unrecognized

      Слегка мятая бумага и кривые, дрожащими пальцами написанные буквы приковывали нахмуренный и долгий взгляд мужчины, что с осторожностью подхватил мягкими подушечками конец листа и направил на свет, стараясь убедить себя в том, что с первого раза прочитанное показалось бредом.       — Заявление об увольнении? — переспрашивает хриплым от табака голосом и стучит пальцами второй руки по твердому черному столу, бросая тяжелый, словно в душу заглядывающий, взгляд на парня, который при ярком искусственном освещении выглядел словно призрак. — По состоянию здоровья...       — Я болен. Я не смогу выполнять компетентно свою работу, прошу, подпишите. — и в глазах светлых тяжелым грузом усталость, боль и печаль, словно на его худые тонкие плечи взвалили неподъемный груз и изувечили жизнерадостную душу в клочья. Тэхен кусает нижнюю губу от волнения, в руках легкая дрожь, совсем нет от страха перед начальником, а лишь потому, что он не может...       Жить своей жизнью. Тяжело даже думать, что дальше ждёт и что уготовит жестокая судьба, резко повернувшая его жизнь в настоящий ад.       — Буду ждать тебя на службе, — коротко улыбается и чуть привстает с кресла, укладывая с заботой и аккуратно, боясь дотронуться до хрупкого сломанного человека, ладонь, мягко поглаживая по макушке, словно сына своего. — Поправляйся, не смей терять силы.       Тэхен кивает и призрачно улыбается, голова и глаза опущены вниз, на колени тонкие, где отчетливо выделялись кости, обтянутые тонким слоем мышц. Противно видеть себя каждое утро в сером зеркале, он словно сливается с бесцветным миром и угасает, впоследствии утратив силы на выживание.       Оба одновременно встают, Тэхен кидает последний взгляд уже серых, покрасневших глаз на оставленные вещи, что были для него чем-то родным и напоминанием о важном этапе в жизни, об улыбках широких, где он со счастьем и диким энтузиазмом приходил впервые в участок на работу мечты.       Сейчас это лишь колкое воспоминание, которое разрывает новые раны в сердце, покрывает зажившие шрамы новыми, а в горле — ком.       Кланяется низко, как может, беззвучно выражает уважение и благодарность Ёнгуку, не смеет смотреть в глаза, страшно увидеть, как тот жалеет его и видит слабого и беспомощного.       Знает, что таким является, но убеждаться вновь и вновь все равно больно.       Закрывает за собой плотно дверь и шумно выдыхает, про себя прощаясь с местом, ставшим вторым домом, благодарит за счастливые яркие моменты и просит прощения, что не смог остаться сильным.       Как таковым и не был.       Согнутый, прозрачный, словно и дрожащий, выходит из участка, разглядывает осторожно бывших коллег, что нервно суетились или сонно пили горячий крепкий кофе, стараясь не сомкнуть тяжелых век от накатившего сна. Когда-то и он был таким, таскал множество бумаг, засыпал на ходу и пил слишком много кофе, отчего часто ходил к знакомому врачу и получал много осуждающих взглядов и вздохов.       Такова работа — помогать людям и оберегать от преступности и страха. И сам же попал в ловушку ужаса и смерти.       Что ходит по пятам и в затылок дышит, смеется, он отчетливо слышал ее смех. Пробирает до костей.       Взгляд бросается на черный «Ниссан» и прислонившегося к нему мужчину, который, сложив крепкие руки на груди, медленно курил и разглядывал нахмуренно местный пейзаж. Тэхен ускоряет шаг, медленно подходит и останавливается в паре шагов, вдыхая приятный мужской парфюм.       — Закончил? — тихо и сухо, видит состояние блондина и винит себя, никогда не перестанет, и злость порождает ярость.       — Да. — коротко и тихо, Ким садится на пассажирское сидение и опускает руки в карманы, упираясь пустым взглядом в окно.       Чонгук не оставляет себя ждать, топчет сигарету и следует обратно в машину, сразу же заводя двигатель. Двоих ждет сложный и долгий разговор, от которого невозможно сбежать, как бы тому ни хотелось. Увозит подальше, спрячет, но жизни не даст, не вернет того, что невозможно.        