Let The Dark In / Поддайся тьме

За ужином в тот вечер Гермиона решила сесть рядом с Джинни, которая при её появлении покраснела до корней волос. — Привет, — поздоровалась Гермиона и принялась накладывать себе жареный картофель, не зная, что ещё добавить. Джинни кивнула. Они ели в неловком молчании. — Зельеварение отменили до следующей недели, — наконец произнесла Джинни. — Да, я слышала. Ужасно, что так произошло, — ответила Гермиона. — Ужасно, — эхом повторила Джинни. Разговор заглох, и после очередной паузы Гермиона обратила внимание на небо над головой. — Красиво, — согласилась Джинни. Беседа двигалась рывками, словно машина с неисправным мотором, которая с трудом, но всё-таки заводится, а затем глохнет на каждом подъёме. — Джинни, — тихо позвала Гермиона. — Мы ведь друзья? Ты не против? Джинни резко кивнула.  — Да. Мы друзья. Ну, мама, конечно, будет в шоке, но мне всё равно. Гермиона посмотрела на неё. — Твоя мама? Джинни замерла, моргнув. — Ох. — Она сглотнула, а затем сердито посмотрела в конец стола, где сидели Гарри и Рон. — Я думала, Рон уже рассказал… Мама писала на Пасху. Ну, знаешь, она всегда отправляет эти яйца. У миссис Уизли была традиция отправлять своим детям пасхальные яйца размером с яйцо дракона и со сливочной тянучкой внутри. На четвёртом курсе она отправила такое яйцо и Гермионе. Это был первый подарок, который она получила от взрослого в мире волшебников. — Эм… — Джинни опустила взгляд в тарелку. — Ну, она… она выписывает «Ведьмин досуг» и читает его от корки до корки каждую неделю. Понимаешь, любит быть в курсе сплетен. В общем, в письме она снова напомнила Рону и мне, чтобы мы были осторожны с выбором друзей, что чужая репутация может передаться нам и разрушить наше возможное будущее. Что быть вежливым — это одно, но она не хочет, чтобы мы водились… с дурными компаниями. Наступила гнетущая тишина. Гермиону охватило тягостное чувство.  — Она говорила обо мне. — Думаю, да, — произнесла Джинни. — Мы написали ей в ответ, что всё, что говорит о тебе Скитер, — ложь. Но она очень разозлилась и сказала, что попросит Макгонагалл присмотреть за нами. Не переживай. — Джинни улыбнулась, но от этого стала выглядеть ещё более смущённой. — Уверена, Макгонагалл всё ей объяснит. Гермиона слабо улыбнулась в ответ, но аппетит у неё пропал. Джинни подтолкнула её локтем. — Серьёзно, пожалуйста, разрушь мою репутацию, чтобы никто не захотел на мне жениться. Умоляю. Гермиона заставила себя рассмеяться, но её сердце бешено колотилось, словно в лихорадке. — Рон правда очень переживает из-за этого, — продолжила Джинни. — Он всегда был слишком восприимчивым к тому, что думают другие, но он правда ей написал. Гарри и я проследили за этим. Гермиона медленно кивнула. Это объясняло неловкость Гарри, когда она вернулась.  Ей казалось, что все в зале смотрят на неё, хотя это было не так. Еда казалась сухой и безвкусной, пока она пыталась проглотить её, делая вид, что всё в порядке. «Не думай. Не думай». С каждым съеденным кусочком она представляла, как прибывают авроры, а в новостях печатают статьи с упоминанием Риты. «Маглорождённая тёмная ведьма сеет хаос». Снимки разрушений в лесу Дин — последствия всплеска её ярости, оставшейся шрамом на выгоревшей земле.  Она знала, какие истории будут рассказывать. Какие слухи навсегда запомнят как правду. Все её друзья превратятся в изгоев. Маглорождённых отправят в какую-нибудь отдельную школу, где никто не захочет преподавать, и их никогда не пустят обратно в Хогвартс из-за того, что случилось с Гермионой Грейнджер. Вот что произойдёт, если она не найдёт Риту. Её голова начала пульсировать. — Мне ещё нужно закончить домашнее задание, — произнесла Гермиона, вставая. Она нашла заброшенный коридор, закрыла глаза и сосредоточилась на том, чего желала сейчас больше всего: найти Риту и, наконец, перестать себя чувствовать подобным образом.  