Если ты наденешь по мне траур...

— Не сомневалась, что ты приедешь, — произнесла стоя к нему спиной тихо, и даже, ему показалось, ласково. Услышав её голос, Кеманкеш потерял решительность, наполнявшую его ещё пару минут назад. Нож занял своё прежнее положение в ножнах. Этот металлический лязг Кёсем уже хорошо расслышала и, вздрогнув, резко обернулась. Их взгляды встретились. Сверкнули две пары глаз, полные упрёков, обвинений, сомнений и подозрений. А в душе царила терпкая горечь. Горечь предательства, потери, разочарования. Каждый ждал каких-то оправдательных слов, раскаяний, извинений, каждый считал другого виновным, а себя пострадавшим. Но вместо объяснений была лишь тишина. Она злилась, он терял терпение. Наконец, Кеманкеш сглотнул подступивший к горлу ком, молча схватил её за запястье и потянул к дому. Кёсем было больно, но она продолжала идти и хранить молчание. «Так даже лучше, пусть он сначала остынет, выпустит свой пыл, а потом покается, а она, может быть, простит его», — думала Султанша. Когда замок покоев щёлкнул, он завёл её руки за спину и связал куском толстой верёвки, спрятанной за поясом. — Что ты делаешь? — не выдержала. — Хочу поиграть, — шепнул, прикасаясь горячими губами к мочке уха. — Считай это моей мужской прихотью, тайной извращённой фантазией. Ты будешь убийцей, жестокой, хладнокровной, бесчувственной, а я твоим судьёй и палачом, — сорвал последние украшения и жадно прилип к оголённой шее, не просто целуя её, но и больно прикусывая. — Я вижу не себя в роли раскаявшейся грешницы, скорее наоборот, но пусть будет по-твоему, — скованные руки, как ни странно, сильнее заставляли её томиться, разжигая желание. Их чувства друг к другу можно было описать разными, неравнозначными и неравноценными словами, но страстное вожделение, которое они рождали, было обоюдным. Кеманкеш снял кафтан, оставшись в просторной льняной рубахе с длинными рукавами. Словно хищник, обошёл свою жертву вокруг и, остановившись у лица, провёл пальцами по её губам, немного небрежно, презрительно и как-то обречённо. Он сам себя ненавидел за то, что чувствовал к этой женщине, ведь эта любовь разбила его вдребезги, растерзала в клочья, разрушила до основания, опустила на самое дно. А ведь должна была окрылить, возвысить, сделать лучше. Тонкое остриё ножа коснулось белоснежной кожи на груди и потом одним движением разрезало платье до самого пояса. Ожидаемо — корсета под ним не было. Значит, она его ждала несмотря ни на что, хоть и прогнала, хоть и говорила, что всё кончено. Манящая пухлая грудь с чётко очерченными тёмными сосками, подрагивающими при каждом вдохе и выдохе, сводила с ума. Он припал к ним губами, как измученный жаждой к животворящему источнику. На мгновение вроде бы стало легче, но от этого злость к самому себе лишь выросла сильнее. Толкнул её на кровать и вспорол ножом подол платья вместе с подъюбником прямо посередине, оголив талию, бёдра и длинные ноги. — Руки! Мне больно и неудобно. Развяжи! Исполнил её просьбу, но лишь частично. Закинув их над её головой, связал снова. Тело Кеманкеша при этом тесно соприкасалось с телом Кёсем и она могла ощутить всю силу его неутолимого голода по ней. Что-что, а любовником этот мужчина всегда был отменным, неистовым. Да и она уже сгорала от нетерпения, чувствуя, как спина покрылась испариной. Ещё немного, и их обоюдное желание было удовлетворено. И всё вроде было как обычно, как всегда, но что-то изменилось. Каждым резким движением, каждой грубой лаской, он выказывал свою злость, свою обречённость, свою нестерпимую боль. Более того, хотел, чтобы и ей тоже было также больно, если не душевно, то хотя бы физически. Задыхаясь от удовлетворения, сменившего сильное возбуждение, откинулся на кровати и закрыл глаза. Но уже через минуту зарычал, как бешеная собака, стуча рукой по матрасу. — Ты сегодня как дикий раненый зверь, — сбивчиво произнесла Кёсем. — Смерть Ясмин разбила тебя? Так и я страдаю… — Замолчи! — резко развернулся и закрыл ладонью её рот. — Что ты знаешь о страдании, ты, не пожалевшая своей сестры! Скажи, за что? Чем она тебе помешала? Где дорогу перешла? Или, может, ты ей позавидовала? Так вот он я, весь твой — нелюбимый, но желанный! — ослабил хватку и также резко вскочил, что-то ища на полу. Кёсем всё ещё была связана и не могла свободно двигаться, продолжая лежать. Смысл слов Кеманкеша дошёл не сразу, но когда она осознала суть его обвинений, ужаснулась. — С ума сошёл? С чего ты взял, что я могла убить сестру из-за тебя? Или из-за кого угодно вообще?! Никогда! — перед её глазами снова блеснула наточенная сталь, но в этот раз это была уже не игра. Остриё пробороздило по ключицам, обнажённой груди и застыло в области сердца. Он будто бы не слышал её последних слов, не хотел слышать. — Я убью тебя, — сказал тихо и как-то даже отстранённо, в то время как горячая капля с его лба упала на женский живот, потом ещё одна и ещё. Его слёзы жгли, будто бы расплавленный воск от свечи, будто едкая кислота. — А после убью себя. Потому что я тоже виновен, даже больше, чем ты. Я держал Ясмин возле себя много лет не любя, без зазрения совести изменял ей. Это я её убил твоими руками. Пусть же наши тела найдут вот так, рядом, обнажёнными. Пусть нас покроют позором после смерти за все совершённые грехи и за мой главный грех — любовь к тебе, — искал в себе силы, чтобы надавить на рукоять, но пальцы не слушались, а руки предательски дрожали. — Что ж, убей! Чего ты медлишь? Убей меня! — закричала, но потом уже тихо продолжила. — Я так устала. Устала от недоверия Мурада, от твоего предательства, от того, что все ждут от меня того, на что я не способна. Ты был единственным, кто был со мной просто так, не требуя ни денег, ни чинов, ни власти, ни взаимности. Эти встречи дважды в год были моей единственной платой за любовь, за преданность, за сына, которого ты мне дал. Но даже ты не выдержал и стал искать мне замену среди грязных шлюх. И вот теперь бросаешь эту ложь мне в глаза… Не хочу жить, убей! Кеманкеш оторопел. Было явно что-то, чего он не знал, но в чём была уверена Кёсем, иначе бы не стала упоминать перед лицом скорой смерти. Он стиснул зубы и резанул по грубому узлу верёвку, больно врезавшуюся в запястья Султанши. Она не подскочила, не закричала, не накинулась на него, лишь отвернулась в другую сторону и, подтянув колени к животу, замерла. — Рассказывай. Всё с самого начала. Всё, что ты узнала обо мне. Всё, о чём вы говорили с Ясмин в последнее время. А потом я покажу тебе то, что нашёл на пожарище возле её тела.

