Если ты наденешь по мне траур...

Новость о беременности Нехир пришла через четыре месяца после никяха. Дворец пребывал в радостном предвкушении появления на свет нового шехзаде. Очень довольна была и Кёсем, вовсю обсуждавшая новость с Ясмин. — Не вижу счастья за дочь в твоих глазах, сестра. Тебя что-то тревожит? — старалась узнать правду пытливая Султанша, царственно восседавшая на диване и потягивающая ароматный кофе из серебряной чашки. — Мне жаль, что я не могу разделить эту радость с Кеманкешем. Ты ведь знаешь, что сразу после свадьбы с Нехир Повелитель отправил его в Анатолию, чтобы приструнить бунтовщиков и навести порядок в провинции, с тех пор я получила от него всего лишь два письма. Уже ноябрь за окном… От последних слов Кёсем невольно вздрогнула. В это время они всегда встречались в её имении на окраине Стамбула. Это был их месяц, как и июнь. Но теперь всё в прошлом. Она ведь сама убедила Мурада отослать Кеманкеша подальше, придумав веский повод, чтобы какое-то время не видеть и не слышать изменщика. Её гнев порядком подостыл, однако до сих пор осталась сильная обида. Не так давно могущественная Валиде нашла силы признаться самой себе — его предательство так сильно ранило, потому что для неё было важно чувствовать себя единственной, любимой и желанной этим человеком. Это вроде бы неразделённое чувство странным образом добавляло ей уверенности, сил, давало опору в самые непростые времена. Даже такой сильной и властной, как она, нужно было что-то незыблемое за спиной, то, что всегда оставалось неизменным, даже если бы однажды рухнул целый мир. Оказалось, что такой опорой была его любовь, и Кёсем без зазрения совести долгие годы её принимала и пользовалась, как нечто разумеющееся, никогда ничего не предлагая взамен. Наградой Кеманкеша были лишь две жалкие ночи в году, вымоленные им же самим, как милостыня, не позволяющая умереть нищему от голода и жажды. Возможно, он просто устал от её равнодушия, холодности, эгоизма, его потянуло к той, которая могла дать нечто большее. — Отъезд пойдёт ему только на пользу. Вернётся — одумается. Поймёт, какую женщину может потерять, — очнулась от своих долгих раздумий. Ясмин восприняла эти слова по-своему. «Неужели Кёсем простит его после того, что узнала?». Но в вслух произнесла совсем другое. — Не думаю. Он был очень зол, когда узнал, что ту девушку из таверны, Лейлу, кто-то изуродовал и она сбежала из города. — Откуда знаешь? — удивилась Султанша. — Неужели твой муж имел наглость признаться, что держит любовницу? — Слышала, как говорил это своему слуге. Боюсь, что меня заподозрил. — Не бери в голову. Та девка получила по заслугам. А Кеманкеш, если возьмётся за старое, будет иметь дело со мной. Я не собираюсь это терпеть.

***

Он вернулся спустя несколько дней, уладив все проблемы в Анатолии. Порадовался тому, что скоро станет дедом и вёл себя как обычно, ничем не выдавая тоску, которая сжирала изнутри, словно ненасытный огромный червь. Перед спешным отъездом в Анатолию не было времени выяснить, что же тогда случилось. А может, всё и к лучшему? Может это и есть тот момент, когда не надо ничего выяснять? Просто взять и поставить точку в этих многолетних мучительных отношениях, которым не суждено закончиться ничем хорошим? Отправляясь в обратный путь, Кеманкеш был твёрд в намерениях забыть свою роковую страсть, но чем ближе был Стамбул, тем настойчивее образ любимой женщины возникал в голове, не давая покоя, вонзаясь острой стрелой в его душу. «Ноябрь. Сейчас ноябрь… Наше время, Кёсем. Поехала ли ты в имение одна, без меня?». Дома его ждали уют и тепло очага, простые вопросы, простые ответы на них. От Ясмин всё также веяло любовью, той самой, которую он всю жизнь мечтал увидеть в глазах её сестры. Она шутила, много смеялась, то и дело просила прислугу принести что-то ещё для дорогого мужа, уставшего с дороги. И всё было хорошо, пока он неожиданно не спросил про НЕЁ. — Кеманкеш, почему ты так интересуешься жизнью Кёсем? Столько лет прошло, а ты каждый раз меняешься в лице, когда думаешь о ней… - не выдержала. — Всё в прошлом, птичка, не придумывай. Всё в прошлом, — тяжело выдохнул, и она поняла, что ничего не изменилось, и уже никогда не изменится. Когда они легли, Ясмин прижалась к его колючей щеке в надежде, что время и расстояние разбудили в муже хоть какое-то желание к ней, но нет! Он что-то пробурчал про усталость, отвернулся и уснул, даже не понимая, какую обиду каждый раз наносит своей ложью, своими отговорками и равнодушием, больше не видя в ней женщину.