Её тело растворилось в окружающем пространстве. Теперь, когда она лучше понимала, как работает её магия, всё получилось интуитивно. Ей просто нужно было знать, чего она хотела, чтобы получить это. Однако зачастую легче сказать, чем сделать. Гермиона не привыкла точно понимать свои желания, если только они не были рациональными — теми, которые она могла хорошо обдумать, проанализировать и логически обосновать, полностью отстранившись от эмоций. Желание, к которому ей сейчас нужно было прислушаться, жило в самой её сути. Она так долго подавляла его, что теперь оно напоминало раскалённый уголь, внезапно получивший достаточно топлива и кислорода. Гермиона чувствовала, что может снова взорваться. Давление нарастало у неё в груди, под кожей, под поверхностью черепа, и сдерживать его было невероятно трудно. Но сейчас она точно знала, чего действительно хочет, и ей несложно было оставить своё тело позади и двигаться, как призрак, по замку. На этот раз она не проваливалась сквозь пол — она просто перестала существовать в физическом смысле. Её сознание расплылось вокруг, как чернила по воде, становясь тоньше. Собрав всю силу воли, Гермиона сохранила концентрацию и, словно призрак, скользнула вдоль стен, проходя сквозь пустые кладовки и классы. Это напоминало прогулку под мантией-невидимкой Гарри, но с новой способностью — просачиваться сквозь преграды.  Где Рита? У Гермионы был идеальный способ найти её, но она не знала, где искать. Тот, кто взорвал шкаф с зельями, был настолько глуп, что его мотивы и методы оставались для Гермионы полной загадкой.  Однако её способности всё-таки могли оказаться полезными, если ей удастся удержать их под контролем. Хотя это и рискованно. Без тела Гермиона была не в состоянии понять, выходит ли она за пределы своих возможностей. Она оказалась в классе с магловскими артефактами. Рассмотрев все странные вещи, хранящиеся здесь, Гермиона погрузилась под пол так же легко, как если бы ныряла в воду. Комната внизу поражала своей изысканностью. Её наполняли забавные звуки. Стены были увешаны спящими портретами, а полки ломились от книг. На большом столе лежали блестящие механические и магические предметы, которых Гермиона никогда раньше не видела. «Это кабинет директора», — осознала она. Дрожь предвкушения пронзила её магию, возвращая Гермионе физическую форму. Комната плыла перед глазами, пока Гермиона пыталась сдержать поток волшебства, рвущийся наружу. Кожа зудела, будто от ожога. Когда Гермиона посмотрела на свои руки, то оказалось, что ладони и запястья почернели. Задрав рубашку, она обнаружила, что чернота распространилась вплоть до плеч. Её сердце сжалось, охваченное ужасом. Она не была уверена, что произойдёт, если ожоги от магического воздействия покроют всё её тело. В книгах из архива Фоули прямо не упоминалось о таком исходе, но там были зловещие намёки на то, что можно быть «поглощённым» чёрной магией. И у неё было предчувствие, что именно такому опасному риску она себя и подвергает. Гермиона отвела взгляд от рук и осмотрелась. В комнате царил полумрак, и только тлеющий в углу камин бросал тусклые отсветы на стены. Феникс спал, спрятав голову под крылом. Ей не следовало здесь находиться. Вероятность того, что Дамблдор удерживает Риту, была ничтожно мала. Теперь, вернувшись в своё тело, Гермиона ощущала, как бешено бьётся её сердце, а в затылке пульсировала слабая, но назойливая боль. Она не представляла, как незаметно уйти, чтобы её не поймали. Гарри уже бывал здесь, и она знала, что где-то есть лестница, охраняемая горгульей. Чтобы выбраться, ей снова придётся принять бестелесную форму, поэтому, возможно, лучше немного подождать, пока её магия не восстановится и не станет более послушной. Это была единственная причина, по которой она задерживается. Не потому, что ей нестерпимо хотелось исследовать эту комнату. Кабинет Дамблдора. Какие тайны он скрывал? У неё были предположения по крайней мере насчёт некоторых из них. Она неслышно двинулась к книжным полкам, стараясь ступать как можно тише, чтобы не скрипнули половицы. Если феникс проснётся, она рискнёт и в ту же секунду исчезнет, мгновенно переместившись туда, где точно никого не будет: например, в один из тоннелей в