***

Атике набралась смелости и решила вновь навестить Кеманкеша в его кабинете. Её план был прост: поддержать, утешить, стать необходимой. Может, тогда он увидит в ней не маленькую девочку, ребёнка, которого однажды одним из первых взял на руки, а взрослую женщину, способную на любовь. Но почему, почему во сне шептал не её имя, а имя Валиде? Чем она запала ему в душу, чем он ей обязан? — Великий Визирь предупредил, что его не будет несколько дней, Султанша. Повелитель сам отпустил его после ужасной трагедии с госпожой Ясмин, — доложил помощник, седовласый Ага, служивший в канцелярии, когда молодая Султанша не нашла того, кого искала. Недолго думая, она взяла карету и поехала в дом Кеманкеша, но его и там не оказалось. Никто не знал, куда уехал, когда вернётся. Тогда Атике отправилась к своей двоюродной сестре и одновременно невестке Нехир. — Нет, папа ничего не говорил. Если кто и знает, только тётя Кёсем, но она тоже уехала в своё загородное имение, как всегда делает в ноябре. — Да. И никогда никого не берёт с собой, что мне всегда казалось странным. — Вашей Валиде сейчас должно быть так же несладко, как и мне. Поезжайте, поддержите её. — Думаешь? Ехать было недалеко, потому Атике решила отправиться к матери на следующее утро. Выспросить у неё под каким-нибудь предлогом о том, куда мог уехать Кеманкеш, не составит труда. Так она не потеряет драгоценное время, когда так нужна ему.