***

Утром Ясмин уехала рано, не попрощавшись, ничего не сказав, когда Кеманкеш ещё крепко спал. Позже он отправился в Топкапы, чтобы доложить Повелителю о результатах поездки и, может быть, краем глаза, как бы невзначай, увидеть ЕЁ. — Валиде Султан нет во дворце, — сообшил Хаджи Ага, не выдержав пристального взгляда Великого Визиря и прекрасно понимая, кого он ищет. — И не будет целый день. Но Кеманкеш всё равно не переставал ждать, то и дело отрываясь от работы и подходя к большому окну своего кабинета, из которого были прекрасно видны подъезжающие ко дворцу кареты. Любой стук колёс и цокот копыт лишал его покоя. Снова это безумие накрыло с головой! И куда только подевалась его уверенность? Нет, ему никогда не освободиться от этой страсти, от этого бесконечного наваждения. Однажды он умрёт, думая о ней. Так и не дождавшись, встретился с Нехир, поздравил с предстоящим прибавлением и отправился домой. Ясмин к тому моменту всё ещё не вернулась. Как странно… Где ей быть в такой час? Может, сопровождает сестру? Чем больше времени проходило, тем сильнее становилось беспокойство. — С кем она уехала, видели? — допрашивал прислугу, выстроив в ряд. — Рано утром за ней прибыла чёрная карета. Больше ничего не знаем, господин, — доложил охранник. Госпожа ничего не говорила и не просила передать. Ближе к полуночи Кеманкеш оседлал лошадь и отправился на поиски, совершенно не представляя в какую сторону двигаться. Объехал все семьи, с хозяйками которых общалась Ясмин, устроив настоящий переполох среди спящих господ, но безрезультатно. Скитался по подворотням до утра, пока не рассвело, а убедившись, что жена так и не вернулась домой, помчал во дворец. — Зовите Кёсем Султан! Немедленно! — Вы обезумели? Знаете, какое сейчас время? — Хаджи Ага был ещё не одет и недовольно кутался в длинный бархатный халат, касавшийся подолом мраморного пола общих покоев для приёма посетителей, дальше которых ни одному смертному мужчине ступать было не дозволено. — Мне всё равно. Госпожа Ясмин исчезла. Я подумал, возможно, она здесь… — Нет. Кёсем Султан вернулась вчера очень поздно и одна. Я доложу, если вы настаиваете, — Ага почувствовал, что дело, приведшее Великого Визиря в Топкапы ни свет, ни заря, действительно безотлагательно. Понадобилось примерно сорок минут, чтобы Валиде проснулась и её наспех привели в порядок. Торопливость утренних ритуалов была заметна по отсутствию драгоценностей, всегда щедро украшавших руки, шею и голову Султанши. Сейчас на ней были лишь скромные нефритовые серьги, те самые — его первый подарок тринадцать лет назад. «Почему она их до сих пор носит? Почему надела сейчас, зная, что я её жду?» — вроде было не время для таких вопросов, но они возникали сами собой. — Ясмин пропала. Ушла вчера из дома и до сих пор не вернулась. — Как это?! Где моя сестра? — в голосе звучало негодование. — Не знаю. Правда, не имею представления. Думал, что ты подскажешь, что могло случиться. В мозгу Кёсем почему-то всплыл их недавний разговор. «Он был очень зол, когда узнал, что ту девушку из таверны, Лейлу, кто-то изуродовал и она сбежала из города… Боюсь, что меня заподозрил». — Что ты с ней сделал?! — спросила, подавляя в себе страх и одновременно гнев, бесконтрольно растущий внутри, распирающий её голову. — Ты в своём уме? Задавать такие вопросы! Ясмин — моя жена, мать моей дочери, верный друг, самый любящий и преданный человек в моей жизни! — возмутился до глубины души. Кеманкеш до сих пор никак не мог привыкнуть, что от Кёсем можно ждать чего угодно, несмотря на годы верной службы. Она ничего не ответила, терзаемая страшными предчувствиями и догадками. Конечно, он бы не смог… Позвала янычар, приказала искать по всему Стамбулу, даже если для этого нужно будет открыть двери каждого дома в городе и допросить каждого его жителя.

