unrecognized

      Розовые, нежные пряди бились в грубом танце сильного ветра, ударяя по прикрытым глазам и щекам, заставляя закрывать ладонью лицо в надежде на отступление разбушевавшейся погоды. Голубые глаза, обрамленные черными длинными ресницами, бегали по железной двери, намертво закрытой от посторонних, пытаясь ухватиться за способ попасть за пределы. Тихий стук костяшками холодной ладони намного громче завывания ветра, а шаги и грубый шепот были предвестниками успеха. Чимин изобразил миловидную, нежную улыбку во все тридцать два зуба, и когда грубая брань стала намного ближе и понятнее, дверь неожиданно распахнулась, и сонные глаза уставились с огромным немым вопросом на низкую фигуру.       Намджун замер, словно мертвеца перед собой увидел, а блестящие недобрым огнем карие глаза заставляли фальшивую улыбку голубоглазого стать намного шире.       — Какого черта ты тут делаешь? — нарушает тишину татуированный, раздетый по пояс Ким, совершенно не обращая внимания на небольшой ураган и ледяной ветер с улицы, что словно заползал под кожу и кости, обдавая лютым холодом.       — Как невежливо, — Пак цокает языком и обхватывает ладонью ручку двери, слегка надавливая и заставляя больше открыться, увеличивая в проеме место на двоих. — Для начала впусти гостя в дом, сейчас не лето, я уже весь промок.       В доказательство Чимин, не убирая улыбки с лица, проводит второй ладонью по влажным прядям, попадая холодными каплями на лицо напротив. Намджун, скрепя челюстью, отходит чуть в сторону, впуская в уснувшее помещение неожиданного гостя, про себя замечая, что полусонное состояние неблагоприятно влияет на мужчину.       Пак проходит внутрь, потирая замерзшие ладони друг о друга, сразу же горящими от интереса и хитрости глазами пожирая каждую мелочь и про себя анализируя небольшое помещение, где практически в самом центре расположились дорогие спорткары и несколько кожаных диванов.       — Ты здесь живешь? В гараже? — насмешливо и с лукавой улыбкой, отчего Ким сжимает кулаки с болью и поднимает одну бровь, явно враждебно вглядываясь в худощавую спину.       — Ближе к делу, иначе от тебя живого места не оставлю, — Чимин тихо смеется и стягивает мокрую кожанку с небольшим изображением черной птицы, собираясь отогреть насквозь замерзшее тело.       Пауза. Тихая, медленная, собиравшая вокруг себя неприятную атмосферу молчания, где один с диким огнем в глазах вглядывался во второго, чье выражение лица считалось насмешливым и слишком выводящим из себя.       Тусклое освещение позволяло себе лишь кидать тени на двоих, а громкие раскаты грома разряжать тишину буйством погоды.       — Намджун, — Пак скрещивает тонкие руки на груди, закрытые черными рукавами водолазки, и закидывает ногу на ногу, немного свысока глядя на согнувшегося, словно дикого зверя в момент засады, Намджуна, улыбаясь одним уголком пухлых губ. — Давно не виделся с Вэйлуном?       Ким слегка жмурит узкие глаза и чернотой смотрит выжидающе на розоволосого.       — Он мертв. И убил его Накагаву Кохэку. Твоего лучшего друга, — низким тоном, чуть приблизив лицо к мужчине в тату, заискивающе улыбаясь и наблюдая спектр сменяющихся эмоций.       — Лжешь. Накагаву своих не убивает, — Намджун не по-детски злится, яростно вздувает ноздри, а брови стремительно движутся к переносице, — Убирайся вон.       — У меня есть доказательства. — Пак встает на обе ноги и медленной, развязной походкой подходит практически вплотную, заглядывая в черные глаза без единой крупицы страха. — Что, если мои слова — не ложь? Любой может переубивать каждого ради того, кто принадлежит только ему. А Вэйлун коснулся собственности Кохэку, отчего и лишился своей жалкой жизни в зверских мучениях.       Чимин быстро озаряет пространство вокруг ярким светом дисплея и находит нужные фотографии, поочередно пролистав перед лицом побледневшего гонщика.       — Мне известно все. Детали увечий и время смерти. Главной фигурой в этой игре на смерть вышел Тэхен, отчего великий гонщик сошел с ума, — смеется и чувствует через несколько мгновений, как на шее сомкнулись ледяные крепкие пальцы, а ярость оказалась практически осязаемой. Нехватка воздуха дала о себе знать, и Чимин, словно выброшенная рыба на сушу, ловит ртом воздух, дико улыбаясь лицу напротив.       — Этого не может быть. Что ты получишь, если устроишь ссору между нами? Дороги? Королями останемся мы вдвоем, даже если расколется планета надвое.       Пак тихо хрипит в порыве смеха и проводит пальцами по слегка отросшей щетине мужчины, что на мгновение ослабил хватку и выпустил из оков ловкого мальчишку.       — Ты бы узнал правду слишком поздно, поэтому я сделал тебе одолжение и открыл глаза на преступление. Вэйлун мертв, его тело, как дворняги, закопано совсем недалеко, а убийцей является близкий друг. Ты сам знаешь и понимаешь, что я не вру, ведь своими глазами видел, что с ним сделал тот мальчик.       Ким делает шаг назад и громко сглатывает ком в горле, начиная автоматически бегать обезумевшими глазами от силуэта корейца на экран телефона, не имея возможности даже прохрипеть что-то членораздельное.       — Откуда тебе это известно? — хрипит низким, сломанным голосом и ретируется к небольшому холодильнику, доставая дрожащими руками бутылку пива, одним движением пальца открывая и выливая все содержимое в один глоток. Морщится, выдыхает тяжело воздух и успокаивает внутреннее безумство, стараясь сфокусироваться на полученной информации.       — Случайно оказался на месте преступления, — хихикает и кусает нижнюю губу, с усмешкой разглядывая поникшего подкаченного корейца, внутренне ликуя от чужих переживаний и очередной своей победы в немой борьбе, которую без слов оба начали, впервые встретившись безумным взглядом. — Твой друг — монстр, и монстром он останется для всех.       — Заткнись, — грозно и опасно.       Намджун отрывает потемневшие зрачки, сузившиеся на Чимина, и скрипит челюстью, словно предупреждая о своей неконтролируемой злости хищника. Выпрямляет спину и приближается медленными шажками к младшему, скрестив руки на груди.       — Следующим трупом, который окажется под землей от рук Кохэку, станешь ты, если не закроешь свой рот на замок, — поднимает черную бровь и замечает легкую усмешку и могильное спокойствие напротив.       — Я не боюсь его. Но тебе стоило бы. Он и тебя убьет, и девушку твою. Вы все ляжете в гроб от его ненависти к людям, — Пак приближается, показывая уверенностью стальной стержень и мужественность. Без намека на страх дышит в лицо повыше и улыбается миловидно, стреляя черными молниями в мужчину.       Тяжелое дыхание, пропитанное ненавистью и зародившимся интересом и азартом, словно маленький тигр выпустил когти в сторону огромного льва.       — Откуда ты взялся? — Ким на секунду теряет контроль, хватает парня за шею и сжимает в мертвой хватке, перекрывая любой доступ к кислороду. Голубые глаза темнеют, из безоблачного, лазурного неба превращаются в черный океан бури и жестокости. Не дергается, лишь одними губами твердит: «Отпусти», и лев склоняет голову, убирая руки, отходя на несколько шагов.       — Ты бешеный пес, Намджун, на коротком поводке у Кохэку и Масами, — выплевывает и дергается в истерической полуулыбке, бросая напоследок долгий взгляд на окаменевшего Кима, закидывая куртку на плечо и закрывая за собой с громким хлопком дверь.       Дождь, словно почувствовав развеявшуюся агрессию, каплями с новой силой постукивал по стеклу, выводя мужчину из небольшого транса. Намджун медленно усаживается в небольшое домашнее кресло, проводит пальцами по коротким прядям и выдыхает, поджигая из затерявшейся пачки сигарет последнюю, вдыхая терпкий дым в легкие, расслабляясь на несколько секунд. ***       Дождь не прекращался с самого утра, но даже столь значительное изменение в погоде Токио не мешало Тэхену добраться до места, которое с каждым разом отдает глухим стуком в груди сердца, а в алой крови поднимается уровень адреналина. Прошло слишком много времени, когда парень навещал своего отца и помогал ему средствами, из-за дикого страха и презрения он откладывал неминуемую встречу на потом.       