***

Валиде Султан и Великий Визирь сидели за столом в столовой и бросали друг на друга подозрительные взгляды, внутри всё ещё сомневаясь в том, что только что узнали. — У меня кроме тебя никого не было. Я даже Ясмин не касался больше года. Не мог, не хотел. Если она привела тебя к той девушке, то сделала это специально, потому что узнала о нас. Хотя мне с трудом верится… — Её зовут Лейла. Я дам тебе адрес таверны. Можешь поехать и во всём убедиться, я не вру. Я тогда была так расстроена, так зла… по моей просьбе ей изуродовали лицо. — Ты приревновала меня? — спросил с надеждой в голосе. — Да. Я не хочу, чтобы ты спал с другими. Мне неприятно делить тебя с кем бы то ни было. Ясмин не в счёт, она была до меня, она моя сестра и твоя жена. Я бы не стала убивать её ни из ревности, ни по какой-либо другой причине. — Скажи правду сейчас, не лги. Может быть, она угрожала тебе, может это случилось в порыве, в гневе? — Нет! Не выводи меня! Говорю же — я не убивала и точка! — Кёсем потеряла терпение и ударила ладонью по деревянной столешнице, застеленной белоснежной скатертью, хотя сама всё ещё сомневалась в словах Кеманкеша о той девушке. — Тогда почему это ожерелье оказалось на месте пожара? — ткнул пальцем в закопчённые камни и оплавившееся золото. — Не знаю. Я даже не заметила, что оно исчезло! — Я всё выясню, клянусь. Если это несчастный случай — одно, но если Ясмин убили… — Если её убили, я первая задушу негодяя, посмевшего погубить мою сестру. Ты думаешь, я совсем бесчувственная? Думаешь, у меня нет ничего святого? У меня просто всё внутри, спрятано за семью замками. Потому что выпустить на свободу все свои страхи, все чувства — это признаться в своей слабости, беспомощности. До сегодняшнего дня никто не видел меня такой. Лишь ты, приставив нож к сердцу, приоткрыл эту дверь. Но она снова захлопнулась. Не питай иллюзий. Если я не нужна тебе такой, просто уйди сейчас и никогда больше не возвращайся! — отвернулась, подняв голову к потолку. Слышать такую многословную эмоциональную тираду от Кёсем Султан Кеманкешу приходилось не часто. — Мне нужно отнять ноги и память, чтобы я забыл дорогу в это имение в ноябре и июне… Я скорее убью себя, убью тебя, нас обоих, чем смогу разлюбить, забыть, бросить. Ты ведь знаешь это лучше меня. — Каково это — любить того, кто не может в полной мере тебе ответить взаимностью? — Прекрасно и ужасно одновременно. Легче сказать, за что ты любишь человека, чем перечислить, вопреки чему ты это делаешь. Настоящая любовь — это всегда жертва. Всегда. Ты жертвуешь своими интересами, своим удобством, своим счастьем, своими убеждениями, своим покоем — всем, потому что покой, счастье и интересы любимого превыше твоих собственных. — Ещё раз убеждаюсь, что мне такое не дано. Я в первую очередь думаю о себе, о том, что делает меня счастливой: о власти, о могуществе, о государстве, о детях… Твоя любовь дарит мне покой, уверенность, физическое удовольствие, я принимаю её с радостью и не хочу потерять, но на жертвы не готова, не согласна. — Для меня и этого достаточно. Я ничего не прошу и на всё пойду, чтобы быть рядом, чтобы хотя бы изредка прикасаться к тебе. Ты ведь была христианкой и знаешь, что христиане верят в легенду о пророке Исе, почитаемом и нами, мусульманами. Считают, будто бы он умер за грехи других, а перед этим нёс на высокую гору тяжёлый крест, на котором и был распят. Ты — мой крест, а моя любовь к тебе — терновый венец, своими острыми шипами врезающийся в измученную плоть. Даже если в конце пути меня ждёт смерть, я всё равно буду нести своё распятье. — Я не хочу, чтобы ты умер за мои грехи, как Иса в христианской легенде, — кажется, Кёсем впервые так ясно поняла Кеманкеша и даже проявила сочувствие. Хотя она давно приняла ислам и отреклась от прежней веры, сравнение было очень чётким и доходчивым. — Это не от меня зависит. И даже не от тебя, как оказалось. Но ты можешь сделать так, чтобы мои раны от шипов не болели. Если поверишь мне, — накрыл своей ладонью её ладонь. — Поверю до конца, когда ты раскроешь тайну смерти Ясмин. Признаться, я ведь тоже на тебя подумала. Решила, что она открылась тебе или ты узнал об уродстве той девушки и осерчал… Они были знакомы почти всю жизнь, но в первый раз поговорили искренне, напрямую. Хоть эти излияния и не открыли ничего нового друг о друге, они многое узнали сами о себе и более того, произнесли это вслух.

