Miss Jackson

             На ипподроме, как и полагается, шумно: кто-то до хрипоты и выбитых зубов спорит о ставках, а кто-то с замиранием сердца неотрывно следит за боксами, в которые заводят лошадей. Джексон нельзя отнести к первым, потому что она знает, на что способен её конь, а вот ко вторым — да. Сколько бы скачек не было на её счету, она всегда волнуется до тремора где-то глубоко внутри. И на то у неё есть полное право — она уже видела падения, видела, что происходит и с жокеями, и с лошадьми.              Дистанция в две тысячи шестьсот метров — это серьёзно. Особенно тогда, когда на скачку заявлено пятнадцать лошадей, каждая из которых сегодня будет до последнего бороться за победу. Она думает, какой мудак разрешил стартовать прямо с поворота, и чем думали остальные, соглашаясь на это. Пятнадцать резвых лошадей и сразу крутой поворот — это даже звучит, как приговор. Что ещё хуже — Величие на жеребьёвке достался двенадцатый номер, а это значит, что стартовать он будет с внешнего круга. Мало какой лошади удавалось после такого занять призовое место.              Тёмно-гнедой жеребец не привык отдавать первенство с самого старта до финиша, но сегодня многое было против него: неудачное начало и десятое место по внешнему кругу. После злосчастного крутого поворота, к удивлению многих и самой Джексон, расстояние между Величием и лидерами не сокращалось. Она поймала напряжённый взгляд тренера, направленный на дорожку, и это только ещё больше растревожило. Мысль одна хуже другой травили лучше любого яда: лошадь чувствовала себя неважно или что-то повредила, жокей продался и делал всё, чтобы проиграть эту скачку. А между тем конь шёл уже одиннадцатым и было не похоже, что ситуация изменится в лучшую сторону. А финиш был всё ближе и ближе.              Из-под копыт лошадей вылетали комья земли, жокеи, что шли позади, уже были с ног до головы перепачканы ею. Тёмные взмыленные бока раздувались и опадали, тяжёлое храпение коня было слышно даже за рокотом копыт. Жокей на лошади, которой достался двенадцатый бокс, знал, на что та способна. Знал, что тёмно-гнедой красавец привык идти первым, с самого начала заявляя, что он главный претендент на победу. Но так же он знал, что ему не простят, если он загонит лошадь до смерти. Это в фильмах красиво обыграют, что лошадь настолько жаждала победы, что отдала всё, что у неё было. На деле же всё было куда паскуднее. И жокей знал, что мисс Джексон плевать на деньги, если дело касается жизни коня. Как и тренеру. Как и многим, кто ухаживал за Величием.              Лошадей накачивали наркотиками, лошадей загоняли на тренировках до смерти, выставляли на скачки, зная, что им нездоровится, а после отмахивались и продавали на скотобойню. Лошади ломали ноги и шеи. Лошади погибали. И всё равно каждый день где-то в мире объявляли начало новых соревнований, закрывая глаза на кровавую статистику. Бизнес есть бизнес. Джексон, в отличие от многих владельцев, хотя бы не позволяла никаких наркотиков и всегда думала сначала о лошади, а потом — о деньгах.              Топот копыт оглушает, по левую руку идёт гнедой жеребец, который не даёт прижаться ближе к заграждению, чтобы пройти следующий крутой поворот по внутреннему кругу. Как бы не попасть в коробочку — по правую руку жокей славился беспринципностью и любовью к падениям с его лёгкой руки. Неожиданный просвет, осознание, что это единственный шанс получить выгодное положение — рывок. Величие прибавляет скорость, слушаясь человека в седле, и обходит сразу двоих. Восьмой. Где-то в зоне для владельцев Джексон едва удерживается, чтобы не начать креститься. Половина дистанции уже пройдена, и теперь начинается настоящая борьба: Величие нужно нагнать лидирующую пятёрку, но жокей впервые не уверен, что конь потянет такое, слишком большой отрыв. Мешанина из лошадей и жокеев, слишком мало пространства, огромная вероятность сцепиться стременем с чужим, голень прижимается к раскалённому и мыльному боку другой лошади, Величие зло храпит и дёргает головой, будто хочет укусить прижавшуюся лошадь. Жокеи молятся про себя, чтобы лошади не задели друг друга ногами: у многих был печальный опыт такого падения, и мало кто после своими силами мог подняться. Темп растёт сразу после поворота, Величие идёт уже шестым, жокей же вслушивается в него, готовый в любой момент прекратить скачку, если поймёт, что тот не справляется. Пятьсот метров — Величие четвёртый. С трёхсот начинают спринтовать, выбивая из лошадей хлыстами последние силы. Земля дрожит, ветер свистит в ушах. Сразу трое идут ноздря в ноздрю, ипподром будто бы вымер, так стало тихо, но ни лошади, ни жокеи этого не замечают.              