Слабым кулаком Тэхен стукнул по двери неуверенно. Укусил себя за нижнюю губу до небольшой ранки и привкуса крови во рту, стараясь отогнать страшные мысли и держаться стойко перед последним родным человеком в его жизни. В глазах до сих пор застывший страх после пережитой ночи, нервы сдают, а психика знатно пошатнулась, отчего Ким слишком часто ловит себя на тревожных, параноидальных мыслях и глушит себя успокоительным, что вызывает сильную бессонницу и серый, устрашающий цвет лица. После того как Кохэку исчез из его жизни, и вся его жизнь перешла в привычное для нее течение, мальчишка сильно осунулся, появилась вечная усталость в глазах, черные синяки могли достать до колен, а бледный цвет кожи выдавал его за покойника.       Тэхен с каждым днем все больше ловил себя на мысли, что скоро сойдет в могилу к любимой матери, ведь перестал смотреть нормально на еду и потерял больше шести килограмм. Ни одна девушка в здравом уме никогда не посмотрит на чудовище, каким стал Ким.       Прошло минимум двадцать минут, но за дверью ни единого признака жизни. Тэхен с силой надавливает на ручку, и та, на удивление, легко поддается, впуская блондина в темное, затхлое помещение, где смешались самые отвратительные запахи, которые смог почувствовать Ким. Зажимает ладонью рот и нос, гонит противное чувство тошноты и горечи во рту, смахивает выступившие слезы и заставляет себя сделать несколько шагов в сторону спальни отца, понимая, что зловоние исходит именно оттуда.       Тэхен замирает, казалось, что даже забывает, как дышать, а в груди разрывается что-то болезненное и почти неживое. Ким падает на острые колени, не чувствует острой боли и кладет ладони на грязный, слегка прогнивший пол, читая молитву тихим, слабым голосом, не решаясь поднимать вновь влажные от слез глаза. Прямо в нескольких метрах от него на толстой, покрытой пылью веревке посиневший, гнилой, с трупными огромными черными пятнами — отец.       — Отправившись в Сукхавати, — тихий всхлип и первые, громкие капли слез на почерневший пол, — Могу ли я реализовать смысл этих устремлений, — слишком много смерти. Словно ходит по пятам за Тэхеном, дышит в спину и рвет на куски чистую душу, шепчет на ухо слова о безмолвии и вечном спокойствии, ведь лишится тот всего и держать его ничто не сможет, — Выполняя их все без исключения, — тихие всхлипы переходят в безудержную истерику, целует лбом гнилое дерево и прячется от всего мира в пелене соленых, горьких и болезненных слез.        — На благо существ, пока существует этот мир, — горло саднит от поступавшей сильной истерики, голос становится тише, слова менее разборчивы, а в голове проносятся быстрые счастливые моменты, когда он с огромной улыбкой на губах держал еще теплые ладони матери и отца, получая безграничную любовь. — Пусть царства страданий будут полностью освобождены от всех существ. — замолкает, не в силах продолжать молиться, а голову поднять еще сложнее, ведь один лишь вид трупа доводит его до исступления.        — Я буду молиться, чтобы вы переродились в чистой земле. Амитабхи, в мире блаженства, мои мама и папа.       Выбегает из дома, крепко прикрывая за собой двери и отдаваясь слезами и болью дикому, сильному ливню, что, не жалея, заползал ледяными конечностями под кожу, под ребра и кости, сжимая израненное сердце в холодных руках.       Светлые пряди прилипли к лицу, слезы перемешались с дождем, а воспаленные глаза не сводили взора с медленно плывших черных грозовых туч, собираясь разглядеть там что-то родное и живое, что с глубокой болью оставило его.        Он совершенно один, одинок и покинут, обнимает себя ледяными ладонями и опускается на тротуар, замечая, что даже редких прохожих нет, а море волнами словно предупреждало об опасности.       Он не справится с этими мучениями. Не сможет. Тэхен встает на дрожащие, тонкие ноги и движется, словно опьяневший, ватной походкой к грязному берегу, улыбаясь лишь на мгновение теплым воспоминаниям с Чимином, который практически всегда любовался спокойной водной гладью, перебирая в пальцах грязный песок. Совсем недавно оба сидели с улыбками, вспоминая их первую встречу. Чувство спокойствия, когда человек, что был рядом и пробрался в сердце, вернулся.       