во все чувствительные рецепторы. — Но я не трону тебя. Будь во мне желание прикончить такое слабое существо, я бы уже воплотил задуманное.       — Вы мне угрожаете? — Тэхен отходит на один шаг, отчего ловит колкий, нечитаемый взгляд и усмешку на абсолютно спокойном лице. Ветер, который дико трепал волосы каждого из двоих, норовил вырвать с корнем, сдуть мальчишку подальше и спасти от ходячего хаоса, который преследовал его и не отдавал в руки ангела-хранителя, его личный ад, демон, который не отпустит сладкий лукум, распробует для начала и выть будет ужасно после смерти впервые настолько вкусного человека.       — Совсем нет. Просто делай, что велено, пока не дошло до настоящих «угроз».       Глаза Чонгука сверкают, манят за собой чернотой, и глупый олененок делает шаг навстречу, не пугаясь темноте вокруг и воплям кричащих людей, которые никогда не отпустят хищника, ведь на его руках слишком много людской крови, боли и слез, с желанием сбежать и жить, но решатель он, судья в таком вопросе лишь он. Никто иной.       Тэхен прикусывает кончик языка и собирает свое призрачное мужество в руки, ведь дошел до результата своих мыслей в том, что убить его точно не хотят, так как сделал бы это мужчина еще ночью в своем же доме без лишних свидетелей, и тогда, с утра, он бы больше не проснулся. Два силуэта двигаются в противоположную сторону дороги дома Тэхена, он делает несколько частых шагов, чтобы успевать за мужчиной, один шаг которого являлся его двум, он слишком быстрый, слишком молчаливый и непонятный, не поймешь, что творится в голове и для чего ему Тэхен.       — Как вас зовут? — решается на вопрос Тэхен, уже в гоночной чужой машине разглядывая идеально вычищенный салон, где не было ничего лишнего, кроме Кима, который оказался здесь точно не по своей воле. Надежда на то, что от него отстану после вечера выпивки, совсем мала, но есть, и поэтому соглашается, сжимая поочередно свой маленький рюкзак в голове, в слоумо, представляя, как резко и быстро вытащит рабочий пистолет, если что-то пойдет не так.       — Можешь звать меня Кохэку и на «ты», не думаю, что у нас настолько большая разница в возрасте, мальчик, — Чонгук заводит машину слишком быстро, голос колючий и заставляющий сразу же проглотить язык с корнем и вцепиться ледяными руками за перетянутый ремень безопасности, Тэ сразу же вспоминает ночь гонок вместе с розоволосым другом лучшим, и тошнота медленно подходит к горлу, заставляя обрести светло-зеленый оттенок кожи. Это вызывает кривую ухмылку, ведь если бы не его позывы организма, он бы не встретился с ужасающим мужчиной по имени Кохэку.       Запах лесного дождя и пепла, как в неспокойные сны, разносятся по всему салону автомобиля, Тэхену становится безумно страшно, ведь казалось, что он снова попал в один из страшных кошмаров, только с участием еще одного лица, а хорошим концом он не заканчивался никогда. Ведь кошмар происходит наяву, и лишь запах обволакивает, заставляя погрузиться в воспоминания и дрожать сильнее и заметнее, пытаясь отогнать мысли, которые словно мухи назойливые собрались в каждой клеточке. Ким понимает, что они подъехали к месту, после того, как машина красиво паркуется, а шум от рычащего мотора проходит, оставляя лишь звенящую тишину, давящую на ушную раковину и ровное дыхание Кохэку, что не спешил покидать любимое место.       — Прекрати бояться, словно я серийный убийца или монстр, — самому даже смешно, но вида не показывает, ведь чувствительные рецепторы охватывают чужое волнение, жуткий страх и детскую мольбу о помощи. Но никто ведь не сможет ему помочь, кроме самого Чонгука, который, как бы сильно не жаждал, не тронет и не даст кому-то тронуть то, что теперь принадлежит только ему.       — Но я еду с незнакомцем выпивать, как я могу не бояться? — совсем тихо.       — Ты разве не полицейский? Не мужчина? Почему боишься обычного гражданина, как я? — насмешка, Чонгук поворачивает голову чуть вбок, чтобы острым зрением заметить вжавшееся тело в сидение машины и белые, словно мрамор на полу его дома, руки, сжимающие ремень, словно до порошка.       Кохэку покидает машину и вдыхает свежий воздух, холодный, в голове уже предвкушая веселый вечер вместе с мальчишкой, который доводил его до исступленного голода. Сразу же приведя себя в чувство, открывает дверцу для Тэхена и ждет, пока тот, собравшись с мыслями, медленно ступит на ночную дорогу, глазами сразу же улавливая японские яркие иероглифы с названием помещения, где кричала и звала, манила двоих музыка и яркие лучи проектора. Люди пришли сюда веселиться, а кто-то отдавать странным образом появившийся долг.       