Киришима Саки (временно)

- Киришима-сан, твои трусики сегодня великолепны. - Уверена, твои не хуже. Мы сидим в кафе. Я держу в руках стакан ледяной воды. Восстанавливаю силы. Накаджима вертит в руках ручку. Перед ним тетрадь с многочисленными схемами. Только что я выложила ему свои поверхностные ощущения. Если честно, я не очень-то лезу в это все, что мы там расследуем. В смысле, догадки мне неинтересны. Я могу ведь просто знать, что произошло. Общаясь с предметами, я узнаю очень многое. А что говорить Накаджиме – решаю только я. Этот тип обожает, когда я не говорю всего. Он обожает строить схемы и пытаться разгадать тайну. Из-за этого мы вечно плутаем вот по таким кафе. Если бы я говорила все, что узнала, Накаджима страшно бы расстроился. А расстраивать его мне как-то неохота. Сейчас мы живем, можно сказать, душа в душу, а если он расстроится, начнет делать всякие странные вещи, чего мне не надо. Хотите знать, что за странные вещи? Когда Накаджима расстраивается, он может притащить откуда-нибудь дохлую кошку и запихнуть в ваш шкафчик для обуви. И это еще цветочки. Накаджима никогда не злится, но вот если его обидеть, он мстит. Хотя на его языке это означает примерно то же самое, что «выразить свои чувства». Эх, и когда я успела так много всего узнать об этом типе? - Чавкающий звук, если предположить, что это поедание, - говорит сам с собой Накаджима, - то мы имеем дело с каннибализмом. Но тогда возникает вопрос – женский голос. Голос ведь говорил спокойно? Не кричал? - Не кричал. - А крики принадлежали женщине или мужчине? - Сложно сказать. - По крикам, - улыбнулся Накаджима, - но ты ведь точно знаешь. - Нет. Я точно знаю, что трудно сказать. Я говорю правду. У мостов смутное представление о половой принадлежности. - Хмм, - только и протянул Накаджима, закрывая тетрадь, - хорошо. На сегодня я закончил. Спасибо за работу, Киришима-сан! Сегодня я должна идти ночевать домой. Завтра в школу. Играть простую школьницу. Накаджима бойко шагает рядом со мной, щурится и поглядывает на мои ноги. Я не могу избавиться от ощущения, что он записывает в блокнот своей памяти каждое мое движение, каждую складку одежды. Он прекрасно знает, что сегодня мне домой, поэтому мы будем гулять вдоль побережья до самого заката. Если подумать, кроме Накаджимы и Мамико-чан, я ни с кем особенно не общаюсь. В школе меня зовут отмороженной, ну и правильно делают. Мне легче держаться подальше от людей. - Киришима-сан, мне нравятся твои кеды, - вдруг заявляется Накаджима. Я смотрю на море и мне как-то совершенно наплевать, как ты там относишься к моим кедам… Однако это не все – Накаджима вдруг наклоняется и трогает кеды пальцем. Я даже останавливаюсь от неожиданности. Он зачем-то несколько раз водит пальцем туда-сюда, долго рассматривает, потом поднимает голову и цепляется за подол моего платья. Чудная такая ситуация, в которой любая девчонка бы смутилась и отбежала в сторону. Может, крикнула бы визгливо «извращенец!» Но это не наш случай, да. Накаджима внимательно изучает мои трусики, разве что не трогает, и потом спокойно вылезает из-под юбки. Такой же довольный, как был. - На твоих кедах осталась кровь. - Кровь? - Под мостом была кровь. Ты стояла ровно на том самом месте, где она пролилась. На кедах осталось немного. - И? - Мне просто понравилось это, - лучезарная гаденькая улыбочка. Равнодушно пожимаю плечами. Мне вот блики на воде нравятся. Каждому свое, верно? Если подумать, то даже общество Накаджимы я предпочитала обществу родственников. Просто этот черт не был никак со мной связан, если уж говорить по-хорошему. Когда нет кровного родства, все гораздо проще. Он – посторонний. И это прекрасно. Дома кровное родство душило меня. И не оно одно. - Киришима-сан, можно рассчитывать на тебя во вторник? Посетим еще одно место. - Во вторник после школы? - Нет, извини, до. - До школы… - Да, до школы. Я зайду часов в шесть. Сухо киваю. Стоило пойти, наконец, в сторону дома, сразу вспомнила, что оставила свои трусы в нашем штабе. Ну, чудесно. Что с ними сотворит этот тип – остается только пожелать им покоиться с миром. Чуть усмехаюсь, думая, что все-таки остаться с Накаджимой было бы спокойнее и безопаснее. Я хотя бы знаю, что он точно не станет трогать меня. По крайней мере, всерьез. Я слишком интересна ему, чтобы он захотел меня пришить. Дома же… - Я дома. - Добро пожаловать домой. Это случилось, когда мы учились еще в той школе. Я стояла на крыше с твердым намерением спрыгнуть. 26 этажей – немало, мне хватило бы. Удар об асфальт – и пожалуйста. Голова вдребезги, как арбуз. - Извини, но сначала я хочу кое-что узнать. Голос Накаджимы раздался позади меня. Я, уже почти привыкшая к его постоянному преследованию, даже не удивилась. - Что ты хочешь узнать? У Накаджимы были неприятные глаза – узкие, черные, блестящие. Пронзающие и нашинковывающие тебя на месте. Когда он улыбался, взгляд становился еще неприятнее. Но в тот момент он не улыбался. Даже не думал. Он был чертовски серьезен. Как и я. - Я хочу узнать. В моей голове были только мысли о двадцати шести этажах. Действительно ли ты умрешь, когда ударишься о землю? Или ты будешь долго лежать, истекая мозгами и кровью, а смерть будет стоять рядом, вот как Накаджима сейчас, и задавать тебе непонятные вопросы? Всякое ведь может быть. На месте Накаджимы другой человек мог спросить многое, но скорее всего вопросы звучали бы как-то вроде «ты уверена, что хочешь умереть?» или «неужели все так плохо?» Накаджима вдохнул полную грудь воздуха и очень серьезно спросил: - Почему все последнее время мне так страшно хочется гороха? В этот момент на нас налетел какой-то страшный порыв ветра, но я устояла на ногах, даже не схватившись за перила, которые были от меня в нескольких сантиметрах. Я только покачнулась, но равновесия не потеряла. Двадцать шесть этажей не смогли увидеть, как я буду лететь вниз. Земля не удостоилась разделить со мной ощущения удара. Асфальт не узнал, какого это – когда мои мозги и кровь растекаются по нему. Я смотрела на мир сверху вниз и думала о том, что мне тоже вдруг дико захотелось съесть гороха. Свежего, молодого, зеленого горошка. Я гневно посмотрела на Накаджиму и сказала: - Если не угостишь меня, я тебе врежу. На следующий день меня решили перевести в другую школу.