Холодные бешеные волны касаются промерзшего мальчишку, тот даже внутренне радуется, что не чувствует холода и безумного страха боли и смерти неминуемой. Словно тянет свои дрожащие руки к смерти, которая с радостью материнской принимает в свои объятия.       Фигура Кима вскоре пропадает под водой, а легкие, постепенно теряя кислород, саднят и доводят до судорог. Плачет, зовет про себя по именам мать и отца, умоляя забрать в теплые объятия смерти и покоя, очутиться подальше от безумного мира, который дал понять, что ему нет здесь места.       Сдается.       Тэхен чувствует чужой холод, улыбается, ведь смерть словно в шею дышит и обдает дикими мурашками. Чувствует холодные касания на талии и груди, сильные пальцы сжимают слишком сильно, и Ким готов поклясться, что его палач обрел форму Кохэку.       Он вдыхает свежий, холодный воздух и открывает покрасневшие глаза, замечая над собой озверевшее и особенно грубое и злое лицо корейца, черные глаза с ненавистью и болью смотрели в чужие неотрывно, крылья носа вздымались часто и сильно, показывая внутреннее негодование и ярость, а желваки на точеных скулах бегали слишком часто.       — Кохэку?.. — Ким постепенно приходит в себя, чувствует, как песок забрался в рот, и громко откашливается, сплевывая соленую воду себе на пропитанную влагой одежду, ощущает холодные ладони под головой и на талии, что бережно и крепко держали его, не давая коснуться холодной земли.       — Ты идиот? Решил, что утопиться — самый верный вариант? — рычит, говорит тихо, словно выплевывает в бледное, неживое лицо Тэхена всю злость и ярость, скопившуюся в груди. — Никак не можешь повзрослеть и перестать быть жертвой. Все время плачешь, доводишь себя до полусмерти. — Обводит холодными черными глазами фигуру парня, который за время их разлуки стал в три раза тоньше и бледнее.        — Так делают только неудачники, Тэхен, пытаются сдохнуть и почему-то верят, что на том свете их кто-то ждет и подарит покой. Суицидников никто не ждет, блять.       Тэхен молчит, поджимает посиневшие губы и ловит крупные капли соленых слез, не может контролировать разлившуюся горечь по телу, чувствует себя ничтожеством, половой тряпкой, об которую каждый не противился вытереть ноги и сплюнуть напоследок.       — Прекрати... — шепчет одними губами и прикрывает глаза, пытаясь унять вновь появившуюся истерику. Мужчина скрипит челюстью, вытирает небрежно мокрые слезы и прижимает хрупкое, ватное тело блондина к себе, вдыхая головокружительный аромат плоти и крови, понимая, что голод рядом не просыпается, животное вместо оскала смиренно смотрит и протягивает лапу навстречу.       Навстречу одному единственному.       — Давай уедем, Тэхен, — Ким молчит, лишь слабо кивает и хватается двумя руками за жилистую шею, сжимая со всей силой, теряя последние свои, ведь черный, глубокий туман покинул его разум, оставляя место внезапно проснувшимся чувствам. Тошнота, боль, холод и страх смешиваются в безумном танце и рвут на части ослабевшее тело.       Чонгук все понимает без чужих слов, поднимается на крепкие ноги, держа на руках вновь глупого личного олененка, и быстрым шагом направляется к машине, про себя проклиная тот день, когда его зверь черными зрачками встретился с огромными ореховыми.       Голубые, яркие глаза, словно у голодной дикой кошки, следили и пожирали каждое движение мужчины, а усмешка переросла в легкий оскал. Быстрое движение рук — и новая фотография с четким изображением двоих. Чимин хмыкает и сидит, покачивая худыми ногами у порога сгнившего мертвого дома, где несколько часов назад с громким ревом потерял покой Тэхен.       — Переродитесь в чистой земле Амитабхи, в мире блаженства... — повторяет вслух сказанные Кимом слова и смеется, провожая горячим взглядом черный, знаменитый на весь Токио спорткар.       