***

Ноябрьское утро выдалось тёплым и солнечным. Кёсем и Кеманкеш впервые за долгие годы решили разделить нечто большее, чем просто постель — вышли вместе на прогулку. Что-то изменилось в их непростых отношениях всего лишь за сутки. Почти дойдя до крайней точки, они сумели остановиться перед пропастью, в которой их ждала смерть. Он стыдился своей грубости накануне, оттого боялся даже прикоснуться к ней. — Когда вернётся Хаджи? — поинтересовался. — Через три дня. От скуки он завёл себе даму сердца в ближайшей деревне и теперь пропадает там. — Неожиданно. Три дня — это много, — произнёс с удовлетворением, понимая, что впереди достаточно времени, чтобы загладить вчерашний день. — Теперь, когда Ясмин нет, а Нехир живёт во дворце, у тебя больше свободы. Я не могу сильно рисковать, но хорошо всё предусмотрев, мы можем встречаться чаще, — предложила Султанша. — Избавься от лишней прислуги в своём доме. Нам не нужны лишние глаза и уши. — Прости меня… После всего, что было, я сотворил из тебя чудовище. — Чудовище, которое продолжал любить? — ухмыльнулась. — Я считаю, что лучше приятно удивиться, чем представлять мир идеальным, а потом горько разочароваться. Это ошибка многих, но ты не такой. Они остановились под сенью старого дуба, практически утратившего всю свою листву и длинными корявыми ветками обнимавшего облака и ошмётки голубого неба, спрятавшиеся за ними. Кеманкеш вспомнил, как когда-то давно в Албании, провожая домой Анастасию, они останавливались почти под таким же. Тогда губы сводило от нестерпимого желания поцеловать её, а пальцы млели от жажды обнять. Теперь он мог себе это позволить, но почему-то медлил. — Мне нужна будет твоя помощь с Мурадом… - слова оборвались на полуслове, когда женское тело оказалось припёртым к мощному шершавому стволу с растрескавшейся от времени корой. Крепкие руки очертили талию и упёрлись ладонями о дерево. Кёсем оказалась в ловушке, однако поцелуя не последовало. Его губы были совсем рядом, описывая причудливые томительные фигуры в воздухе, но не касались её. Она ощущала кожей его горячее дыхание, мгновенно вызывающее лихорадочный озноб во всех уголках её существа от кончиков волос до краёв ногтей. Это то, что не обязательно должно было иметь продолжение и закончиться чем-то большим. Их поцелуй без прикосновений был самодостаточным сам по себе. В этот момент двое были настолько погружены друг в друга, что не заметили девушку с вьющимися белокурыми волосами, наблюдавшую за ними со стороны.

