unrecognized

      Юнги, даже если в голове появится навязчивая мысль поднять с глубин памяти моменты начальной школы и случай, когда все пошло не по той дороге, — никогда не мог вспомнить, почему именно он стал посмешищем и тем человеком, которого в классе всегда обходили стороной со словами, что «компания Мина приносит лишь неудачи». Его каждый считал бедняком, который и позволить себе новую вещь не мог, а красть научили его глупые родители, что жизни не дали нормальной своему ребенку.       Юнги помнил каждое мгновение, когда он врезался кулаками со слезами на глазах в лица одноклассников, пытался нанести физический вред тем людям, что затронули его жизнь и сделали жалкой крысой, которая никогда никому не будет нужна.       Но со временем жизнь научила отворачиваться, поджимать сухие тонкие губы в полоску и смотреть на свои исцарапанные в шрамах руки. Запоминать каждый свой изъян и никогда не встречаться взглядом с усмехающимися подростками, которые не упускали случая унизить, избить либо же подставить.       Юнги помнил момент, почему он начал красть чужие вещи и деньги, и, как бы странно не звучало, ведь лишь нуждающиеся дети прибегают к столь отвратительному способу выживания. Его обуяла дикая, животная ярость и обида, когда перед всем классом любящие одноклассники раздели мальчишку и заставили кланяться в ноги тому, у кого он «пытался» своровать. Но все оказалось ложью. Но не для раненой самооценки и психики.       Юнги начал заниматься воровством лишь потому, что его изначально сделали таким человеком. Выставили ничтожеством, об которого легче провести ботинком по лицу, убирая грязь и следы ужасной погоды на улице, чем разобраться с тем, правы ли они. Позор, что не смыть с лица, с покрасневших от слез глаз, с дрожащих губ. Позор, что останется с ним на всю жизнь и будет прожигать сердце и разум мыслью о том, что он должен соответствовать повешенному на него ярлыку.       Обязан быть той тварью, которой его сделали, лишь потому, что он — серая, грязная крыса.       Каждый раз, умело забирая мелкие, ненужные купюры с чужого кармана, Юнги надеется, что злость, порождающая в нем мужество и смелость, перестанет отравлять мозг и исчезнет из глубин его сознания, оставляя свободным.       Как только прозвенел последний, долгожданный звонок, Мин не спеша складывал слегка потрепанные учебники в небольшой черный рюкзак, иногда поглядывая на смеющихся беззаботных одноклассников из-под длинной челки, прокусывая нижнюю губу до крови от несправедливости и небольшой зависти. Ему практически никто в жизни не улыбался так искренне и с горящими глазами преданности, отчего на душе становилось каждый раз тошно, а на лице — ни эмоции.       — Сколько сегодня ты спиздил деньжат, Юнги-я? — Голос рядом заставил непроизвольно вздрогнуть, колени в легкую дрожь привести, а покрасневшие пальцы сильнее сжаться на лямке рюкзака до побеления костяшек. Мин ни слова не отвечает, играет в игру молчанку, про себя уже раздавливая подушечками пальцев глазные яблоки самодовольного высокого японца, что с ехидной, очевидно, недоброй улыбкой сдавливал тяжелой ладонью хрупкие бледные плечи парня, заставляя тем самым, не шелохнувшись на месте, устоять.       — Неуважительно молчать, когда с тобой разговаривают старшие, — блондин проводит кончиком красного языка по нижней губе с сережкой и растягивает бешеную улыбку шире, сжимая пальцы до такой степени, что Юнги мог поклясться, как слышал хрустящие кости, а дикая боль, словно наркотик, разливалась по узким венам.        Но парень молчал, ведь знал, что каждая их встреча заканчивалась синяком под глазом и несколькими ссадинами на лице, а избежать участи ему никогда не удавалось. Мин, как и предполагал, почувствовал быстро резкую боль в районе губы и, приложив ладонь к кровоточащему месту, метнув на довольного одноклассника ненавистный взгляд.       Ненавидит люто и хочет отомстить.       Выскочил из кабинета, слыша за собой тихие перешептывания и свисты одобрения, что отравляли его сердце еще больше. Он не достоин такого унижения, он не тот, об кого должны вытирать грязные ноги и рты, а особенно выпускать пар на его слабой физиономии. Он не виновен ни в чем.       Как только Юнги оказался на улице, стало легче дышать в несколько миллионов раз. Частые вдохи и выдохи ради желания успокоиться вызывали головокружение, но это не мешало ногам двигаться в сторону дома, оставляя за собой весь тот гнев и злость, что норовились выскочить в один удобный момент.        