подземельях. Но если получится, ей всё же лучше ненадолго остаться здесь, пока это безопасно. Она с тоской бросила взгляд на странные предметы, разложенные на столе, но знала, что трогать их не стоит. Это была очевидная ловушка — все эти заманчивые диковинки. Она сосредоточилась на книгах и прищурилась, чтобы разглядеть названия. Большинство из них она никогда раньше не видела, и потому единственный знакомый корешок резко выделялся среди остальных безликих томов. Она вытащила эту книгу с полки. — А, мисс Грейнджер, я так и думал, что это можете быть вы. Сердце Гермионы замерло, а в животе всё сжалось от ужаса, когда она резко обернулась. За своим столом сидел, сложив руки на груди, директор Дамблдор; его голубые глаза мерцали в полутьме.  Она смотрела на него в ужасе, и на мгновение из-за паники её охватило иррациональное желание исчезнуть. Она застыла на месте, крепко сжимая книгу в руках. Его не было здесь минуту назад. Как, чёрт возьми, он это сделал? Хотя… она ведь сделала так же, разве нет?  Дамблдор обратился к одному из портретов:  — Видишь, Финеас, я был прав. Мужчина на портрете открыл один глаз и пробурчал что-то неразборчивое. Дамблдор снова обратил внимание на Гермиону; взгляд его пронзительных голубых глаз стал немного острее, когда он жестом указал ей на стул напротив.  — Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Грейнджер. Гермиона медленно выдохнула и, не проронив ни слова, подошла к стулу. Она села, неестественно выпрямив спину, и впилась ногтями в почерневшую ладонь, пытаясь взять себя в руки. Дамблдор вздохнул, поправив свои очки-полумесяцы.  — Я даже и представить не мог, что на своём веку повстречаю маглорождённую, практикующую чёрную магию. Однако не могу сказать, что удивлён, что это именно вы. Он еле заметно улыбнулся, отчего его белоснежная борода приподнялась. — Вы собираетесь доложить обо мне? — спросила Гермиона как можно более вкрадчивым и спокойным голосом. Директор покачал головой. — Нет, я не намерен докладывать о вас. Хотя, признаюсь, меня огорчает путь, который вы выбрали. Гермиона вздрогнула. Подавленная ранее ярость пронзила её так остро, что комната словно содрогнулась, магия вырвалась из неё наружу. Теперь это было не просто чувство в груди — это было всё её существо, будто каждая клетка её тела могла черпать из этого неиссякаемого источника силы. Дамблдор приподнял бровь, оглядываясь, но казалось, он был скорее заинтересован, чем напуган. — Вы не оставили мне другого пути, — произнесла Гермиона. Дамблдор снова покачал головой.  — Я надеялся, что, если буду мягко сдерживать ваши амбиции, вы найдёте удовлетворение и радость в отношениях с окружающими, как это сделала Лили Эванс. Увы, — вздохнул он, откинувшись на спинку кресла, — боюсь, мы с вами слишком похожи. — И это то, что вы называете сдерживанием моих амбиций? — ответила Гермиона язвительным тоном. — Притворяться, что вы рады маглорождённым, а затем использовать эту маску, чтобы не дать нам раскрыть наш потенциал? И вы считаете, что проблема в моих амбициях? Её голос дрожал. У неё не очень хорошо получалось держать всё под контролем.  Дамблдор сложил руки на столе.  — Я вам не враг, мисс Грейнджер, как бы вам ни хотелось думать иначе. Гермиона внимательно посмотрела на директора. — Как вы можете не быть моим врагом? — спросила она после нескольких минут напряжённого молчания. Дамблдор поднял руки в примирительном жесте, словно пытаясь её успокоить.  — Наши с вами желания во многом совпадают. Мы оба хотим, чтобы мир стал лучше. Справедливее. Я не льстил вам, когда говорил, что вы напоминаете мне самого себя в вашем возрасте; ваша ошибка была лишь в том, что вы восприняли эти слова как комплимент. Горло Гермионы сжалось, живот скрутило узлом от напряжения. Она снова оказалась в библиотеке — отчаявшаяся, всё ещё лелеющая надежду, что он пришёл ей помочь. Но вместо этого он разрушил все её мечты. — Вы знали меня только как директора; вам, вероятно, трудно представить, насколько амбициозным я был в молодости. И насколько злым. Когда я был в вашем возрасте, меня тоже поглощали мысли о том, как несправедливо поступил со мной мир, не дав мне полностью раскрыть свой потенциал. Гермиона усмехнулась. Внутри неё разгорался пожар, словно кто-то дул на угли. Но Дамблдор продолжал говорить: — Куда бы ни посмотрел, я видел лишь несправедливость, на которую все остальные, казалось, с готовностью закрывали глаза. Я считал себя жертвой обстоятельств, которые не мог контролировать, и верил, что лучше всех знаю, как всё исправить; что решения просты и очевидны и всему миру не хватает лишь смелого и сильного человека, который возьмётся за их воплощение. Я искренне верил, что именно я — тот, кто должен всё изменить. Неужели мы такие уж разные, мисс Грейнджер? Он посмотрел на Гермиону поверх очков. Его голубые глаза и голубая мантия создавали обманчивое впечатление мягкости и спокойствия, но его взгляд был острым и внимательным. Как у хищной птицы. Гермиона вскипела от одной мысли о том, что у неё могло быть что-то общее с Дамблдором. — Нет. Потому что я не собираюсь накапливать власть и статус, терпеливо ожидая, пока мне дадут голос в Визенгамоте и Конфедерации магов. И я не сяду в кресло директора одной из старейших школ Европы, чтобы потом просто держаться за это место и ничего не делать. Я никогда не стану такой, как вы. Дамблдор испустил скорбный вздох, словно сожалея, что она совсем не уловила сути его слов. Если он пытался разозлить её ещё сильнее, то у него это блестяще получалось. Гермиона была настолько зла, что могла бы разрушить всю Западную башню. Как он смел намекать, что всё это слишком сложно для её хрупкого юного ума? Бесчисленное количество маглорождённых мертвы или умирают. Гоблины преданы и угнетены. И как она знала, это была лишь верхушка айсберга преступлений магического мира. То же касалось домовых эльфов. Гарри рассказывал ей, что служение домовых эльфов — это просто уклад жизни, что освобождать их бесполезно, потому что они поколениями связаны с магическими семьями и, скорее всего, умрут, если другая семья не примет их. Она поверила ему, поскольку все эльфы, с которыми она говорила, настаивали, что хотят оставаться там, где они есть, служа своим семьям, и что даже разговоры об их освобождении — это тяжкое оскорбление, насильственное и жестокое разрывание их связи с домом. Гермиона подавила праведное возмущение — настолько единодушными были все объяснения. Она была уверена, что эльфам просто нужно образование, и пыталась — безуспешно — достучаться до них. Теперь она понимала, почему их нельзя было просто освободить. В архиве Фоули выяснилось, что домовые эльфы используют земную магию. Они связаны с местами, где земля буквально пропитана силой. Эльфы — очень социальные существа, и в давние времена они жили вместе в запутанных подземных лабиринтах и общались на своём языке. Внезапно появившиеся в этих местах волшебники использовали кровавые руны, чтобы получить доступ к земной магии. Они захватывали поселения и поместья, богатые этой силой, и привязывали её к своим кровным линиям. Эти кровавые руны узурпировали связь эльфов с землёй, позволяя волшебникам ограничивать и контролировать их силу, вынуждая их подчиняться. Это произошло так давно, что эльфы уже забыли, как жили до появления волшебников; что их связь была не с магическими семьями или поместьями, а с самой землёй; что они первые поселились здесь. Конечно, они не желали «получить свободу». Это бы разорвало связь с их магией. С их домом. Большинство волшебников даже не задумывались, почему у них в собственности были домовые эльфы. Они были убеждены, что эльфы созданы для того, чтобы служить им и что это заложено в них самой природой. Это не подвергалось сомнению — так же, как и идея о том, что маглорождённые магически неполноценны. Подобное просто воспринималось как данность.  И те, кому позволили узнать правду, имели все основания держаться за существующий порядок вещей.  