Долгая дорога останавливает машину недалеко от моста. Глушит двигатель и стучит пальцами по обивке руля, кидая взгляды на уснувшего и уставшего Кима. Хмыкает и умещает увесистую ладонь на плечо хрупкое, сразу же довольствуясь пробуждению.       — Где мы? — сонно.       — Подальше от людей, лишних ушей точно не найдется, — кивает на растянувшуюся зелень и тихую водную гладь, чье спокойствие вызывало табун мурашек.       Тэхен без лишних слов выходит, дрожащими пальцами держится за ручку и выскальзывает в теплые солнечные лучи, слегка жмуря узкие глаза.       — Что ты хочешь сказать? — шепчет и теряет спокойное дыхание, когда мужчина подходит слишком близко, теряется в черных глазах, что смотрят насквозь, а по играющим желвакам сам напрягается, сжимая пальцы в кулаки.       — Расскажу — уверен, что напугаю. Убежишь без оглядки, не посмотрев на меня, проклянешь и назовешь монстром — уверен, твердо и с легкой ухмылкой.       — Мне некуда бежать.       — Я тебя везде найду, Тэхен. Из-под земли достану, — хмурится и дотрагивается подушечками пальцев до нежной щеки, ведя вниз, к подбородку. — Но и узником не сделаю. Ты можешь попросить меня увезти тебя в другую страну, я могу сделать все, что ты захочешь, и больше не появлюсь в твоей жизни.       Тэхен дрожит, мечется, не понимая, почему. Хочет принять предложение, что словно бесплатный сыр в мышеловке. Перед глазами единственный выход — остаться человеком и прийти к нормальному образу жизни.       Он должен выбрать.       — Обещаешь? — Кохэку задерживает взгляд на светлых чужих, не нарушает зрительный контакт и лишь реже дышит, боясь напугать олененка и растворить в жестоких руках.       — Не могу. Я буду присматривать за тобой, но ты даже не будешь знать, — улыбается, а в глазах черти.       — Я не смогу вычеркнуть все, что случилось. Ты спас меня, помог, как я могу просить что-то еще? — мотает головой, опускает глаза на свои ноги и шумно выдыхает. — Боюсь без тебя я найду опасность снова. Моя жизнь повернулась не туда, везде опасность и я не знаю чего ждать снова, — поднимает глаза и пропускает удар сердца. — Я не хочу сбегать.       — Что ты чувствуешь? — вопрос застает врасплох, и Ким слегка хмурит брови, впиваясь глазами в мужчину. — Поверил бы ты, что чудовище, не знающее пощады, убивающее сотни людей, оберегает одну единственную чужую? Боится потерять и не вдохнуть родной запах, — Кохэку делает шаг назад и улыбается, разворачивая голову к воде. Уму непостижимо, неправильно, неестественно. Монстры должны оставаться монстрами, оставаться плохими, которых каждый хочет стереть с лица земли. Они должны оставаться той тенью мира, которая всем противна.       Ким смотрит тупо в силуэт мужчины, что с каждым шагом отходил на несколько шагов назад, пока не остановился у самой кромки воды, намочив ботинки.       — Я убил столько людей, Тэхен. И за тебя готов убить еще больше. Я ненавижу тебя, — на выдохе, и по сердцу словно лезвием, а в душу нож, страшно, Ким сглатывает, — Ненавижу за то, что ты стал моей слабостью. Но и силой одновременно...       Голос мужчины на последних фразах резко меняется в глухой, животный, словно рык. Глаза заметно темнеют, а по коже выступают чернильные вены.       — Зверь никогда не склонит голову, никогда не подчинится, никогда не сбежит — продолжает, а Ким вжимается в корпус машины, шумно сглатывая накопившуюся слюну во рту.       — Но перед тобой склонил. Почему? — Чонгук неестественно смеется и облизывает длинным языком нижнюю губу. Страх подбирается к Киму слишком быстро. По позвоночнику бегут мурашки, а тело становится ватным.       — Я хочу, чтобы ты увидел своими глазами, как мой зверь склонит морду перед тобой. Тогда и будешь искать защиты.       