Miss Jackson

             Джексон ходит уверенно, шагая твёрдо. Фрайзер отмечает, что в этот раз она идёт так, чтобы её было едва слышно: только тихий удар невысокого каблука по ламинату и редкое шарканье. Она выглядит также, как всегда, но что-то выдаёт её бессилие. Рэй сказал присмотреть за ней, в том числе мониторить все входящие и исходящие звонки и СМС. Все встречи. Причины названы не были, но и без них было понятно, что зреет что-то не то.              Он служил в не самых безопасных точках этого мира не один год и не два, так что её больной взгляд ему был понятен: так смотрели заблудившиеся, желающие покоя, но не знающие, где его искать.              Мужчина и хотел бы как-то помочь, но как тут подступиться: обычно такая тёплая женщина враз обросла льдисто-игольчатым панцирем, напиталась пассивной агрессией и вместо обеда предпочла поработать ещё несколько часов сверху.              Откладывая книгу с загнутым почти что в конце уголком страницы, мужчина думает, что искать забытье в работе — херовая привычка. Этим страдают многие, и не надо ходить далеко за примером: тот же мистер Смит вообще живёт только ею. Ей бы разгромить что-нибудь, выпустить всю обойму в мишень (он надеется, что это будет простой картон) и как следует отдохнуть.              Но откуда ему знать, что после визита босса и коллеги, Джексон очень хотела начать по новому разносить коттедж, но в последний момент будто бы что-то внутри выгорело: вместо этого она домыла посуду, кое-как вымыла землю из-под ногтей и пошла собираться на работу. Он не знал и того, что в тот же вечер она связалась с нотариусом, оставляя последние распоряжения, а после поставила размашистую роспись недрогнувшей рукой. Не для того, чтобы вечером со спокойной совестью лечь в ванную, выкрутив краны на максимум, а после приставить пистолет к виску. Совсем нет. Просто, когда всё вокруг тебя становится однотонной серой массой, слишком велик шанс, что тебя легко сотрут, будто ластик случайный росчерк карандаша. До брусничного заката гуляла с Величием по полю, стараясь выветрить из себя всю дрянь прохладным, но ласковым ветром. Где-то ближе к часу ночи навестила несколько могил с небольшим букетом для каждой, а после, сидя около машины прямо на грязном тротуаре, раскидала по хорошей сумме нескольким фондам. На неё чуть испуганно, но на удивление трезво смотрел бомж с соседней стороны дороги. Его можно было понять: не часто увидишь ночью огроменный крузак у ворот старого кладбища и одинокую женщину с принтом Шанель на кофте (и что-то ему подсказывало, что это навряд ли подделка). Джексон же смотрит на него в ответ: одет ещё куда не шло, вроде бы не воняет. Может, он когда-то потерял всё. Может, его выкинули, как ненужную вещь, прямо на помойку самые близкие.              Каблуки звонко цокают по асфальту. Она не боится его: в самом деле, с ней случалось такое дерьмо, что не всякий представит. Подходит, становясь рядом. С высоты её роста, увеличенного немаленькими каблуками, она смотрит на сидящего деда (а он оказывается именно им, с сединой и усталостью прожитых лет в глазах) и на долю секунды чувствует себя богом. Несколько смятых купюр выглядят насмешкой, но стоит присмотреться и под тусклым светом фонаря виден щедрый номинал. На эти деньги можно купить себе поесть, снять номер в нормальном хостеле на неделю и даже позволить что-то из одежды. А можно ужраться дешёвой алкашкой и подохнуть от передоза под мостом. Этого деда могут и зарезать за деньги. А может случиться и так, что эти купюры станут отправной точкой для лучшей жизни, где сытость и тёплая постель — не роскошь, а данность.              Но Фрайзер, сидящий на стуле в зале и уминающий так щедро поставленные на стол какие-то восточные сладости, обо всём этом не знал.