Гермиона готова была дать левую руку на отсечение, что Дамблдор всё знал. В Хогвартсе находилось более сотни эльфов. Место для школы было выбрано неслучайно: оно позволяло черпать энергию из магии воды и земли, чтобы поддерживать сложные заклинания, наполняющие замок такой мощной магией. Вероятно, школа была построена прямо над эльфийским поселением. Как директор, Альбус Дамблдор контролировал всех, всю школу; и сейчас он сидел перед ней и вёл себя так, будто с её стороны было незрело и неразумно считать его частью проблемы.  — Возможно, в прошлом вы действительно стремились что-то изменить, — произнесла Гермиона. — Возможно. Хотя если это был ваш манифест, то, по-моему, вы больше были заняты оправданием своих взглядов нежели обсуждением реальных проблем мира. Она показала книгу, которую взяла с полки, чтобы Дамблдор увидел название: «Этика Тёмных искусств». Директор пристально посмотрел на книгу, и на его лице на мгновение промелькнула странная тень тоски, когда он наклонился вперёд и забрал её из рук Гермионы. На этом экземпляре не было указано название, как и на том, что был у Малфоя. Но в архиве Фоули эта работа была приписана Альбусу Персивалю Вульфрику Брайану Дамблдору, когда её представили на слушании Визенгамота, где проходило закрытое законодательное заседание после Великой волшебной войны и обсуждались дальнейшие публичные ограничения Тёмных искусств. Дамблдор положил книгу на стол и стал постукивать по ней кончиками пальцев.  — Я собрал это из переписки с близким другом, когда был немногим старше вас. Вы правы, в те времена я действительно считал это своим манифестом. — Он тихо усмехнулся. — Я был убеждён, что доказываю миру, что продумал свои идеи и пришёл к выводу, к которому пришел бы любой разумный человек. Он коснулся ладонью обложки и снова посмотрел на Гермиону.  — Мир полон несправедливости и страданий, и слишком многие люди закрывают на это глаза. В молодости я верил, что жертвы необходимы ради общего блага, но… — он нахмурился и отвёл взгляд, печально глядя на книгу, — ужасная правда, которую вы только начинаете открывать для себя, заключается в том, что власть часто оказывается в руках тех, кто готов прибегнуть к самым жестоким актам насилия. Если бы я стремился к успеху любой ценой, я бы лишь пролил ещё больше крови. Гермиона продолжала смотреть на профессора с прежней непоколебимостью.  — В молодости я верил, что буду лучше. Я думал, что понимаю, как устроен мир, что обладаю достаточным умом и нравственной силой, чтобы зайти так далеко, как необходимо, но не дальше. Я был уверен, что могу точно определить, какие жертвы нужны ради общего блага. Я был… убеждён в этом. И цена, которую я заплатил за осознание своей глупости, — это то, чего я не пожелал бы никому. Именно поэтому я пытался оградить вас от этого понимания, несмотря на ваше недовольство моими методами. Гермиона стиснула зубы. — Мне не нужно, чтобы меня от чего-то ограждали.  Его взгляд стал пронзительным.  — Я пережил войну и сражался на ней, и это ужасная вещь, независимо от того, насколько благородной является цель. Если вы намерены выжить, чтобы построить этот новый мир, вы не можете умереть за него. Вы должны позволить другим погибнуть вместо вас. За вас. Готовы ли вы к этому, мисс Грейнджер? Одно дело — пожертвовать собой ради общего блага. Совсем другое — решать, кем пожертвовать. Сможете ли вы взять на себя такую ответственность ради своей цели? И если сможете, то где проведёте черту, когда начнёте оправдывать свои решения? Сколько жизней должна стоить справедливость? А если, заплатив эту цену, вы всё равно не достигнете желаемого, что вы будете делать? Прекратите борьбу? Или убедите себя, что ещё несколько жизней сделают всё это оправданным? А затем ещё и ещё… Пока вы не станете тем, что сами ненавидите? Внутри Гермионы разгоралось пламя. — Дети и их семьи умирают прямо сейчас, пока вы бездействуете. Вы могли бы вмешаться, но не делаете этого. Именно они становятся жертвами вашего выбора, хотя никогда не соглашались на такую судьбу. Почему жизни волшебников более ценные? Ведь именно они сделали мир таким. Иллюзия мира, за которую вы цепляетесь, никого не спасает; она лишь