Крупные капли яростного, словно ненавидящего весь мир ливня пролетали с глухим визгом мокрых шин, черная машина рычала и выдавала всю злость и агрессию водителя, что, скрепя ровной челюстью, сжимал руль до побеления костяшек на руках. Тэхен не отводил уставших, воспаленных глаз от мокрого стекла, считая про себя каждую новую появившуюся каплю.       — Отец умер, — ломает тихим шепотом блондин тишину и сдерживает тихий всхлип, ведя подушечкой пальца по мокрому следу, — никого не осталось. Я один.       — Разве он был хорошим отцом? — Спокойно и хрипло, ломает брови домиком и отрывает взгляд от ночной дороги, лишь сжимая руль еще сильнее, вдавливая ногу на газ.       — Нет, но когда-то он любил меня и маму очень сильно. Мы были счастливы, — мямлит и смотрит огромными глазами страха на мужчину, что, не контролируя агрессию, вывел машину словно на гоночную прямую.       — Продавал тебя друзьям за бутылку соджу, — выплевывает словно яд, и машина набирает еще больше скорости. — Дрочил на тебя ночью и пытался трахнуть. Он заслужил эту смерть.       — Не смей так говорить! — резко выкрикивает, отчего Чонгук слегка притормаживает и оборачивается с яростью на обозлившегося блондина, раздувая, словно разъяренный бык, ноздри.       — Тебе нравилось? — Противно и с грубой злостью, сразу же кусает за кончик языка и жалеет, что без костей. Ким роняет крупные алмазы слез на вытянутые бледные ладони, тихо всхлипывает и опускает голову, не в силах кричать и злиться на брюнета. Зверь внутри воет, грызет собственную плоть и сдирает кожу, принося слишком много боли в отместку на душевную чужую.       Накагаву молчит, постукивает нервно косточками пальцев по кожаной обивке руля, облизывает нижнюю губу и долго смотрит на согнувшегося, плачущего человека.       Сломан и растоптан, ничего не осталось от уверенности в голосе, от небольших розоватых щек и блеска жизни в глазах. Кровь потеряла личный сладкий аромат, как и Тэхен теряет с каждой секундой причины для жизни.       — Ты не один, — с силой проговаривает хриплым голосом и проводит теплой чернильной ладонью по линии челюсти, словно царапая, убирает мокрые следы большим пальцем и, сузив черные дыры вместо глаз, тянет к себе ближе. Отдает крупицу тепла, что оставалась в нем, как единственный намек на его человечность.       Тихий стук дождя по крыше машины, равномерное дыхание и нечастые всхлипы и покашливания. Чонгук готов всю ночь наблюдать за уснувшим корейцем у него на коленях, спрятавшись от ненужных чужих глаз. Вытягивает короткую прядь двумя пальцами, с серьезным лицом долго рассматривает и втягивает слабый запах ноздрями, заставляя проснуться голодного зверя.       — Пора идти, — хлопает ладонью по лицу, отчего Ким недовольно зевает и открывает ореховые, красные от слез и истерик глаза, обрамленные густыми черными ресницами, на которых, словно играясь, пробежалось лунное отражение ярких капель. Ким слегка поворачивает голову, жмурится в надежде рассмотреть через толстую завесу ливня место прибытия и ловит себя на том, что Накагаву его привез к небольшому деревянному, выполненному в китайском стиле 60-х домику на берегу, где волны, на удивление погоды ужасающей, спокойно лизали прозрачный сверкающий песок.       — Что это за место? — тихим, слегка хриплым, подавленным голосом прокашливает Тэхен, не смея отрывать взгляда от необычной, успокаивающей картины за окном, где ливень практически сошел на нет и лишь редкие крупные капли медленно стекали вниз.       — Место, про которое никто не знает. Здесь я бываю один, когда мне надо привести себя в чувство, — спокойным ровным тоном, сливаясь с шумом морских редких волн, черными глазами рассматривая давно полюбившееся место, — Я подумал, что если это место помогает мне, то и тебе сможет.       Ким слабо тянет один уголок губ и кивает головой, медленно открывая дверцу машины, оценивая погоду на улице. На плечи резко ложится теплое черное пальто, и, не успев Тэхен обернуться, как Накагаву поспешно покинул автомобиль в одной водолазке, медленным шагом двигаясь к домику, разглядывая прекрасный ночной вид. Ким недолго смотрит вслед, кусает нижнюю губу и вновь тянется в улыбке, сверкая ореховыми глазами, лучами радости. Выпрыгивает из черной туатары и спешит мелким шагом, оставляя за собой темные следы от ботинок на мокрой земле.       