Тэхен боязливо молчит, кидает мелкие взгляды на абсолютно спокойного мужчину, словно приводить в громкое место незнакомцев было его хобби, и от этого становилось еще страшнее и хуже, безумно. На входе Ким смотрит внимательно, ломая брови, на двух мужчин черных без каких-либо эмоций, в специальной одежде и пистолетами, которые идеально покоились в двух руках охранников. Оба высоких кланяются Кохэку и, на изумление блондина, пропускают внутрь без лишних вопросов, даже взглядом не одарив самого Кима, который в незнакомом месте старался держаться пугающего мужчины, лишь бы только не остаться надолго наедине с бугаями, которые, несомненно, без промедлений прикончили бы его на пороге.       — Я владею этим местом, здесь тебя никто не тронет, — спокойно заявляет Чонгук слегка в повышенных тонах хриплого голоса, вызывающего дикие мурашки и быстро бьющееся сердце из-за громкой, бьющей по ушам слишком сильно музыки. — Кроме меня, конечно же. — На последней фразе ухмыляется зверино и кидает нечитаемый взгляд на перепуганного, словно серый мышонок в когтях опасного зверя Тэхена, который, в свою очередь, деть свои эмоции не мог никуда и не решил еще, что его пугает сильнее: огромная толпа грубых людей, что в одночасье дрались между собой, поливали грязью, словно собаки бешеные, и трахались, делая из клубного помещения словно публичный дом, либо мужчины, что был рядом и веял опасностью дикой и почему-то смертью. У Кима сразу же глаза на лоб полезли, и спокойствие Чона он никак не разделял, оставаясь в еще большем замешательстве. Он никогда не видел так много людей, которые ломают в одно мгновение больше тридцати законов, заложенных наизусть в мозгу Кима.        — Господин Накагаву, — к ним подходит светлая девушка, явно работница, ведь носила практически одинаковую форму с теми мужчинами на входе, ее рыжие яркие волосы красиво подчеркивали ярко-зеленые глаза с подростковым огнем и восхищением, с которым она смотрела на Кохэку, правильные черты лица, узкие безумно глаза и пухлые губы — была настолько красива, что Тэхен подметил про себя, что в виду других обстоятельств он бы точно познакомился с ней и выпил по красному бокалу вина. — Позвольте проводить вас в ваше вип-место с молодым человеком, — словно умоляет и радуется, как маленький ребенок, поймав внимательным изучающим взглядом легкий кивок со стороны Кохэку.       Их быстро отводят дальше от источника шума в другую комнату, где все было немного скромнее в плане людей, толпы, громкой музыки и наркомании, но глаза сразу же Кима разбежались по дорогому интерьеру, исполненному в темно-фиолетовый и бордовых тонах, тихие голоса мужчин в основном слегка пугали, а смех ужасающий и приторные сладкие слова вызывали дикое отвращение ко всему темному месту. Их помещение оказалось за толстой тканью сиреневого цвета с рисунком японского мифологического дракона, а под ним иероглифы фамилии, которую девушка использовала перед тем, как проводить мужчин в вип-зал.       — Все готово? — грубо и холодно, словно иголками колет языком и взглядом ледяным и ужасающим. Задает вопрос Накагаву и ступает на мягкие ковры без раздумий, после чего, отвечая себе в голове самостоятельно на поставленный вопрос, с улыбкой кровожадной, приглашая Тэхена зайти вместе с ним.       Страшно, хочется сбежать или выпрыгнуть из дорогих окон и очутиться подальше от него, от громкой музыки, от отвратительных грязных людей и не чувствовать преследующий каждую секунду его запах, несравнимый ни с чем, что за свою жизнь Киму удалось попробовать.       — Садись поудобнее и бери в руки бокал, — диктует брюнет, голосом показывая, словно, что за любое неправильно вставленное слово отгрызет глотку и посмеется над кровавым трупом, никогда больше не вспомнив, как блондин яро ловил естественный аромат, расходящийся по венам и легким, осадок оставляя. Оленьи глупые, наивные и смешные глаза, которые следили за ним, словно в гостях совсем не Тэхен, а напротив — Чон Чонгук.       Ким скрещивает ноги и аккуратно присаживается на мягкие шелковые подушки, пропахнувшие арабскими конфетами, свечами и деньгами, которые, без сомнения, успел каждый перелизать, чувствуя свой авторитет хоть на малое отсчитанное время.       — Знал, что не откажешься, — лижет нижнюю губу и без стеснения поедает мальчишку плотоядным взглядом. — Выбрал место поуютнее, где никто не посмотрит на тебя, словно на кусок мяса.       Кроме него самого.       За один лишь взгляд глаза вырвет и слепым оставит.       Перед ним восседает Кохэку, ловит взгляд черных глаз опасных, которые скользили по каждому сантиметру Тэхена, а дыхание становилось глубже и чаще, ведь запах просачивался прямиком в него, отдавая даже во вкусовые рецепторы. С момента встречи двух молодец людей чонгуков зверь словно не свой — грызет цепи, рычит и воет, рвется ближе и сильнее, чтобы рядом быть и ощутить сполна всю радугу чувств и вкуса, которые получить может от фарфорового мальчика, что словно доводил до исступления. Грудь Чонгука изнутри покрылась множественными глубокими порезами и шрамами от животного внутри, что сдаваться не собиралось и мордой жестокой на Тэхена смотрело, вдыхая, словно обезумев, приятный естественный аромат. А снаружи Накагаву совершенно спокоен, держит в руках бутылку темной жидкости и медленно в себя вливает, давая насладиться горячим напитком, который словно обжигал все внутренности и гортань, оставляя приятное послевкусие.       — Сам же на меня так смотришь... — тихо, а после с уверенностью в голосе добавляет: «Чем отличаешься от них тогда?» — слишком уверенно для себя, что сам удивляется и душевно радуется не потерявшейся сноровке в опасных ситуациях, которые его так любили во время рабочей смены, а находиться в клетке запертым с животным никогда в жизни не приходилось.       — У них одно желание — украсить свой вечер и убрать напряжение. Ты красив, и грязным людям хочется это испортить. Мне — лишь наблюдать, — отзывается низким голосом Чонгук, пугая мальчишку темной аурой и смешком кровожадным, заставляя усомниться в своей мимолетной храбрости и припасть дрожащими губами к холодному стеклу стакана, где плескалась такого же цвета жидкость, что и у напротив сидящего. Тэхен делает маленький глоток и кривится, старается в голос не закашлять, прося у бога воды холодной, чтобы остудить разливающую лавой и огнем грудь.       Глаза становятся шире и больше, когда слышит рык, тихий и мрачное, пугающее в сотни миллиардов раз лицо Чонгука, который в свою очередь свирепо улыбался и ломал брови домиком, не сводя бешеных глаз с Тэхена. Эта картина пугала больше всего, заставляла сглотнуть комок подступающей истерики и слез, прижаться мокрой от пота из-за напряжения к холодной стене и зажмурить глаза.       — Ты в порядке, Тэхен? — раскрывает веки и видит совершенно спокойного мужчину, чье выражение лица резко изменилось или вовсе не менялось, а татуированная ладонь берет вторую бутылку с более светлым напитком, ловко открывая и заполняя стаканы до краев. — Выглядишь ужасно, тебя мучают кошмары или галлюцинации?       Ким мотает головой и выпивает напиток залпом, все же вслух громко прокашлявшись и кидая в рот попавшийся светлый сыр, пытаясь унять свой разум от безумных криков в голове, которые давили с неописуемой силой.       Мутнеет перед глазами, все больше чертей плясало в глазницах, а до этого тихое помещение показалось сущим адом с криками разрезанных людей, жертв, которые давились и тонули в собственной крови. Видит и животное отвратительное чудовище, что улыбалось кривыми зубами и сдирало с новой жертвы липкую голую кожу.       Кричит, слезы бьются рекой из глаз, а давление не прекращается, шум от воплей и стонов боли все сильнее, отчего удивляется, как еще из ушей не пошла кровь и его голова не раскололась подобно грецкому ореху на части. Выглядит больным до ужаса, страшно неописуемо, и хочет, чтобы поскорее мучение закончилось, ведь, казалось, он попал в котел жаркий адовый, пробуя на вкус самые ужасные пытки в мире.       Падает вниз, не в силах держать раздутую от звуков голову на что-то мягкое, и чувствует, как сознание медленно крошится, как психика с треском ломается, и кости перемалываются внутри, не вынося неописуемой жестокой пытки, которой его подвергли. Ладонь тяжелая и холодная ложится на его макушку, словно медленно собирает на части и забирает души тех людей, которые с криком и сломанными лицами тянулись кривыми иссохшими руками к корейцу, собираясь выдрать в клочья и отомстить невиновного за смерть и боль, что пережили. Забирает и крики, словно зашивает острой иглой открытые рты и ломает кости, не давая коснуться пальцами смерти и сломать мальчика до конца.       Его черти, его личное кладбище проснулось. Желают посетить мальчишку и свести с ума за считанные секунды, за что поплатятся от своего Бога.       Чонгук успокаивает, что сам от себя не ожидал, склоняется над кричащим мальчиком и ладонью поглаживает по светлым мокрым волосам, постепенно успокаивая и не давая дойти до пика, его зверь поигрался, использовал любимую игрушку разума над человеком и дал почувствовать самое страшное, что чуть не убило объект самого вкусного и ценного. Чон смеется и улыбается, забирая обратно выпустившихся демонов, и поднимает бледное худое лицо, до этого деформируясь обратно в обличие человека. Не собирается больше пугать, лишь лечит раны, что сам наносит, и упивается кровью.       Зашивает хирургическими швами и калечит вновь, не давая передышки даже на секунду.       — Что происходит? Я схожу с ума? — Ким плачет, смотрит в лицо человека, которого боялся, боится и будет бояться до конца своих дней, через мыльную пелену, не разглядев ярких черных вороньих глаз.       — Нет, Тэхен, ты слишком слаб, и в этом твоя проблема, если случится то, о чем многие не знают, — ты погибнешь первым.