скрывает настоящую цену, чтобы вам не пришлось на неё смотреть. Жертвовать маглами и детьми не значит быть милосердным или справедливым. Это всего лишь удобный путь, требующий наименьших усилий. — Я не бездействую, как вам кажется, мисс Грейнджер, — голос Дамблдора утратил прежнюю дружелюбность. Ей наконец удалось задеть его за живое. — Я просто понял: насилие лишь порождает новое насилие. Поэтому я выбрал более долгую и тонкую игру. Именно поэтому я отвернулся от Тёмных искусств. — О, и что же вы делаете сейчас? — Гермиона скривила губы. — Превращаете всех в таких же беспомощных, какими магический мир сделал маглорождённых? Думаете, решение — сделать из нас овец, слишком наивных и оторванных от истинного понимания магии, чтобы мы могли лишь слепо следовать за вами? Вам кажется, что навязанное невежество приведёт к миру и единству? — Мир устроен очень сложно. — Что ж, вот простое решение, — произнесла она. — Если чёрная магия — это то, чего так боится магический мир, почему бы вам не начать с маглорождённых? Почему бы не помочь им и их семьям, вместо того чтобы ограничивать знания и запрещать практиковать Тёмные искусства? Скажите им, что с ними всё в порядке, чтобы они не боялись своих способностей. Если бы нас не отвергали и не запугивали, мы бы не оказались в таком положении. — Она жестом указала на себя, на свои почерневшие руки и дрожащую от ярости фигуру. Дамблдор закрыл глаза.  — Мисс Грейнджер, я могу казаться вам могущественным, но моя позиция не настолько устойчива, чтобы я мог продвигать такие значительные… — Почему нет? Чем таким важным вы сейчас занимаетесь? Что вы сделали за все эти годы после победы над Гриндевальдом, кроме как вычеркнули всё связанное с Тёмными искусствами из программы Хогвартса? Гермиона встала, не желая больше слушать уклончивые ответы Дамблдора о его ответственности за происходящее. Этот разговор стал бессмысленным. Он не понимал, и, похоже, не хотел понимать. Всё, что его волновало, — это контроль и вера в собственную правоту и правильность своих действий.  Но она покажет ему, как нужно действовать. Гермиона направилась к двери. — У меня уже был ученик, похожий на вас, — произнёс Дамблдор, прежде чем она успела сделать три шага. — Исключительный мальчик. Он тоже верил, что мир можно заставить измениться. Хотя его идеалы были более эгоистичными, чем ваши. Она бросила на него взгляд через плечо.  — Его амбиции вы тоже сдержали? — Нет, — спокойно ответил Дамблдор. — Том погиб во время «Лондонского блица». Гермиона чувствовала, что это была завуалированная угроза. «Несчастные случаи дома — обыденная вещь. Никто в магическом мире не станет задавать вопросов». — Я не ваш враг и не враг другим маглорождённым, мисс Грейнджер. Полагаю, вы уже осознаёте, что именно вы представляете куда большую угрозу для их будущего, чем я. Если ваши поступки поставят их под удар, я сочту своим долгом вас остановить. Её горло сжалось; чёрные ногти впились в ладони.  — Я делаю всё, что в моих силах, — произнесла она; её голос был хриплый от страха и ярости, а также от слабой, жалкой надежды, что он поможет ей. — Что ж, полагаю, это всё, на что я могу надеяться. Она снова отвела взгляд, чувствуя пустую боль в груди. Она одна. Она знала это, но продолжала надеяться, что окажется неправа. Статуя горгульи отступила в сторону, когда Гермиона спустилась по лестнице. Ни помощи, ни совета — только давление, чтобы она подчинилась. По крайней мере, теперь она знала, что Дамблдор не намерен противостоять ей напрямую — он предпримет что-то, только если у него не будет выбора. Он также предпочёл бы не действовать против неё косвенно, опасаясь, что это поставит под угрозу его замысел о восстановлении порядка в магическом мире и утверждении себя как единственного голоса истины. Однако если бы она могла умереть так, чтобы это не было связано с ним, это было бы невероятно удобно. Например, на опасном Турнире Трёх Волшебников, который организуется и контролируется третьей стороной. Ей нужно быть очень осторожной во время следующего задания.