Огромные панорамные окна были распахнуты полностью, ветер с легкостью подхватывал тонкие белые шторы шелковые, развивая и прикрывая собой одинокую черную фигуру, внимательно, нерушимо наблюдая за открывшимся пейзажем. Светлые волосы смешиваются с тонкой тканью штор, развиваются подобно вееру, и фигура пониже останавливается сзади Кохэку, что отчетливо слышал каждый неровный выдох и бешеную тахикардию чужую.       — Здесь и правда спокойно, — шепчет, словно на ухо, Ким, упирается холодными ладонями в подоконник и впивается жадным взглядом в темную гладь воды, рассматривая мелкие вспенившиеся волны.       — Здесь тебя никто не тронет, — Чонгук медленно оборачивается и становится спиной к морю, складывая руки на груди, упираясь нечитаемым, потемневшим взглядом на Кима. Кореец с вызовом словно смотрит в ответ, ловит в черной радужке личный океан, глубину которого измерить можно, лишь рискнув утопиться и захлебнуться.       — Разве? — со смешком. — А как же ты говорил, что тебя стоит бояться?       Брюнет хмыкает и поднимает темную бровь вверх, пройдясь звериным взглядом по каждому сантиметру тела худенького мальчика с огромными синяками под глазами и покрасневшими глазницами от частых слез. Протягивает ладонь, чувствуя, как зверь внутри, не моргая, протягивает огромную, окровавленную в чужой крови лапу в точном жесте и накрывает холодными фалангами нежную кожу щеки, поглаживая с диким, не присущим трепетом.       Зверь чуть склоняет голову и впервые в одно лишь мгновение готов подчиниться и спрятать огромные когти-убийцы, оставляя лишь крупицу той внезапно проснувшейся нежности, что в априори существовать внутри него никак не может. Тэхен, словно домашний кот, улыбается медленно и протягивает ладонь в ответ, задерживаясь в нескольких сантиметрах от лица чужого, замирая, словно борясь с желанием и здравым смыслом. Ловит себя на минутном страхе и, отбросив пугающие, словно рой мух, мысли из головы, большим пальцем поглаживает грубую кожу в том же месте, сразу же прощупывая глубокий шрам.       Дождь практически полностью стихает, лишь ветер, не уставая, игрался под яркий свет полной луны в волосах двоих, что неотрывно в глазах друг друга искали океан бездушия, где спрятаться совсем легко от многочисленных проблем, страхов и ран, которые кровоточили с новой силой при каждом тяжелом вдохе.       — Откуда? — одним движением губ спрашивает Ким, не решаясь нарушить образовавшееся уютное молчание, которое с каждой секундой излечивало ненадолго поранившиеся души в жестокой игре судьбы нещадной.       — От брата, — второй рукой Чонгук уверенно слегка притягивает ближе блондина за талию, опуская взгляд вниз из-за заметной разницы в росте. — Оставил напоминание о том, что я такое.       — И что же ты? — совсем тихо, завороженно наблюдая за взрывающимися далекими фейерверками в бездонных глазах мужчины, улавливая небольшой спектр сменившихся эмоций.       — Чудовище. Тварь, от которой стоит держаться подальше, — все также тихо, приближаясь мертвенно-бледным лицом ко второму, упираясь в немного пугливый, давящий душу словно ботинком взгляд, — так все говорили и повторяли, чтобы я не забыл. Я убийца, мне нет дела до людей, я их ненавижу.       — Меня тоже? — ломко спрашивает, жестоко и неотрывно глядя, делая шаг вперед, касаясь кончиком носа холодного Накагаву, чувствуя медленно тяжелое дыхание, словно у дикого льва.       — Что «тоже»?       — Ненавидишь, — Кохэку презрительно хмыкает и режет словно острым лезвием напротив стоящего, показывая всем, что явно недоволен этим умозаключением.       — После всего, что сделал? Нет. Но я не могу тебя защитить от самого себя, — хрипит, чуть прищуриваясь, и скрипит челюстью, опуская взгляд мимолетно вниз, злостно выжигая дыру в деревянном черном полу.       — Ты причинишь мне боль? Я не верю.       — Я причиняю ее всем, — холодно и грубо, словно яд выплевывая на Тэхена.       — Хотел бы, давно бы сделал, сам же говорил, — улыбка-полумесяц, и Ким поглаживает большим пальцем фарфоровую, словно неживую, белую кожу Накагаву, теплом делясь и оставшейся волей жить, что так нагло и грубо отняли за несколько дней.       Чонгук молчит, засматривается и, не в силах отвести потемневший взгляд, приближается еще ближе, сокращая оставшееся расстояние, и улавливает полюбившийся аромат, сводящий с ума зверя внутри до дикого воя от тоски. Длинными, аристократичными пальцами вытягивает светлые пряди, убирает за ухо и медленно приближается, накрывая потрескавшимися, холодными губами теплые, осторожно, словно неуверенно пробуя, сминая и получая через несколько секунд сомнения, робкую взаимность и громкий стук сердца.       ***       Накагаву прикуривает очередную дорогую сигару, складывает ноги на столе и упирается взглядом черных глаз на лаконичную, начищенную до блеска обувь, золотыми зубами довольно улыбаясь. Бокал темной, крепкой жидкости быстро пустеет с одного глотка, и мокрыми, засаленными губами мужчина целует миловидную японку, сжимая тонкую шею грубо и болезненно, грязным, животным взглядом обведя полураздетую фигуру.       — Потанцуй, малышка, — хлопает в ладони, и словно по велению волшебной палочки тихая, джазовая музыка разлетается по кабинету, заставляя трех брюнеток двигаться в такт, соблазнительно двигая сочными бедрами, ладонями касаясь на самых сладких местах, разжигая огонь страсти и желания.       Дверь резко открывается, японки от страха дергаются и жалобно прибегают к седоволосому, который кинул яростный взгляд на дверной проем, понимая в голове, что сегодня прольется кровь.       — Что за смельчак на верную смерть прибежал? — громкий стук тонких каблуков, и разъяренная блондинка подходит прямо к столу, громко стукнув ладонями по дубовой поверхности.       — Что за херня, Озэму? Кохэку избегает нас и отказывается выполнять работу, — рычит, словно львица, кидает молнии на мужчину и ноющих от страха девушек, замечая в одной из ладоней Накагаву небольшой пистолет.       — Масами, кто учил тебя такой вежливости? Любое дело, любой важности стоит ниже уважения ко мне, — грубо и с ноткой враждебности, отчего японка коротко кивает и делает полупоклон, официально строго извиняясь. — Избегает мой мальчик только тебя, мои указания выполняет, как шелковый. Отчего и получил награду в виде свободных выходных.       — Он развлекается с тем мальчишкой! — громко вскрикивает, отчего моментально получает звонкую пощечину от мафиози.       — Не твое дело. Раздвигай ноги, когда говорят, и убирай грязь после смерти. Остальное касается меня и моего сына.       Слова ударяют болью в душе, но девушка лишь хмыкает и даже не ведет бровью, гордо подняв подбородок, медленно покидает тусклый кабинет, громко хлопая за собой черными дверьми, что благополучно словила охрана от лишнего шума.       — Приступайте! — мужчина вновь хлопает в ладони и задорно девушку по заднице, отчего те заливаются сладким смехом и возвращаются на импровизированный танцпол.       В очередной раз раздается тихий стук в дверь, и мужчина не выдерживает, громко стучит кулаками по столу, благополучно опрокидывая стеклянный стакан на пол, что разбивается на несколько острых осколков, и, уняв внутренний возникший пожар, через зубы дает разрешение войти. Высокий секретарь, плотно закрыв за собой дверь, делает несколько шагов к столу Озэму, кланяется почтительно и без лишних слов кивает, укладывая на стол небольшие письма, помеченные черной мордой ворона. Накагаву меняется в лице, одним грубым жестом указывает всем на выход, и толпа девушек полураздетых тихо покидают темную комнату вместе с мужчиной, оставляя в желанном одиночестве.       Японец вертит долго в грубых пальцах бумагу и вскрывает медленно, сразу же пробегаясь горящими от предвкушения глазами по черному тексту, расплываясь в довольной улыбке.       — Отличные новости от умалишенных.