Сто метров — Величие второй. Пятьдесят — вровень. Финиш. И теперь рёв ипподрома оглушает, перебивая даже стук крови в ушах.              — На первом месте Величие с отрывом в ноздрю!              Джексон чуть ли не падает там же, где стояла. Тренер виснет на заграждении, думая, что это было слишком для его немолодого сердца. Ему определённо нужно поговорить с конюхом и жокеем с глазу на глаз, потому что сегодня победа Величию далась слишком тяжело, по правде говоря, даже на грани, и ему нужно понять, почему. Где-то с трибун раздаётся оглушительный свист, женщина невольно поворачивается на звук, и, скользнув взглядом по толпе, вдруг встречает липкий, крайне цепкий взгляд. А после осознания, чей это взгляд, ей и самой хочется вцепиться в заграждение и сделать вид, что её нет, не было и не будет.              У мужчины, всё же подошедшего к ней после круга почёта, холодные глаза и отдающая гнилью репутация. Она прекрасно знала, что трава — это плохо, но есть вещи куда хуже неё. Есть, например, хмурый, из-за которого тело сгнивает так же быстро, как и душа подсевшего. Есть контрабанда людьми, потерявшими всё, и проституция теми, кто рад бы удавиться, да только такой роскоши им не дают.              Лорд Джордж — это гиена, из чьей пасти несёт гнилью за версту. Там, где он — хитросплетённая китайская мудрость, удобная только ему, и использованные шприцы. Чашка чая с тут же лежащей на блюдце новой дозой. Джексон, как и Рэймонд, как и Микки, как и все остальные, уверена, что будь у пороков облик — это был бы лорд Джордж. Смит неизменно дёргает лицом, когда при нём упоминают обколотых белой смертью людей, потому что он это всё видел своими глазами, дышал зловонным воздухом и молился, чтобы его не сожрали снующие тут и там крысы с тараканами. Майкл же относился к этому скорее как к соперничеству, однако когда-то твёрдо решив, что трава и только она, что она — удовольствие и веселье без побочек, если не злоупотреблять, что от его товара никто заживо не гниёт. И всё же она протягивает главе китайской незаконной индустрии руку, думая, что иногда лучше показаться проще и добрее, чем есть на самом деле.              Лорд Джордж любит чай и скачки. Джексон, сидящая с ним за одним столиком прямо в ресторане ипподрома, принимает его поздравления с выигранной скачкой. Он говорит о том, что Величие — достойный внимания жеребец, что по его тёмно-гнедой шкуре можно понять, у кого из предков он перенял резвость. Мужчина не говорит, знает ли он, что она чуть больше, чем достаточно обеспеченная женщина, чтобы содержать такого копытного чемпиона. Знает ли, откуда у неё деньги, и почему она часто расплачивается за крупные сделки наличкой, даже не смотря на умение Смита и других ребят отмыть деньги от любого дерьма. А она и не собирается давать ему подсказкок, потому что ей выгодно быть просто мисс, у которой на счету достаточно нулей, чтобы ездить на огромном крузаке и оплачивать взносы скачек. С его стороны неудобных вопросов нет, не знающий этого человека мог бы ошибиться и сказать, что тот просто бизнесмен и знающий цену своего времени человек, но Джексон знает подноготную его бизнеса слишком хорошо и диалог поддерживает аккуратно, так, чтобы даже без самой малой подсказки. Разговор о скачках и их непосредственных участниках можно назвать даже приятным: наркобарон разбирается в этой сфере, рассказывая умные и интересные вещи.              Однако всё приятное может испортить одна единственная ложка дёгтя.              — Я, конечно, могу ошибаться, но Счастье Джексон — не ваша ли кобыла?              — Вы правы, моя.              — Мне всегда было приятно смотреть скачки с её участием. И всё же, правда ли, что у неё в роду был сам Болд Рулер?              Джексон улыбается, вспоминая тот сколоченный наспех сарай, чавкающую жижу под ногами, налипшую на её туфли от Шанель, и то, как радовался тот мужик, когда она вложила в его стёртую с въевшейся под кожу грязью ладонь наличку. Целых две тысячи фунтов за страшную, худущую и, очевидно, больную кобылу. Всего две тысячи за великолепную родословную, гордую посадку головы и сильные, правильные ноги, пусть и перепачканные грязью и с давно не знавшими хорошего коваля копытами.              — Правда.              Её мать не участвовала ни в одной официальной скачке, очевидно выставляемая из желания наживы на сельские забеги. Настоящее чудо, что она дожила до своего возраста без нормального ухода и с такими чудовищными прихотями. Отец же Счастья Джексон выиграл около пяти скачек в двухлетнем возрасте, в возрасте трёх лет выставлялся на около восьми скачках, в двух из которых пришёл первым. Хороший конь, выносливый, но совсем не быстрый, в итоге он всё же был отдан в разведение.              — Удивительно, — честно говорит Лорд Джордж, смотря пристально, но с явным интересом. Но, будто бы опомнившись, добавляет. — Мне жаль, что так всё закончилось. Соболезную.              Чуть больше трёх лет назад общество завсегдатаев скачек гудело, как потревоженное осиное гнездо. Четырёхлетняя гнедая кобыла, любовь многих за яркие финишы и пришедшая третьей в свои три года на Эпсомском Дерби даже не смотря на крайне плохой старт, сломала себе ногу. Счастье Джексон всегда стартовала первой из бокса, шла где-то в середине, а после, в самый последний момент, когда уже казалось, что победы ей не видать, буквально выстреливала, набирая потрясающую скорость. Эти победы славились адреналином, который она дарила всем, кто на неё смотрел. Хара́ктерная и гордая, такая, что тренер едва справлялся с ней, она не признавала ни второго, ни третьего места.              Поэтому произошедшее на тех чёртовых бегах казалось каким-то кошмаром наяву. Шедшая по внутреннему кругу вдоль ограждения, она вдруг вильнула в сторону, ударив идущую рядом лошадь боком, и едва удержалась на ногах, всё ещё пытаясь продолжить бег. Повезло только в том, что на них не налетели другие лошади, что это случилось не перед самым финишем, когда темп скачки достигает максимума. Жокей спрыгивает с лошади, держит её за поводья и неверяще смотрит на заднюю правую, болтающуюся из стороны в сторону. Он очень хотел надеяться, что секундами ранее ему послышался треск, но он был слишком опытным, чтобы позволить себе такую роскошь. Он знает звук ломающихся костей и в этот раз, к его величайшему сожалению, он не ошибся.              Кобыла хрипит и всё пытается встать на сломанную ногу, жокей же бросает хлыст и шлем, встаёт на свой страх и риск ей под бок, стараясь поддержать пятисоткиллограмовое тело. По его лицу текут грязные разводы, и он совершенно не старается этого скрыть. Сегодня удача к Счастье Джексон повернулось спиной.              Он видит, как мисс Джексон, эта хрупкая на вид женщина, отбивается от какого-то мужчины, пытавшегося её удержать, и выбегает на дорожку, тут же увязая в мокрой земле почти что по щиколотку. Длинные чёрные брюки, расклешённые к низу, быстро мараются, но она этого не замечает. Её совсем ненамного опережают сотрудники ипподрома и тренер.              Руки Джексон в крови, она помогает, чем может, не гнушаясь этого. Ей плевать, что после она может появиться в газетах, плевать и на замёрзшие ноги. Рэй, пришедший по её приглашению на скачки всего лишь второй раз за всё это время (первый раз он был на первом забеге Счастье Джексон) и пытавшийся удержать её под навесом, спасающего от дождя, стоит тут же. Он один из немногих, кто сохраняет рассудок холодным, хотя должен отдать должное, что во время недолгой схватки Джексон успела отзвониться личному ветеринару, сказав, что что-то случилось. С трибун из-за завесы дождя мало что было видно, но она всей душой чувствовала, что произошло самое худшее.              