Чонгук закрывает веки, выдыхает и ослабляет цепи, высвобождая раззявшуюся огромную пасть, жестокие глаза, налитые кровью, и мощные лапы с огромными когтями. Зверь смотрит на Тэхена, ловит запах бурлящей горячей крови, но жажду притупляет, видит объект защиты и рычит, словно старается напугать любых тварей, готовых приблизиться к нему.       Ким дрожит, из губ вырывается лишь тихий писк, и дрожащие ноги подкашиваются перед новым Кохэку. Огромные лапы и длинные, словно бритвы, когти. Мощная челюсть и острые клыки, красные, налитые яростью глаза и звериный оскал.       Беги, беги, беги, беги.       Сердце стучит, словно пытается вырваться из груди, разорвать грудную клетку, пробить ребра и выскочить от накатившего ужаса. Ким прикрывает ладонью рот и всхлипывает, оглядываясь и делая маленький шаг назад.       — Я не наврежу тебе. Впредь ты знаешь, что рядом со мной находиться ты не можешь. Я нечто, я тварь, я животное, и я не имею права на любовь.       Тэхен оседает на землю, поднимает вновь глаза на звериные и пытается заставить тело вновь заработать и унести его подальше.       — Это ты... — шепчет, не веря, — убил Чунмена и чуть не прикончил меня. Ты сделал больно...       Тэхен стучит кулаками о землю и громко всхлипывает, теряя рассудок. Нет защиты, нет никого, кто бы не делал ему больно. Плачет, роняет алмазные слезы себе на грязные пальцы и от неверия мотает головой, пытаясь выбросить мысли.       В голове вновь вспыхивают яркие воспоминания смерти, страха, боли, монстра, дышащего в затылок и ломающего его кости.       Мертвенно бледное, искаженное в гримасе боли лицо бывшего сотрудника...       Несправедливо. Почему именно Тэхен?       Ведь чувства, словно шипы роз, пронзили его, чувства непонятные к мужчине, желание быть рядом и чувствовать себя в безопасности. Которой больше не будет никогда.       — Убийца... Ты причинил мне и ему столько боли... — захлебывается в слезах и ненависти к себе, что так близко к душе монстра подпустил. Молит о прощении Чунмена, ведь убийцу его за руку держал и губы сухие целовал.       Нет ему прощения. Монстр, желающий крови, никогда не изменится.       И Тэхен тонет в боли, разрывающей грудную клетку, где намертво засели чувства к одному единственному и ужасному. Поднимает голову, когда ощущает близко теплое, тяжелое дыхание, дрожит и жмурится от ужаса, ожидая страшнейшее.       Зверь склонил голову перед смертным человеком. Тоска, боль, ненависть к себе и злость смешались — ему нет прощения. Тэхен смотрит слишком долго, как возле его коленей на земле словно беспомощно монстр голову положил. Тяжело дышит, из век влага и красные глаза наполняются сожалением.       — Чего ты хочешь от меня, Кохэку?       — Чонгук, — рычит тихо. — Мое настоящее имя Чонгук.       Животное дышит тяжело, словно загнанное в угол, мышцы переливаются в свете солнца, а Тэхен долго рассматривает искаженную, вызывающую дикий ужас, физиономию.       Сможет ли простить?       — Я машина для убийств, — начинает рассказ Чонгук, тихим дыханием опаляя дрожащие конечности в ужасе. — После экспериментов надо мной в детстве я остался в колючих руках Накагаву Озэму, — не впервые слышит имя и широко распахивает глаза.       Перед Тэхеном словно появляется маленький беззащитный мальчик в руках страшных чудовищ людей, что с улыбкой издевались и убивали всю человечность в маленьком теле. Не виноват...       — Он управляет мной с помощью вживленного чипа, я не могу ослушаться своего хозяина.       Марионетка в чужих руках, падальщик и пес на цепи, выполняющий грязную работу. Не виноват.       Чонгук снова цепи на зверя одевает золотые, давит сущность, безжалостный громкий рык и ярость, заполняющую все нутро, ко всем, что сделали это с ним, породили чудовище и обрели на вечные муки. Принимает человеческий и сжимает пальцы на коленях, поднимая тяжелое лицо на мальчишку в слезах.       — Если бы я знал, что не смогу отказаться от тебя, я бы в жизни твоей не появился, — блондин вытирает слезы и поджимает к себе колени.       Не виноват.       — Только ты знаешь о Чон Чонгуке. Лишь ты единственный можешь видеть меня на коленях, молящим о пощаде, — тихо и хрипло, в черном океане топит, не давая мысли о капле спасения.       — Просишь простить? — не без слез. — Поверить...        И Тэхен верит. Ползет на четвереньках без сил и утыкается мокрым носом своим в плечо мужчины, ищет защиту, дарит тепло и отдает себя без остатка. Все, что осталось у него, — это вера, которую никогда никто не дарил жестокому мужчине, оказавшемуся в плену в еще более ужасающем аду.       — Не причинишь мне еще боли? — дрожащим голосом спрашивает, слушая бешеный стук сердца. Рядом.       — Я могу убить твою душу. Но тронуть тебя не посмею и другим не дам. Я разрушу город, страну, я убью отца и брата своего, лишь бы ты был жив.       Преданность животного, подчиненного и прирученного. Зверь станет псом на цепи, опасным торнадо, защищающим жизнь, новая цель, которую преследовать грехи будут.       — Ты для меня защита... — признается с трудом, чувствуя, как в воздухе виснет давление, а сердца двоих пропускает удар за ударом. — Ты вытащил меня из ада. От настоящего монстра убил, защитил и спас, — поднимает голову и встречается с черными чужими, обхватывая горячими ладонями бледное лицо. — В тот момент моя душа погибала, но своими руками ты вытащил меня из ада. И искупил грехи.       Чонгук ловит своими губами слишком резко чужие, упивается в долгожданном поцелуе и тянет за худую спину ближе к себе, выцеловывая и проникая горячим языком в миниатюрный рот. Стирает пальцами горячие слезы чужие, шепчет в обещании защитить и подарить жизнь взамен на свою.       И двоим придется гореть в аду.       ***       Юнги приоткрывает тяжелые веки, мычит протяжно и стонет, сразу же встречаясь с непроглядной чернотой. Хмурит брови домиком и делает огромное усилие подняться. Ругается тихим матом, вырвавшимся скорее беззвучным хрипом и кашлем. Пытается привыкнуть к темноте и вскоре видит очертания небольшой незнакомой комнаты, скромной, лишенной света, мимолетного и хоть малейшего намека на окна и мебель. Лишь единственная дверь в углу оставалась единственным выходом отсюда. Под тяжелое дыхание и боль во всем теле резко поднимается, вырывая из руки небольшую иглу. В голове туман и ни одной мысли, лишь дикое желание выйти за дверь и покинуть устрашающую комнату.       Резкий свет бьет в глаза, заставляет зажмуриться и пошатнуться, теряя равновесие на ватных, дрожащих ногах.       — С пробуждением, — не без улыбки громко знакомый голос, отчего Мин сразу же распахивает глаза и видит с иголочки одетого, идеального Хосока. — Наконец-то ты пришел в себя. Заставил меня волноваться и ждать. — Лживо поджимает губы и опускает голову набок, рассматривая дрожащее тело.       — Куда ты меня засунул, тварь? — с лютой ненавистью сквозь зубы цедит кореец, отчего Чон громко смеется и делает несколько шагов навстречу, встречаясь с яростью и недружелюбием парня.       — Как ты можешь мне грубить, когда я вытащил тебя с того света, юный гонщик? — вновь смешок, и Хосок проводит пальцами в перчатках по личику Юнги, получая рычание и резкую хватку на запястье. — Гонщик без машины, да ты вообще крут.        Юнги пихает мужчину в грудь, но не восстановившиеся силы никак не влияют на положение мужчины, отчего тот больше расплывается в ядовитой улыбке.       Снова попал в капкан в виду своей наивности и глупости. Ребенок.       — Ты не сможешь сбежать отсюда. Столько лет пытались миллионы, но единственным способом оказалась — щелчок пальцами и смех — смерть, представляешь?       Хочется придушить и стереть улыбку с лица, что стало родным за короткое время. Юнги видит перед собой словно чужого, другого человека, незнакомца, который обязательно сделает больно и разорвет в клочья.       