Холодный ветер бил по лицу пощечинами, рассеивал черный туман злости в голове и мысли перемешанные из головы убирал, свежестью помогая корейцу обрести легкое спокойствие.       — Юнги? — сзади раздался знакомый хриплый и низкий голос, из-за которого мальчишка остановился как вкопанный и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, уставился в одну темную точку, в виде которой представился его новый знакомый и до жути пугающий человек. Хосок отравлял собственный организм белыми сигаретами, держа в другой руке ключи от машины. Его взгляд скользил по всему телу Мина, отчего в голове проносились не забытые картинки ужаса, что пережил он в ту ночь, и тот сон, который легко перевернул его чувства и каменное спокойствие наизнанку.       Хотелось убежать далеко, никогда не видеть красивое ухоженное лицо корейца, волнистые каштановые волосы, что в порывах ветра кружились в диком танце. Не видеть темные глаза, какие в его богатом ночном воображении рисовались с животным желанием и безумием, что не скрыть никак и никогда.       Безумием, которое преследует больных всю жизнь, и те бешеные смертельные огни в глазах, от которых не сбежать, не сорваться, не исчезнуть и не забыть.       — Я ждал тебя после учебы, — Чон двинулся в сторону Юнги быстрыми, размашистыми шагами, в силу его роста и спортивного телосложения, а младший, со всем своим огромным желанием провалиться под асфальт либо исчезнуть со скоростью света от неизбежного диалога, остался на месте, с ужасом и удивлением разглядывая мужчину в белом костюме. — Ты заметно задержался. Откуда кровь?       — Как? — Мин прервал мужчину именно на том моменте, когда тонкие фаланги белых пальцев с многочисленными золотыми кольцами тянулись к разбитой губе младшего, покрытой алой жидкостью. Хосок в момент остановил все свои движения, с вопросом глядя на светловолосого. — Как ты узнал, где я учусь? — Голос задрожал, разбитая губа вторила движениям, и лишь несколько капель красной жидкости прорвались сквозь небольшую рану, капая вязко на бледный подбородок и школьную форму.       — Это легко, Юнги, — казалось, что Чона вопрос лишь рассмешил до чертиков и смягчил острые скулы. Холодные подушечки пальцев, покрытые белыми перчатками, коснулись горячей, свежей раны. — Когда есть желание и связи — все что угодно подвластно, а узнать твое место учебы — лишь пустяк, рассчитанный на несколько минут. В голосе сталь, а глаза темнеют в насмешке. — Не запрягай свою голову тем, что ты мне интересен, мне слегка скучно в Токио во время небольшого отдыха, поэтому я развлекаю себя. Чон мило улыбнулся, провел со всей своей нежностью большим пальцем по линии челюсти низкого парня, подмигивая и поглаживая осторожно, с трепетом, словно боялся сделать еще больнее.       — Развлеки себя чем-то твоего статуса, а от меня отвянь. Мне неинтересно стоять на территории школы и болтать с тобой о том, какой ты крутой и умный, — Мин выплевывает едкие ядовитые слова, словно гремучая змея на противника, сплевывает кровь и словно вываливает на крайнего весь свой негатив и злость, скопившиеся. Не двигается и даже не отталкивает Чона, отворачивая голову вбок, сразу же замечая несколько девушек со своего класса, чьи камеры телефонов смотрели прямо на двоих, а миловидные улыбки и смешки вызывали мурашки ужаса и страха.       Ведь теперь его сравняют с землей, если он станет еще большим посмешищем.       — Отвали.       Хосок с высоко поднятой бровью и головой, явно с легким удивлением и удовлетворением, наблюдал за истеричной натурой, всем своим закаленным временем телом ощущая чужие взгляды и желания оказаться на месте Юнги. Старший расширился в улыбке и громко, отчетливо расхохотался, приводя многих в недолгий шок.       — Поехали домой, тебе пора отдохнуть. А те, кто разукрасили твое красивое лицо синяками, больше никогда не смогут приползти на своих двух в эту школу, — обращение, казалось, было больше не к старшекласснику, а к девушкам и парням, что собрались в полукруг, словно глупые фанаты-маньяки, фотография на груду ненужного металла каждую секунду, что должна была быть их личной.       Чон неаккуратно, но все же без использования силы подхватывает матерящегося себе под нос худого мальчишку и, словно мешок, закидывает в прохладный салон автомобиля, сразу же покидая треклятое место на высокой скорости.       Мужчина запускает длинные пальцы в темные волосы и с диким выражением лица, словно обезумев, улыбается и смеется. Все также громко и яростно, пугая школьника совсем не на шутку.       — Какое ты имеешь право меня сажать в свою машину? Дай мне выйти, — Мин словно чувствует кончиками пальцев на ногах, что ходит по краю лезвия, но замолчать не может, ведь атмосфера, которую давил Хосок своей темной, плотной и пугающей аурой, была разрушена безумством и смехом, что раздавался даже в глубине ушных перепонок. Но какая-то неведомая дикая сила, что змеей шипящей обвилась вокруг шеи Юнги, словно виселица, заставила его замолчать и уткнуться носом в холодное стекло, за которым погода словно ревела, намекала об участи бледного ребенка. Желтые листья были словно второй личностью Мина.       Ему было ужасно стыдно, ведь он пытался показывать себя совершенно в другом свете людям, которые не находились с ним в одном классе. Он собирался показывать себя сильным и независимым, что ему никто не может сделать больно, а иначе он своими же пальцами разорвет каждому лицо.        Но этот человек видит уже во второй раз его слабым, уязвимым и уродом аморальным, с которым обращаться лучше всего, как с половой тряпкой. Что жизнь его — это сплошная черная полоса неудач, где нет даже серых просветов какого-либо счастья.       Юнги хотелось убежать и больше никогда не встречаться лицом с теми, у кого в глазах жалость и сочувствие к его судьбе. Он ненавидел эти глаза, ненавидел блики слез и горечи. Ненавидел быть слабым и ребенком, который никак не может постоять за себя.       Не умеет.       Ему хотелось ощутить легкую дрожь от запаха и шума гонок, ночную прохладу и громкие крики. Визги людей, что любили это так же, как и он. Только в окружении заядлых фанатов машин и скорости он чувствовал себя в своей тарелке, ведомый влечением и желанием стать таким же мастером и объектом всеобщего обожания.       — Как давно это? — Голос Хосока внезапно выловил Юнги из потока собственных мыслей и мечтаний, отчего тот лениво повернул голову, уставшими глазами вглядываясь в белую широкую спину с напряженными мышцами.       — Давно что?       — Эти унижения, — в голосе лишь стальное спокойствие и легкое раздражение, пальцы слишком сильно сжимали и выворачивали податливый руль, отчего каждый поворот давался совсем грубо и не плавно, а скорость постепенно переходила в высокую. Мин заметно напрягся, с осторожностью глядя на дорогу и владельца машины.       — Как давно ты клоун в школе, которого можно просто так опустить лицом в грязь? — на этих словах Хосок на секунду оборачивается и встречается взглядом с рассеянным миновским, в глубине которых была крупица боли и обиды за себя. Страх, что в один прекрасный момент он больше не вернется домой к родителям со школы, а останется гнить ненужным грязным трупом, до которого дела нет практически никому.       Юнги молчит, отвечать не собирается, а лишь с вызовом смотрит на Чона, словно без слов давая понять, чтобы он не лез в его жизнь и душу, пытаясь вытянуть остатки крупиц мужества.       — Тебя это не касается.       — Ты же так сдохнешь. Они выкинут тебя, когда ты им надоешь. Почему ты не можешь набить лица тем, кто делает это с тобой? Ты слишком слаб? — Юнги не сдерживается, снова злится и сжимает руки в кулаки, намереваясь уже через секунду проехаться по богатому идеальному лицу и вбить в голову, что не он виноват во всем этом и что он ничего не может сделать со своей судьбой. — Я могу это сделать за тебя. Тебе станет легче?       — Легче от того, что ты их пару-тройку раз ударишь? — Мин горько усмехнулся и вновь повернулся к леденеющему окну, разглядывая пожирающий алыми языками закат, где кривые деревья вдалеке покачивались в такт бешеного ветра, что словно хвастался своей свободой и беспечностью творить все то, что захочет.       — Почему же, — и улыбка, сравнимая с бешеной той, которая пугала Юнги до чертиков во сне. Улыбка жажды представления, подчинения и боли чужой, хруста костей и криков. Мольбы о помощи, — я их убью.       Мин на долю секунды из-за серьезного, хриплого голоса и стального тона и вправду поверил, что мужчина может пойти на такое. Может лишить жизни людей ради него и улыбаться кровожадно, повторяя о том, что лишь он в этом месте Бог, который решает за других.       Бог, который никогда не отступит от своих заветов и от формы наказания смертью.       Юнги устало прикрыл глаза и даже слегка улыбнулся от глупости, которую говорит ему взрослый, богатый и состоявшийся кореец, имеющий за собой большое влияние.       — Убей. ***       В голову сознание ударило лишь в тот момент, когда вокруг машины за холодными ледяными окнами стали показываться лишь кривые и пугающие деревья-исполины, что своими тянущимися ветками старались добраться до Тэхена сквозь салон автомобиля, а ровная дорога без намека на освещение пугала как маленького, беззащитного ребенка.        