Им удаётся завести лошадь в трейлер только минут через двадцать, когда дождь льёт просто стеной. Никто из них не знает, кто пришёл первым: всё внимание отдано гнедой кобыле, которой сегодня очень не повезло.              Уже позже диагноз — осколочный перелом длинной кости плюсны задней правой ноги. Джексон передёргивает несколько раз. Она не знает, насколько это плохо, но судя по лицу ветврача, немногое может быть хуже. И дальше всё идёт друг за другом: броские заголовки газет, где её перемазанный в грязи и крови профиль на первой волосе, попытки избежать огласки, кто же она такая, тошнотворная череда операций в попытке спасти Счастье Джексон, понятное недовольство Майкла и Рэймонда… Срывы и ещё раз срывы, Рэй с Микки уже прячут алкоголь, Роуз таскает с собой по магазинам и в автомастерскую. Позже она с Пирсонами едет разоряться в питомники растений в попытке отвлечься. Майкл оплачивает всё, а Джексон искренне благодарна им всем за то, что они помогают. Фрайзер, Банни, Дэйв, Гарольд и остальные ребята тоже отвлекают, как могут. Предлагают обсудить итоги Ла Лиги и просто поговорить о какой-нибудь чепухе.              Джексон знает, что это дорогого стоит. Близкие люди — ценнейшее сокровище из всех.              Но всё равно слишком часто задумывается, что же случилось тогда, на ипподроме. Почему именно её Счастье?              Сейчас, смотря на Дракона, она думает о том, что погода была против них. Что дождь, обещанный многим позже, решил показать себя за полчаса до старта, а покрытие было и без того мягким. Кочка, просто слипшейся комок грязи — фатально для лошади, которая несётся под пятьдесят километров в час и весит пятьсот килограмм, распределяя весь свой вес на маленькие копыта.              И что даже несмотря на три месяца отчаянной борьбы, кобылу всё же пришлось усыпить. Ей не становилось лучше, она постепенно угасала, и Джексон приняла одно единственное верное решение — не мучить. Она сидела с ней в деннике, гладила по морде и смотрела в такие умные глаза, ненавидя себя за то, что не смогла спасти.              Многие не понимали её боли, не имея ни малейшего понятия, как можно так убиваться по какому-то животному. Но истина была в том, что эти же люди не жалели и не ценили ближних своих, не умели сопереживать и не хотели помочь. Они были глухи и немы, слишком толстокожи и зациклены исключительно на себе.              Она бы могла разозлиться на сидевшего напротив мужчину, что своим неосторожным интересом затронул всё ещё болезненную тему, но она прекрасно понимала, что такого умысла у него не было. Он любил скачки, интересовался разведением и, конечно же, хотел узнать, откуда у неё оказалась такая лошадка. Для мира скачек он был даже тактичнее многих.              Под конец лорд Джордж приглашает на чашечку-другую настоящего чая у себя в ресторане где-нибудь к трём в четверг, как раз ко времени прямой трансляции скачек из Гонконга. Джексон на это улыбается, отняв от губ чашку, не оставив на ней разводов помады, и честно признаётся, что не может. Не говорит, что «рада бы, да дела», а прямо, но прозрачно, так, что понимай, как хочешь, признаётся в том, что им не по пути. Почему-то думает о том, что гиены и львы по природе своей не дружат, и тут же проклинает Микки с его цитатками с AnimalPlanet.              Мужчина помогает надеть пальто, и Джексон пытается понять, насколько же она любит это нежно-кремовое нечто, чтобы не кинуть в камин после его рук: перед глазами от прикосновений по ткани будто бы ползут грязные разводы, и она вдруг думает о Рэе и ОКР. О том, сколько из его гардероба шло в помойку даже из-за самых незначительных моментов. И как редко он что-то выкидывал после кровопролития — странный и до сих пор пугающий парадокс.              В итоге они расходятся по своим мирам, спокойно и максимально аккуратно, чтобы не сцепиться, не переступить границы. Джексон ждут пышущие зеленью джунгли, лорда Джорджа — белая смерть, и разговор вовсе не о сахаре в чашке чая.