Miss Jackson

             У Джексон с самого утра игривое настроение. Она вгоняет в краску Дэйва, весело пикируется с ним же из-за футбола. Энергично выстукивает невысокими каблуками сначала у себя по теплицам, а после и по фермам Микки. Одним словом, ей хорошо и она искренне наслаждается этим, наконец сбросив с себя серую вуаль. Причин этому немало, но главная — свободный вечер для Айзека. Его сухой ответ «смогу» покоробил, но совсем немного. Недостаточно, чтобы начать волноваться из-за этого.              И вот долгожданный вечер. Джексон сбросила рабочий стиль и позволила себе то самое маленькое чёрное платье, расставила два высоких бокала и поставила ведёрко со льдом с бутылкой белого токайского вина сладостью три корзины, а к нему — немного закусок. Довольная результатом, вытянулась на неприлично удобном диване, лениво листая новости в телефоне. Она любила порядок во всём, не срываясь в крайности, но единственное место, где она себе изредка позволяла безобразие — небольшая комнатка, где она занималась пересадкой, реанимацией и далее по списку растений. Айзек про это знал, поэтому и в этот раз пришёл минута в минуту, однако с порога обдав холодным взглядом.              Она прекрасно знала, что это за взгляд и что за ним никогда не следует ничего хорошего, но всё равно провела его в гостиную к небольшому столику, ожидая объяснений. И они посыпались, как из рога изобилия.              Айзек не сел, не взглянул ни на предложенные яства, ни на новые шторы вместо старых, которые тот случайно подпалил при последних посиделках. Он вцепился взглядом в её тёмно-карие глаза и говорил тихо, но лучше бы, наверное, кричал, потому что слова жгли ядовитыми укусами.              У неё дрогнули пальцы. Дрогнули и губы. Но остальное она в себе удержала.              Но Айзек только начал.              Он говорил про то, что влюбился так искренне впервые. Что он был готов носить её на руках днём и ночью, поддерживать во всём, но единственное, чего бы он не простил никогда и никому — ложь. Грязная, такая, что ни в жизнь не отмоешься. И что к его величайшему удивлению, она оказалась заляпана ею с ног до головы. И что если раньше он плевать хотел на статус и связанные с этим санкции, то левой руке Майкла Пирсона места в его сердце не найдётся. Что наркотики — это одно из величайших проклятий человечества, и что она только способствует этому.              Что её, Джексон, грязь замарает и его. А такого он позволить себе не может.              Он говорит так много и так искренне, что женщине становится окончательно плохо. Потому что она и сама часто об этом думала, боялась своего прошлого и настоящего, скрывала, надеясь, что Айзек никогда не найдёт этих тайников. Но он нашёл. И добил всего одной фразой:              — Возможно, если бы ты была честна со мной с самого начала, я бы нашёл в себе сил примириться с этим.              Никаких повышенных тонов, только боль в его светлых глазах, которую Джексон рада была бы забрать себе, если бы только могла. Её грязный и чёрный мир отравляет любую её попытку на что-то своё, тёплое и семейное уже не в первый раз, но сейчас она едва сдерживает позорное завывание в спину уходящему Айзеку. Сейчас Джексон отчего-то кажется, что это был её последний шанс. И она его упустила.              Её накрывает с головой только спустя минут пятнадцать, когда за окном перестают светить фары уехавшей машины, а набаты в голове достигают пика. Утопившая в себе тишина обрывается, и её захватывает настоящая буря глубоко внутри. Затишье перед бурей вновь оказалось обманом, Джексон была не готова к тому, что затопило её сердце и душу разом, на самом деле, через край: проглотить это она уже не сможет, просто не справится, и как же хочется отпустить, забыть про последние рубежи адекватности.              Надо позвонить Майклу, Рэю и ещё нескольким людям и рассказать, что один из достаточно медийных аристократов как-то раскопал информацию. Узнать, как и откуда. И, что едва ли не самое важное, что тот будет делать с ней дальше. Проблем сейчас никак нельзя, и Джексон может надеяться только на то, что не придётся вступать в войну с Айзеком. Она не боится проигрыша, она боится победы и того, какой ценой она может достаться, потому что она давно и слишком хорошо уяснила, что на войне побеждает тот, кому любая цена кажется приемлемой.              Бутылка вина летит в пол, оставляя вмятину на тёмной паркетной доске. Вслед за ней — бокалы и ведро с уже подтаявшем льдом.              Джексон никогда не гнушалась тяжёлой работы, особенно в молодости, её хрупкость обманчива равно также, как и тысячи выходных масок, поэтому перевернуть столик ей кажется недостаточным даже не смотря на то, что закуска заляпала весь ковёр и часть любимого дивана.              Она слишком давно не позволяла себе такого, всегда сдерживаемая рациональностью: «это стоит денег», «придётся заказывать новое, а это — время». Поэтому сейчас ей больно и одновременно хорошо. Яд бежит по её венам быстрее и она, понимая это, только радуется: змея подохнет от своей же отравы.              Вазы, тарелки, фужеры, какие-то бутылки, невъебенно дорогая картина, купленная на аукционе в Вене, — всё это обречено, попав ей в руки. Она хаотично и со вкусом разносит гостиную, ещё не подозревая, что её завтрашний день под большим вопросом.