***

Спустя пять беспокойных дней и бессонных ночей, пришло страшное известие, принимать которое не желали ни разум, не сердце. Кеманкеш сам туда поехал, чтобы увидеть собственными глазами, убедиться. У старого заброшенного дома, в котором, судя по внешнему виду, совсем недавно был пожар, стояла чёрная карета. Внутри на сиденье лежали накидка и перчатки Ясмин. — Мы нашли тело, оно сильно обгорело. Не знаю, нужно ли вам смотреть на него. — Я должен… - еле сдерживая себя, глубоко вдохнул, чтобы осознать происходящее. На земле лежало что-то небольшое, скукоженное, накрытое одеялом. Кеманкеш, знавший ужас самых кровопролитных сражений, никогда не испытывал такого адского страха, как сейчас, страха потери родного человека. Дрожащей рукой скомандовал открыть тело и тут же, мгновенно, зажмурил глаза. Если ему когда-либо придётся описать увиденное, он просто не найдёт слов. Его Ясмин, его птичка, превратилась в обгорелый кусок плоти, обугленные кости. Пряча глаза под ладонью, он заплакал. — Великий Визирь! На месте пожара мы нашли личные вещи, драгоценности вашей супруги, — воин протянул что-то закопчённое, деформированное от огня, занимающее всю ладонь. Кеманкеш трясущимися пальцами стал их перебирать — браслет, одна серёжка, кольцо — хорошо знакомые ему вещи. Но там было кое-что ещё! Ожерелье. Восемь крупных изумрудов и тридцать два бриллианта.

***

Похороны оказались тяжёлым испытанием для беременной Нехир. Всё время поисков матери она не переставала плакать, а когда судьба Ясмин стала известна — просто кричала как раненый зверь. Мурад по совету лекарей запретил ей вставать, но она сопротивлялась, желая идти за погребальными носилками. В итоге пришлось дать ей снотворное. Нехир крепко заснула, так и не попрощавшись со своей мамой. Все ушли, оставив на свежей могиле лишь двоих, самых близких для покойной — мужа и сестру. Чёрное платье, бледная кожа, круги под глазами, чётки, спешно перебираемые в онемевших пальцах… Кеманкеш достал из кармана фляжку и отпил чего-то крепкого. Помогло. Заговорил. — Я никогда не думал, что потеряю её так, даже не попрощавшись. Она больше всех остальных была достойна моей любви, а я этого не понял, растратил жизнь на бесполезное ожидание. Погубил и себя, и её. — Всем сейчас нелегко. Соберись. Ты нужен своей дочери, — произнесла тихим, почти бесстрастным голосом. Когда Кёсем была не зла, когда её не обуревали ярость и гнев, понять, что она чувствует, было практически невозможно. — Удалось что-то узнать про обстоятельства, при которых погибла сестра? — Нет. Ничего, — соврал, при этом его голос даже не дрогнул. — Приходи в себя. Через пару недель я попрошу Мурада дать тебе несколько свободных дней. Ты знаешь, куда нужно ехать. Я буду ждать, — ушла, шурша подолом тяжёлого траурного платья. Когда шорох стих, Кеманкеш присел на корточки у последней обители своей жены и сделал ещё один глоток из фляжки. — Прости меня, птичка. Я знаю, кто виновен. Я накажу. Расстроенный Касым пришёл за утешением к Хазиран. В их небольшом доме, подаренном Кеманкешем после свадьбы, всегда была свежая вкусная еда, приготовлены поленья для камина и застелено чистое постельное бельё, ожидающее хозяина дома. Этот уголок рая для молодого шехзаде был дороже всех дворцов мира, вместе взятых, а звание мужа этой девушки ценнее всех титулов, которые он мог когда-либо получить в своей жизни. — Очень жаль твою тётю. Пусть покоится с миром. — Кеманкеш остался один. Он сломлен, разбит, потерян. Даже не знаю, чем помочь. — Он был к нам очень добр, надо отплатить тем же. Скажи, пусть приходит в этот дом, когда будет совсем тяжело. Я приготовлю ягнёнка в травах, который способен скрасить любое горе. — Какая ты добрая, моя Хазиран! Клянусь, если бы я мог выбирать, выбрал бы тихое семейное счастье и радость отцовства вместо призрачной возможности когда-либо сесть на трон. Но даже если мне суждено состариться, приходя несколько раз в неделю тайком в этот дом, я буду благодарить Аллаха за каждую минуту, проведённую с тобой. — Я боюсь, что надоем тебе, мой шехзаде. Столько девушек вокруг! — Разве это возможно? Тот, кого любишь, не может надоесть. Смотри, что я стащил с дворцовой кухни! — вынул из-за пазухи баночку с заморскими диковинными специями, каких в Стамбуле было не найти. — С ними твой ягнёнок будет ещё вкуснее!