В голове бились, словно в закрытой клетке, бешено мысли в диком танце. Пугали и сводили с ума, а расширенные зрачки от немого ужаса и дико колотившееся сердце выдавали Кима с потрохами. Ему лишь оставалось сжать пальцами ремень безопасности и слишком обернуться в сторону водителя, при этом стараясь держаться еще крепче и сильнее, ведь ямы на дороге заставляли весь салон словно побывать на американских гонках из фильмов ужаса.       — Где мы? Куда ты меня везешь? — Тэхен пытался сохранить в голосе железное спокойствие и хладнокровность, что получилось крайне плохо, ведь нижняя губа дрогнула на последнем слове, а громкие слова перешли в тихий шепот напуганного маленького олененка.       Вокруг лишь гиены, оскалившиеся в надежде разорвать добычу льва.       — Туда, где меньше людей, Тэхен. Я не люблю большое скопление, но по вынужденным обстоятельствам приходится, — совершенно спокойно и с добродушной улыбкой, к которой добавился стальной взгляд и плотно сжатые губы в тонкую белую полосу.       Китаец Тэхена пугал страшнее Кохэку, от немого шока и неизбежности хотелось кричать в темноту, просить и молить о прощении за свою наивность и доверчивость, упасть к ногам мертвой матери и найти спасение в теплых родных руках, которые опасности не дадут подойти ближе.       — Выпусти меня, больной ублюдок. У меня с собой ствол, я прострелю тебе твою бошку, — с этими словами Тэхен судорожно схватил рядом лежащий на всякий страшный случай рюкзак и собирался в доказательство навести на мужчину пистолет, но, к своему ужасу и округлившимся глазам, не нашел ничего.       Громкий мужской смех раздался по всему авто, сменяющийся на нервозный и бешеный. Казалось, что время остановилось, либо двигались в злосчастном слоумо. Вэй одним движением руки остановил рычащую машину в глуши, мотор постепенно перестал подавать признаки жизни, а мужчина ловко развернулся к Тэхену корпусом, глядя безумным, горящими глазами в темноте, словно он — настоящий плотоядный лев.       Гиене не стать благородным хищником, что обманом на жертву идет.       Улыбается кровожадно и медленно, растягивая уголки, отчего Тэхен начинает ощутимо дрожать, словно смуглившийся осенний лист на дереве.       — Какой ты глупый, Тэхен, — с усмешкой. — Серьезно думал, что я сяду с тобой в одну машину, зная, что у тебя за игрушка? — Китаец каждым вылетающим из тонких губ словом выбивал из Тэхена душу и кислород, ломал тонкие кости в районе груди и сжимал каждый орган невидимыми руками до такой степени, что треск громко растворялся в тишине.       — Что ты от меня хочешь? — Тихий шепот перерос в звонкий, детский писк, а перед глазами белая пелена ужаса и страха, вперемешку с начинающейся истерикой. Ким понимал, что они слишком далеко от живого Токио и наедине с ним никак не справится. В лучшем случае — выжить и не потерять рассудок от жестокости, которая словно выливалась с каждого сантиметра красноволосого.       — Чего хочу? Много чего, малыш, — Вэйлун медленно провел длинным языком с черной серьгой по тонким кривым губам и приблизился к Киму за считанные секунды, ломая небольшое расстояние между двумя. Ким судорожно дергал запертую машинную дверь в сторону леса, истерично понимая, что на своих двоих от чудовища не убежит и не спрячется.        — Я хочу тебя трахнуть, а после разрубить на кусочки, слушая дикие крики и визги от шока и боли, — глаза расширяются, а у второго улыбка, — хочу увидеть твою яркую кровь на своих руках и губах, ведь ты такой сладкий, — Вэй громко смеется и тянет Кима за шиворот ближе к себе на пару сантиметров. Слышит прекрасно, как бешено бьется еще живое маленькое сердце глупого мальчишки, что совсем не понимает и не знает прелести жизни.       Китаец открывает дверь свободной рукой и в мгновение ока вышвыривает, как ненужный огрызок яблока, на холодную землю спутника, выползая из салона подобно королю зверей: медленно и величественно, явно без всякого желания и энтузиазма передвигая ногами вперед.       Вой не встанет рядом с диким рыком короля.       — Повесели меня, маленький полицейский. Покажи, что умеешь, — язвительно и до ужаса. Тэхен находит силы в себе лишь сплюнуть на землю сгусток алой жидкости во рту и подняться на локтях. Но от быстрого удара ногой снова падает на сырую землю, пропитанную осенью и едким запахом смерти, что не давало нормально сосредоточиться на мыслях. В голове билось лишь одно желание — жить, а все тело было словно сделано из ваты. Ужас и страх держали его под жестоким контролем, не давая и шанса на спасение из клетки.       — Тобой так заинтересовался Кохэку. Хочу узнать, что будет, если я поиграюсь с его игрушкой первым, — китаец хохочет громко и безумно, холодные фаланги пальцев сжимаются на тонкой шее, словно ошейник с шипами, и тянут назад, прижимая ухом к черной машине. — Покажи, как ты умеешь сосать член. Судя по твоему женоподобному личику, делаешь ты это часто.       Ким роняет несколько соленых слез на капот и вырывает из себя громкий и безрассудный крик в глупой надежде на то, что его услышит хоть одна живая душа рядом. Иначе здесь окажется его последняя остановка.       Яблоко наливается кровью, алеет на глазах, когда исповедь Господня не была услышана вовсе.       Вэй сразу же кидает Тэхена на избитые, грязные колени. Второй пытается бороться — впивается, обезумев от спасения, ногтями в чужую белую кожу так, что рвет на части и срывает до крови, а зубы смыкаются на пальцах мертвой хваткой, вырывая из насильника громкий рык, проносящийся словно гром по тихому лесу. Ровный, точный удар по миловидному лицу. Тэхен роняет голову вперед, качает ей же в разные стороны и не может отогнать наваждение и пронизывающую боль, что яркими вспышками горела перед глазами, а слезы затуманили разум и без того ватное, безжизненное тело.       — У тебя есть коготки, мальчик? Так я вырву твои пальцы, чтобы и в мыслях убежать не было, — с этими словами Вэй, словно сорвав собственными руками едва держащуюся на нитках крышу и крупицы сознания, сжимает палец бледного мальчишки грубой рукой и бьет наотмашь, вырывая протяжный визг и крик о пощаде, а тонкая окровавленная пластинка оказывается через долгие секунды рядом на земле, когда Тэхен почти роняет сознание и тело от пробегающей в спазмах боли.       Олень ранен, но не смертельно. Вырван из когтей и изуродован чужим безумством.       — Лишился одного коготка и уже умираешь? — смеется и через мгновение голос ужасающий удаляется, и Тэхен про себя молится несуществующему Богу.       Просит помочь, спасти, избавить от страдания и уберечь от страха и боли, молиться за все свои совершенные грехи и плачет, как маленький ребенок, ведь спасения ему нет. И не будет.       Бог это место давно покинул, уступив место жестокости и насилию.       Вэйлун возвращается с тяжелым молотком в руках. Вновь бешено улыбается кривыми зубами и смеется все так же громко, ударяя острой частью по второму пальцу руки Кима, отчего Тэхен теряет кислород от боли и слез, пронизывающих тело насквозь. Кричит, пытается отползти дальше в темноту, в сторону деревьев, оставляя за собой небольшую полосу алой крови. Но твердая рука мгновенно возвращает обратно и прижимает к капоту блестящей яркой машины лицом, при этом владелец которой обезумевши внюхивается в Кима расширенными ноздрями.       — Ты пахнешь кровью и страхом, такой бесполезный, что в тебе нашел этот монстр? — шепчет на ухо и кривится.       Стягивает с Тэхена одежду быстрыми движениями, который в свою очередь способен лишь мотать головой в стороны и реветь навзрыд, умоляя и выпрашивая пощады. Умоляет о милости и свободе, смерти, о чем угодно, лишь бы не чувствовать немеющие конечности от холода, страха и бесконечной боли.       Китаец сжимает грязными руками оголившуюся пятую точку младшего, царапает острыми ногтями до алых полос с выделяющимися красными каплями и, после, сплевывает на пальцы, под дикий рев и слезы со стороны, толкая детородный горячий орган в тугой проход.       — Какая же ты шлюха, Тэхен, — слова бьют по ушам, а боль норовит разорвать на кусочки в районе заднего прохода. Несколько толчков, и Ким стучит ослабевшими кулаками по холодной поверхности машины с последними проснувшимися силами, хрипя сломано, вырываясь диким животным с хватки на шее.       Желание сдохнуть в этот ужасный момент увеличивалось в размерах. История повторяется, только вместо пьяного грубого отца сзади — новый знакомый гонщик, который оказался настоящим гребаным психом, в ловушку которого он и попал.       — Блять, да с тобой даже трахаться не очень, — красноволосый брезгливо откидывает полуголое тело парня на землю за шиворот и давит кроссовком на голову со спутанными волосами, заставляя давиться и задыхаться отсыревшей землей. Во рту собралось слишком много слюны и крови, а в ушах звон и собственный крик раненого животного.       На помощь просит.       