***

Джинкс снова исчез этой ночью. Закрыв глаза и сосредоточившись, Гермиона ощутила тепло кожи Драко, уловила запах дыма и зелий, исходящий от него, и почувствовала, как его грудь мерно поднимается и опускается, пока Джинкс уютно устроился у него на плече, прямо под подбородком. Ревновать к фамильяру, который делал именно то, о чём она сама могла только мечтать, было неразумно. Но ревность всё равно не отступала. Гермиона уже собралась позвать Джинкса обратно, но теплое чувство от того, что коту позволили остаться, удержало её от этого поступка. Лёжа в темноте и прислушиваясь к дыханию Драко, Гермиона незаметно погрузилась в сон. На следующее утро её пальцы всё ещё были чёрными от ожогов, полученных во время путешествия по замку в нематериальной форме. Похоже, чем больше магия поглощала её тело, тем дольше длилось восстановление. К счастью, следы, оставшиеся на руках, больше походили на чернильные пятна. За завтраком Гермиона получила письмо. Одна из коричневых школьных сов уронила его ей в тарелку, схватила сосиску и тут же улетела. Письмо было без подписи, но стоило Гермионе вскрыть конверт, как у неё не осталось сомнений, кто его отправил. «Нам нужно поговорить. Выручай-комната, 2 часа. Это срочно».  Она вздохнула и бросила взгляд на стол Слизерина. Драко, как и ожидалось, наблюдал за ней: выражение его лица было отстранённым, будто он воздвиг невидимую стену между собой и окружающими. Что-то явно его тревожило — значит, он вряд ли позвал её просто пожаловаться на Джинкса. До назначенного времени было ещё далеко, и теперь ей предстояло провести полдня в догадках, о чём он хочет поговорить. Она пошла на урок, едва уделив внимание заданию трансфигурировать сов в театральные бинокли. Всё казалось бессмысленным. Для чего были эти годы учёбы? Чтобы осваивать магию в её самых ограниченных и шаблонных проявлениях? Преподаватели учили лишь конкретным заклинаниям для конкретных задач, расставляя их в порядке сложности, а не основываясь на глубоком понимании магической теории. Никто не поощрял студентов искать новые способы применения техник, создавать более эффективные заклинания или задумываться о фундаментальных принципах. Теперь, когда Гермиона чувствовала всю широту и мощь магии, механическое запоминание чар без понимания их сути казалось ей магическим эквивалентом кулинарных уроков, где учат готовить только торт из готовой смеси. Она не делала заметок и не поднимала руку, даже когда Макгонагалл смотрела на неё с ожиданием. Всё это казалось пустой тратой времени. Гермиона пришла в Выручай-комнату раньше времени, размышляя, не продолжают ли те двое слизеринцев преследовать Драко. Комната приняла тот же облик, что и в их первые встречи. Гермиона устроилась в одном из кресел, ожидая, и пыталась понять, что могло быть настолько срочным, чтобы Малфой отправил сову. Когда дверь открылась, сердце Гермионы пропустило удар, но она заставила себя оставаться на месте не двигаясь. Взгляд его серых глаз был ярким и открытым, без привычной стены из холодности и отстранённости. Стоило ему закрыть за собой дверь, как он тут же посмотрел на Гермиону. — Мы в полной жопе.