Он хватает Юнги за ладонь, сжимает с болью, отчего тот мелко дрожит и кусает губу до крови, завывая. Дергается, когда старший ведет его из комнаты по белому, больничному, словно, коридору к выходу, едва поспевая переставлять ноги за ним.       — А это мой дом, — Чон разводит руки в стороны и улыбается. — Настоящий дом. Добро пожаловать к «Черным воронам», мой малыш. Здесь из тебя сделают настоящего мужчину.       Мин озирается, теряет самообладание и рассматривает множество зданий и людей в белых халатах, несколько вертолетов и детей, подростков и взрослых в одинаковой серой одежде, что, опустив головы, следовали за мужчинами. Мин опускает взгляд вниз и видит на себе точно такую же расцветки одежду, пропуская удар животного страха в груди.       Спасите прошу...       Но из ада спасения нет.       Мин размазывает капли слез по щекам, вырывает в порыве ярости руку из чужой, с болью и, словно в замедленной съемке, слыша лишь частые удары сердца, бежит вперед, не разбирая, гонимый ужасом и страхом, мечтает оказаться дома с родителями и навсегда забыть кошмар, что его так резко настиг.       Бог не услышит, он давно оставил место, где нет надежды и веры в светлое и спасение. Место в мире, где есть другой бог.       Крепкие мужские руки ловят мальчишку за плечи, сжимают до хруста костей, и парень скулит, кусая губу в мясо, лишь бы не выдавать свою панику и страх. Не привык быть слабым, даст отпор, разорвет и будет сражаться до последнего вздоха.       Глаза застилает боль, Юнги ревет и вонзает острые зубы в оголенную небрежно руку одного из высоких мужчин, получая удар по лицу и встречаясь с землей. Словно в дежавю, где спаситель выступает в роли насильника. Выплевывает на песок сгустки алой жидкости и пережеванный песок, через секунду видя перед собой лакированные ботинки Хосока. Поднимает голову и излучает в чистейшем виде ярость и ненависть. Похож на бешеную кошку, готовую расцарапать лицо псу длинными когтями в мясо.       — Без буйства, малыш, — Чон говорит излишне спокойно и непринужденно, опускается на корточки и берет в свои два пальца подбородок школьника, заставляя запрокинуть голову вверх.       — Зачем я тебе? Отпусти меня домой, я ничего не сделал тебе.       Чон хмыкает и сжимает с силой челюсть блондина, слыша, как тот яростно давится языком и быстро краснеет от удушья.       — Ты здесь, потому что я так хочу, — ослабевает хватку и дает вдохнуть истерично порцию воздуха, — потому что ты теперь моя игрушка.       Мин не хочет слушать эти пропитанные ядом слова. Не хочет чувствовать, как рушатся воздушные замки перед ним, как спаситель становится обыкновенной тварью и как боль пронзает все его тело от очередной ошибки. Которую он не должен был допустить.       — Признаюсь, дрочу на тебя вечерами, — подмигивает и отпускает резко лицо мальчишки, и Юнги заваливается на бок, откашливаясь и стараясь привести дыхание в норму.       — Ты больной ублюдок... — хрипло, оборачиваясь и одаривая кровавой улыбкой. — Просто ублюдочный пидорас, который любит стелиться под мужиков.       Юнги знал, что яйца у него стальные и инстинкт самосохранения вовсе отсутствует. Предугадать действия было вполне легко.       — Обратно в комнату, — бесцветным голосом командует мужчина в костюме, махнув небрежно рукой в сторону обессиленного Мина. — Не забудьте кандалы, у мальчишки есть острые зубки.       Юнги кричит, проклинает Хосока всеми ужасными словами, что приходили на ум, пытается ударить мужчин между ног, вырывается и плачет, умоляя не запирать его в неизвестности.       — Чтоб ты сдох Чон Хосок! Я этого так не оставлю! Будешь гнить в аду, тварь!       Последнее, что Юнги отчетливо помнит, так это легкая улыбка на аккуратных губах и безразличный настоящий взгляд, а после несколько ударов и обессиленное тело заставляют погрузиться в сон.       ***       Быстрые, тяжелые шаги, которые ни с чем не перепутать и не забыть, Чонгук про себя хмыкает и наливает полный до краев стакан виски, опрокидывая в себя и кивая вошедшему охраннику, черному, готовому донести о прибытии, о чем заранее Чон, несомненно, знал.       Рука останавливается в сантиметрах от бутылки, когда в него вонзаются темные глаза друга, а воздух наполняется напряжением и чужим раздражением. Намджун громко закрывает дверь за собой дубовую, разворачивается и ловит зрительный контакт с Кохэку, раздувая от злости ноздри.       — Думал, больше не объявишься, — отравленно рычит и получает лишь легкий оскал, а после — тяжелый взгляд, от которого вся уверенность в собственной правоте и злость запечатываются внутри, а земля из-под ног уходит.       Не боится, но волнуется. Страшно видеть близкого человека в объятиях алкоголя и безвыходности, поглотившей некогда сильного и безжалостного человека. Без лишних слов Намджун напротив садится и громко вздыхает, беря в руки стакан с ромом Чонгука, и под тяжелый недовольный взгляд выливает в себя залпом, слегка морщась.       — Почему убил его? — нет желания упоминать имя, чье тело сейчас покоится под землей, и глаза вновь не соприкоснутся с другими, оба понимают, о ком речь идет, и оба молчат, пребывая в глухой тишине. Лишь звуки природы создавали видимость жизни: негромкий шелест листьев огромных деревьев и тихие переговоры охраны о порядке.       — Он предал меня, — начинает Кохэку, и в глазах вновь зарождается огонь злости и ярости, словно он переместился в злополучный день, когда над его мальчиком надругались и сделали слишком больно. Он удвоил чужие страдания, отомстил, но стереть душевные раны не смог. — Нас всех, Намджун.       Молить о пощаде он будет каждую ночь, утро и вечер, забирать остатки страха и защищать, словно драгоценный алмаз.       — Что он сделал? — сдвигает брови домиком и не спускает тяжелый взгляд с мужчины, вопиющего о ненависти к трупу.       — Он надругался над Тэхеном и перебил ему все кости, — грубым тоном сквозь зубы, сжимая стакан до побеления костяшек. — Он звал меня, и я пришел. Хотел разделить со мной убой и показать, на что способна его гнилая душа. — Стекло ломается на глазах, и осколки быстро разлетаются в стороны, оставляя небольшие раны на руке мужчины, что даже глазом не повел. — Он хотел смерти, и я ему ее подарил.       Намджун качает головой и бьет кулаком об стол, ненавидит себя, что не оказался рядом и не смог все предотвратить, не поставил китайца на место и не промыл ему мозги. Но про себя понимает: игра с огнем не приведет к победе, Вэйлун сам залез в свою могилу.       На громкий звук лопнувшего стакана за дверью раздается тихий звук, и ручка с неуверенностью поворачивается, давая двоим взглянуть на призрачного мальчика с огромными ореховыми глазами, оленьими. Чонгук играет желваками и строго на Тэхена смотрит, не обрывая зрительного контакта, и без слов давая понять, что тот не должен был заходить.       Прячет даже от самых близких. Боится повтора того ужаса, что никак из головы не выкинуть.       — Я услышал грохот и пришел... — неуверенно и тихо, Ким не смотрит Чону в глаза, знает, что тот зол и не хочет видеть его таким, намеревается уйти, как его останавливает голос Намджуна, что с приподнятой бровью внимательно рассматривал мальчишку.       — Это ты его так извел? — басом спрашивает Ким и мотает головой. — Он не приспособлен к жизни рядом с тобой, ты его тянешь на дно.       — Разберусь, — грубо бросает и поднимается с места, включая кран на кухне и быстро смывая кровь с рук. — Иди обратно, Тэхен.       — Пусть останется, — перечит Намджун, словно перед ним не ужасающий убийца стоит, выдерживает взгляд, полный злости, и улыбается криво Киму, хлопая по стулу между двумя мужчинами. — Раз он теперь с тобой, пусть знает, какие плоды дала его беспечность.       — Он не виноват, — рычит.       — Не думаю, что с гонок, где полно наших людей и не только, он его силой увез. Верно, Тэ?       