Вэй бьет ногой в голову, спину и по ногам, лишая возможности и желания убежать или уползти на конечностях.       — Жалкий кусок мяса. Ненужная тварь, которую стоит скормить бешеным псам. Ты не достоин стоять рядом с Кохэку и садиться в одну с ним машину, сука. — отправляется собственной ненавистью и подписывает себе смертный приговор. Уже мертвец.       Молотком бьет по ногам под безудержный смех, ломает кости до порошка, чей хруст Тэхен прекрасно слышал, и из последних сил протяжно скулил и кричал, моля о спасении того, кого здесь и быть не должно.       — Спаси меня...       Верит, что услышит.       Лишь один может повлиять на исход событий, убить психа и разорвать на жалкие кровавые куски, о чем Ким почему-то не сомневался. Но в подкорке затуманенного болью сознания Тэхен отчетливо понимал, что спасения никогда не дождется в такой глуши, а лишь получит еще сильнее пытки и боль.        Страх смерти с Кохэку гораздо сильнее и ощутимее.       Над головой, за несколько секунд до нового удара, кричащие вороны черной, плотной пеленой закружились на ночном небе, что даже безумный горящий взгляд китайца поднялся к небу, завороженный столь явным недовольством природы.       Предвестники смерти.       Оглушающий рев мотора и скрип колес по дороге заставили вздрогнуть китайца, а тяжелый металл уронить от испуга на спину еле дышащего мальчишки, отчего Тэхен вскрикнул раненым животным, еле держась кончиками пальцев за сознание. Все еще купается в надежде того, что судьба смилуется, Бог простит его грехи и прекратит посылать круги ада, которые разорвут его душу и тело на части.       — Кохэку? Брат, ты как раз вовремя. Надеюсь, ты простишь мне то, что я начал развлекаться с этой игрушкой раньше тебя. Но он ещё жив. Ты сможешь поиграться с ним еще, я помогу тебе, — Вэйлун раскрывает руки, словно Иисус на кресте для распятия перед Пилатом, улыбается бешеной улыбкой во все тридцать два и смеется громко, сливаясь с оглушающим уши звуком бушующей стихией природы над головой.       — Урод, — и голос совсем нечеловеческий, низкий и рычащий, похожий на животный.       Свою добычу найдет и гиену сожрет.       Раздается рык, что сразу разогнал пугливых птиц на небе, и в одно мгновение еще раскрытая для объятий рука Вэйлуна отделяется от тела и падает с громким, отвратительным шлепком живой плоти рядом.       Новый, измученный крик раздается по тихому лесу с животной силой, куда и слезы на землю кровавую собрались. Над двумя возвышалось чудовище с горящими красными глазами. В это мгновение лишь одна пара глаз безумных сумела запечатлеть и ужас, и страх вместе взятые, а после огромная пасть с длинными острыми клыками сомкнулась на оставшемся плече, отделяя от тела кусок плоти, сразу же погружая в голодный желудок.       Острые огромные когти прокалывают глазные яблоки с потускневшим безумием, а орущий китаец в припадке судорог падает на спину и слепо кричит, словно раненый зверь. Зовет родную мать, забывает слова, лишь имя Господа Бога.       Кохэку ловким движением лишает полумертвого обеих ног острыми когтями. Откидывает ненужный кусок дерьма в сторону и сжимает еще живую шею огромной ладонью, отделяя голову от тела.       Жизнь в момент покидает взрослого гонщика, оставляя лишь гримасу ужаса, страха и боли. Но этого не хватило кровожадному зверю. Не хватило капель крови на языке и противной плоти на зубах.       Рычит злобно и прерывисто, что даже черный лес проснулся, словно от ночного кошмара, голыми деревьями пытаясь дотянуться до настоящего ужаса на дороге.       — Не убивай... — тихий, теряющий жизнь голос заставляет животное остановиться, янтарными огромными зрачками врезаться в изуродованное голое тело, а собственное содрогнуться от ужаса и ярости, что проросла изнутри.       Чонгук меняется на глазах. Животное своевольно садится на цепь, хоть из пасти слюни голода и бешенства капают, а глаза и инстинкты горят желанием изувечить, раскромсать, но уже совсем не Тэхена.       — Ты жив, — голос мужчины звучит совсем тихо, хрипло, но так мелодично, что Ким старается приподнять дрожащее тело на слабых руках и повернуть тяжелую гудящую голову вбок, что у него получилось так жалко и отвратительно. Накагаву медленно приближается, придерживает за плечи и, потемневшими глазами встречаясь с красными и заплаканными, — Я заберу тебя.       — Почему ты меня не убьешь? — тихим шепотом едва двигающихся губ, в уголках глаз вновь собираются горячие слезы, а сердце гоняет кровь из последних оставшихся сил. — Ты ведь хотел моей смерти. Разве не ты подослал его ко мне? — Чонгук готов разорвать на этом месте Кима, ткнуть детским лицом в окровавленный своими же руками труп, но поджимает бледные губы и тянет слабое тело к собственному, укрывая в объятиях чудовища и убийцы, шумно вдыхающего спасительный воздух, мальчика.       Чонгук приходит в себя лишь через несколько минут, когда ловит взглядом каждый синяк, след, рану и кровь на некогда фарфоровом и нежном теле. Пропитан ненавистью и яростью к пригретому возле теплого бока змее и бросает стеклянный взгляд на уродливый труп, ощущая, что животное в считанные мгновения старается сорваться и закончить начатое до конца. Но смысла в этом нет никакого.        Мертвому боли еще больше не принесешь. А живому Тэхену — как раз.       Кохэку укладывает Кима на заднее сидение. На ухо шепчет низким голосом, чтобы тот постарался уснуть, и укрывает кожаной курткой байкера, сразу же закрывая двери автомобиля. У него есть несколько минут.       Минут, чтобы привести себя в осознанное состояние и собраться с силами, чтобы не разогнать машину до бешеной скорости и не убить двоих на первом же повороте. Длинная белая сигарета освещает темную дорогу под огнем зажигалки, черный дым клубнями ложится в легкие и успокаивает держащиеся на последнем издыхании нервы.       Если бы не успел? Если бы приехал чуть позже, то сладкий мальчик оказался бы безжизненным трупом, а животное сошло бы с ума, не вдохнув спасительный аромат сладкой крови, умирая в муках и проклятиях.       — Масами, надо убрать ещё один труп. Ты знаешь место? — грубый голос разрывает тишину приказом в трубку, где женский заспанный голос говорит лишь положительный ответ, не задавая лишних вопросов.       Привыкла, научилась красиво, словно хитрая лиса, заметать следы убийств и оказывать влияние на семьи, чтобы исчезновение казалось обычным, жалким суицидом.       Чонгук кладет трубку и кидает телефон в карман, ботинком быстро затушив сигарету в луже крови некогда близкого друга.       — Так бывает с каждым, кто коснется моего. Ты не первый, Вэй, не ты и последний.       Садится в машину и быстро поворачивает в сторону собственного дома. Не теряет и секунды, умело выворачивая ловко руль, набирая своей малышкой высокую плавную скорость, каждую секунду прислушиваясь к слабому дыханию.       Это в новинку, ведь он спас чью-то жизнь, пожертвовал близким. Вырвал из рук самой смерти с грозным рыком и закрыл сильным телом, собираясь сохранить бьющееся сердце и едва открытые карие глаза в теплом салоне «Туатары». Чонгук слышит прерывистое дыхание на заднем сиденье, вдавливает со всей силы ботинком на педаль газа и хмурится от роя мыслей и эмоций в голове, словно он заново начал жить. Появилось непривычно для него волнение и страх, которые, казалось, исчезли еще в детстве, в ужасное страшное время, когда рядом стоял человек, связанный с ним по крови.       Накагаву пропах жутким ароматом крови, смерти, ужаса и боли.       Чудовищно страшно было работникам в его доме смотреть на вошедшего палача с безумно горящими глазами ярости, дикой злости, словно перед ними не молодой мафиози, а самый настоящий тигр, готовый поразить каждого острыми клыками с громким ревом. Но на руках практически бездыханное бледное тело, грязные светлые волосы смешались с сырой землей и засохшей кровью, а сам Тэхен был похож на свежий труп.       — Вам несколько минут дается на то, чтобы вызвать сюда Химчана, — хриплый голос приказывает, и несколько человек сразу же спохватились с застывшей эмоцией удивления и страха. Казалось, как только хозяин переступил порог дома, каждый проснулся и в испуганном темпе принялся помогать. Атмосфера накалялась с каждой прожитой секундой. С каждым слабым биением маленького сердца, что пыталось держаться за страшную жизнь всеми едва существующими силами.       Словно фарфоровую куклу искусного мастера уложил блондина на черную постель, безумными глазами наблюдая за тем, как жизнь медленно покидает худое тело. Зверь внутри оскалился, выл, царапал грудную клетку острыми когтями. Не насытился местью и злостью, хотел лишь разорвать мальчика на кусочки, лишь бы не сделал это кто-то другой.       Но не мог.       — Кохэку? — на лестнице послышался высокий мужской голос, который звучал слишком неестественно в устрашающей атмосфере смерти и загробья. Химчан чувствовал даже кончиками пальцев ступней, насколько серьезна ситуация, и, не задавая лишних вопросов, опустился на колени перед Тэхеном, про себя ужасаясь человеческой жестокостью, которая довела его до такого состояния. Избит, изуродован, разорван словно, а искалеченная душа тянула призрачные руки к людям, моля о помощи и спасении. Трескалась на глазах, покрываясь мертвым пеплом.       — Не дай ему умереть, — приказ, который заставлял дрожать тело и руки врача при одной мысли, что будет с ним, если мальчик испустит последнее дыхание и больше не откроет глаза. — Иначе ты ляжешь с ним в гроб.       Кохэку с силой закрывает тяжелую дверь и вдыхает плотный горячий воздух, испепеляя проснувшихся демонов внутри себя, стараясь держать вырывающегося монстра в цепях, отчего перед глазами все смешалось лишь в один непрекращающийся комок нервозности.       ***       Масами в очередной раз упрекала себя за то, что согласилась заниматься всей грязной работой, которую создавал Кохэку с раннего детства. Оба росли вместе, словно брат и сестра, бок о бок сражались с безумным миром, и девушка была одной из той горсти людей, которая не боялась, что, обезумев, Кохэку может ей навредить.       Потирая заспанные покрасневшие веки, молодая японка уже как несколько минут стояла перед небольшим выбором покупок, которые были жизненно необходимы для выполнения отвратительной работы. Работающий продавец в круглосуточном магазине практически каждую неделю замечал одну и ту же девушку в проеме входной двери и каждый раз дружелюбно улыбался и не задавал лишних вопросов, когда скрытая за капюшоном блондинка покупала набор из явно подозрительных вещей. В такое время суток лишь ее он мог увидеть.       Привык, ведь на протяжении нескольких лет работы в маленьком круглосуточном магазине он смог запомнить странную посетительницу как вестника чьей-либо смерти.       Масами заметно напряглась, когда боковым развитым зрением заметила высокого, на удивление безумно симпатичного парня на пороге едва освещаемого маленького магазинчика. Одет был просто и скромно: черная кожанка и изношенные джинсы, а в руках — потрепанный временем рюкзак. Брюнет кивнул нахмурившемуся продавцу и, при всем раздражении японки, направился в ее сторону, заставляя нервно прикусить кончик языка, делая актерский вид, что рассматривает бытовые принадлежности с явным интересом и желанием купить.       — Смотрю, не я один ночью дергаю себя на мысли, что надо прийти в магазин и прикупить себе что-то, — мягкий тембр голоса был безумно мелодичным, но заставлял напряжению вокруг девушки подняться в несколько раз и поджать пухлые губы в тонкую полоску. Ловким движением руки снимая с крючков несколько мотков толстой бечевки и второй рукой захватывая рядом стоящую широкую лопату, Масами двинулись в сторону продавца, не изъявляя желания оставаться в компании неизвестного дольше.       Мужчина, совсем не расстроившись, ухмыльнулся и подхватил длинными пальцами несколько пакетов со льдом, останавливаясь в одном шаге за стройной черной спиной, пытаясь, словно невзначай, разглядеть прикрытое лицо маской и солнечными очками.       — Ты преступница? — Масами ускоряет шаг к машине и раздраженно выдыхает холодный воздух в маску, не обращая никакого внимания на раздражающего до ужаса мужчину, убирая купленные вещи в открытый багажник, про себя умоляя не развернуться на триста шестьдесят градусов и не вырубить наглого незнакомца, который будил в ней всю ее дикость от природы. — Куда так бежишь?       — Слушай, если ты сейчас не отвалишь, то я прибью тебя на этом же месте, — сквозь зубы раздраженным тоном, разворачиваясь к симпатичному миловидному парню на пятках. Поднимает черную накрашенную бровь и жестом указывает в противоположную от себя сторону, тем самым очень доступно объясняя, чтобы тот исчез.       — Я не местный, хотел лишь попросить небольшой помощи, — Чешет затылок от образовавшейся неловкости и стыда, глядя на девушку до ужаса настолько добрыми и мягкими глазами, что Масами невольно застывает и закатывает глаза, удаляясь в желании лишь сесть в любимую машину и покинуть чертово место.       — Считай, я тоже не местная. Ничем не помогу.       Японка быстро заводит автомобиль и демонстративно жмет несколько раз на рычащий газ, набирая сразу же высокую скорость, ловко покидая маленький магазинчик на окраине Токио, исчезая в объятиях свирепой ночи.       — Неужели из Токио все такие? — брюнет выдыхает холодный воздух, который вмиг образовался в паровое облако, и движется твердой походкой к оставленному поблизости байку, сразу же убирая покупку в рюкзак, собираясь уехать в противоположном направлении.       А в мыслях лишь загадочная, грубая незнакомка. Ухмыляется и ловит себя на мысли, что обязательно их судьба сведет снова.