***

Мурад искал Кёсем по всему гарему и нашёл в укромном уголке сада, который она всегда любила. Она сидела недвижимо, бесцельно глядя куда-то вдаль. — Валиде, вот вы где! Я обыскался. — Как Нехир? — Просыпалась, но снова заснула. Лекари переживают за нашего ребёнка. — Это пройдёт. Просто будь рядом. — А как вы? — сжал её пальцы в своих ладонях, снова испытав то невероятное чувство, что много лет тайно жило в его душе. — Не знаю. Всё случилось так внезапно. Ясмин была той ниточкой, что соединяла меня с прошлой жизнью, с детством, с родителями. Теперь и она оборвалась. Я никогда и никому в жизни не говорила, что люблю, ты знаешь. Это слово для меня какое-то постыдное, что ли. Произнести его — как признаться в собственной слабости. Но я могу говорить о чём-то безусловном, что живёт в каждом человеке, это конечно же привязанность к близким — родителям, детям, братьям и сёстрам. Ясмин тот человек, которого мне будет очень не хватать, я перед ней виновата. Но окажись она сейчас передо мной живой, я бы всё равно ни о чём не пожалела, не покаялась. Может быть, только обняла её крепко. Таков мой характер. Кто-то считает его ужасным. — Не говорите так, Валиде. — И ты тоже так считаешь. Не пытайся меня обмануть. Вот сейчас пожалел, а завтра снова будешь кричать, обвинять во всех грехах! Мурад набрал воздуха в грудь и бросил на Кёсем взгляд, полный обожания, преклонения, как когда-то в раннем возрасте, когда он считал эту женщину венцом творения, шедевром, принадлежащим руке самого Аллаха. Захотелось обнять, утонуть лицом в её мягких волосах, вдохнуть сладковатый с терпкими нотками запах, исходящий от тела. Но он давно потерял эту привилегию, она растворилась вместе с детством. Когда он впервые познал женщину, понял, что его чувства к Валиде также утратили свою невинность. По сути она была его первой любовью, первой и до сегодняшнего дня единственной. Расчувствовавшись, дав слабину, Кёсем позволила Мураду впервые за долгое время обнять себя, как сын обнимает мать. Ведь когда-то он был очень ласковым ребёнком и через прикосновения, через ласку, она нашла с ним особый контакт, лучше, чем с родными детьми.  — Не обижайтесь на меня, Валиде. Я делаю это не из ненависти к вам, а чтобы спастись, — прошептал загадочную фразу ей на ухо. Она точно не поняла её смысла, но напряглась. Его руки, его дыхание, были не такими, как прежде. Мурад больше не считал её своей матерью, и эта мысль иглой пронзила её сознание, заставив отпрянуть.

***

Атике прошла в рабочий кабинет Кеманкеша, когда он, усталый, задремал после обеда на несколько минут, откинувшись в большом кожаном кресле. Ей было жаль его, страдающего, но теперь, обретя статус свободного человека, он перестал быть для неё чем-то запретным. Пройдёт какое-то время, и она обязательно решится и попросит Мурада отдать её в жёны Великому Визирю. Кто, как не сестра Повелителя, достойна выбрать для себя лучшую партию в Империи? Ну и что, что он намного старше, она всегда о нём мечтала, считая идеалом. Мягкие пальцы легли на грубые плечи, пытаясь нащупать тело сквозь толщу кафтана. Мужчина зашевелился, но глаза не открыл. — Ты будешь моим, Кеманкеш, — прошептала так тихо, что сама еле разбирала свой голос. Он что-то забормотал себе под нос и, прислушавшись, Атике поняла, что именно. Это было имя её матери.

***

Кёсем больше любила июнь. В ноябре в загородном имении было сыро и промозгло. Облетали последние цветы и некоторые деревья скидывали на землю листву. Она куталась в тёплую накидку, пытаясь поймать последние лучи позднего осеннего солнца. Зачем она здесь? Зачем снова ждёт его? Из жалости? Или от чувства вины? Забыла ли она свою обиду? Простила ли измену? Так много вопросов и все без ответа. А может, он вообще не приедет, и что тогда? Конское ржание и топот прекратили поток её мыслей. Она ухмыльнулась про себя. Как он мог не приехать? Не Ясмин, не Лейла, никакая другая женщина не способны выжечь из его сердца её имя. Сколько бы их не было, только она хозяйка его снов. Только в её объятиях он забудет обо всём на свете. Мужские шаги уже пересекли сад и приближались сзади. Сейчас его руки прикоснутся к ней, и тепло волною разольётся по телу. А потом они поднимутся наверх, и он от нетерпения вырвет пуговицы на очередном её платье. В сладостном предвкушении Кёсем не услышала, как Кеманкеш, приближаясь, оголил свой острый, как бритва, нож.