Ким опускает взгляд еще ниже, тускнеет при упоминании кошмара и замечает, как руки снова дрожат от болезненных воспоминаний и страха, пробирающего до костей.       Не забудет, с себя не сотрет, он грязный и опорочен тем, кто не имел права даже пальцем тронуть.       — Я... — начинает слабо и сглатывает, поднимая ореховые глаза на Чонгука. — Правда виноват. Я думал, что он не тронет меня и везет домой. Я не думал, что...       — Я должен был быть рядом, — рычанием затыкает двоих, отчего оба глаза в пол, и рта больше не открывали. Ким пугается не на шутку, все еще не привык к ужасающим новостям и правде об этом человеке, принял, но в голове не уложил.       — Масами бесится, отцу доложила, — меняет тему Ким и стучит пальцами по столу, выпивая оставшийся алкоголь с горла. — Он ее не послушал, но уверен, что так не оставит.       Чонгук выдыхает и берет два чистых, прозрачных стакана, глухо ставя на стол и разливая бутылку с алкоголем черным.       — Приведи ее на завтрашнюю гонку, я буду там, — ловит на себе обеспокоенный взгляд олененка и тихо хмыкает. — Эта оторва не поймет словами, но поймет машинами. Как только она окажется позади, она примет мои условия.       Нам качает головой и откидывается спиной о спинку кресла, устремляя взгляд бесцветный в окно, разглядывая полную темноту.       — Она ненавидит тебя из-за ревности, отдавать не хочет. Как львица впилась зубами в тебя и не отпустит.       — Значит, — на губах играет веселая, кривая улыбка, — я вырву ее зубки, в чем проблема? Я убью ее, отца, даже тебя, Намджун, лишь прикоснется кто-то к Тэхену.       Мальчик дергается и громко дышит, представляя в голове кровавое месиво, устроенное мужчиной. Боится не смертей, а палача, что глубже тонет в яме с мертвецами.       — Кохэку... — подает голос и громко сглатывает, делая шаг вперед к мужчинам. — Хватит крови. Я хочу уехать с тобой и забыть о кошмаре...       — Боюсь, мой неугомонный отец достанет нас с любой точки мира, — вновь испивает стакан темной жидкости, что разлила долгожданное тепло по телу. — Я не привык убегать. Однажды я сбежал, тем самым сохранив себе жизнь в золотой клетке. С тобой — не то.       Намджун привстает и ставит на стол стакан, серьезно на друга глядя, не без волнения и мелкого страха.       — Я с тобой до конца, Кохэку. И наши люди тоже, они голову на виселицу положат, лишь бы ты оказался жив.       Свирепая улыбка на губах мужчины, что блестели от выпитого рома. Не сомневается в своей семье и людях, за него горой. Потом и кровью репутацию заработал и бойню устроит, но свое место не потеряет.       — Озэму был глуп, отдавая мне гонки. Люди его стали моими, а значит, и против него я смогу пойти. Единственный приемник — это я, и войну начавши, тут же закончу.       — Жду тебя завтра, брат. — Намджун останавливается у двери, коротко улыбается новому члену семьи и уходит так же быстро, как и переступил порог дома Накагаву.       Чонгук опускает взгляд лишь в тот момент, когда худые дрожащие руки оказываются у него на плечах, улыбается тепло и скользит грубыми чернильными по талии блондина, сильнее в свои объятия путая. Защитит, укроет от ужасного мира и подарит покой, в котором тот так нуждался.       — Я поеду с тобой, Чонгук, — твердо шепчет тот в грудь мужчины, стараясь приобрести такие же стальные нотки в голосе, как и у напротив стоящего.       — Об этом не может идти и речи, — грубо.       — Там опасно, я не хочу оставлять тебя одного, — молит, всхлипывает и обнимает сильнее, надеясь в своих объятиях оставить.       — Там опасно тебе, Тэхен, — целует в макушку, а в глазах — лед. — Это моя территория и моя жизнь, дом, в котором я пробыл большую часть жизни. Мне ничего не сделают.       Приходится согласиться, ведь перечить ему — словно со стенкой ссориться. Усталость берет свое, и Ким роняет голову на плечо мужчины, прикрывая тяжелые веки.