***

По возвращению в Стамбул Кеманкеш сразу же отправился в ту таверну, на которую указала Кёсем. Девушка по имени Лейла там действительно работала уже долгое время, но по словам завсегдатаев, после нападения на улице получила увечье и вынуждена была сразу же уехать в неизвестном направлении. Там же удалось выяснить, что у неё была мать-кухарка, работавшая у одной очень знатной семьи города. Не составило труда сложить одно с другим и в тот же вечер Великий Визирь с пристрастием допросил свою работницу. — Ой, господин! Ваша покойная супруга так просила об одной услуге, обещала заплатить хорошие деньги, что я не смогла отказать и отправила её к Лейле. — Где сейчас твоя дочь? — Уехала на север. Обещала сообщить, как устроится. Оставила мне кучу денег, с собой звала, но я не поехала. — Как получишь от неё письмо, сразу же сообщи. Всё сходилось. Ясмин знала о них с Кёсем и таким незатейливым способом хотела их поссорить, а может и просто отомстить. «Ох, птичка моя, что же ты наделала? Я бы покаялся, ушёл, а ты могла жить и жить», — чувство вины за ещё одну загубленную жизнь не покидало.

***

Темноволосый шехзаде принёс своей молодой супруге спелые гранаты, сорванные в дворцовом саду. Пока никто не видел, Касым спрятал их за пазухой своего кафтана, а потом завернул в чёрный плащ и незаметно вынес. — Хазиран, смотри, что у меня есть для тебя! — крикнул с порога, как только вошёл в их небольшой дом. Она не ответила. — Хазиран! — пошёл искать по всем комнатам, открывая каждую дверь. Девушка оказалась в небольшом хамаме, склонившись над небольшой металлической ёмкостью, используемой для мытья. — Аллах! Что с тобой? — Прости! Я не знаю, как это случилось! Я всё делала, как сказали Кеманкеш и повитуха, но… — Что?! — Я беременна. Точнее, была беременна, — Хазиран сжимала в пальцах небольшую бутылочку из полупрозрачного стекла. Она была пуста.

***

Валиде Султан была в бешенстве. Рассекая воздух, она пересекла весь гарем и в приказном тоне велела впустить её в покои своей младшей дочери. Атике сидела на диване, бесцельно глядя куда-то вдаль. — Что случилось, Валиде, что вы лично пожаловали ко мне? С каких пор вспомнили, что у вас есть дочь? — Зачем ты брала моё колье с изумрудами, отвечай! — Вы же сами разрешили мне пользоваться своими украшениями! Оно очень красивое, вот я и решила… — Где ты его оставила? Почему не вернула в мою сокровищницу? — Я положила колье на место в тот же вечер. Просто никто не видел. Как брала видели, а как положила — нет. — Что за бред ты несёшь? Его там нет! — Значит кто-то другой взял после меня! Откуда мне знать? Что за допрос, что за недоверие? А может быть, оно вам так дорого, потому что это подарок вашего любовника? — выпалила в порыве чувств. — Ты потеряла связь с действительностью, говоришь глупости и творишь, что тебе вздумается! — Кёсем стало трудно дышать от волнения. «Откуда Атике может знать про Кеманкеша и колье, если не от Ясмин? Они встречались, поссорились и тогда… Нужно что-то делать!». Султанша ничего не сказала, чтобы не обсуждать с дочерью свои отношения с Великим Визирем. Недолго думая, отправилась сразу же к Мураду. Нужно было действовать на опережение. — Сынок, нужно поговорить о твоей сестре Атике. Не пора ли снова выдать её замуж? Я собираюсь заняться поисками жениха и хочу, чтобы она, как и старшие сёстры, стала женой кого-либо из бейлербеев ключевых провинций Империи. Это усилит нашу власть, убережёт от предателей. — Весьма кстати вы подняли этот вопрос, Валиде. Атике была у меня пару дней назад и кое в чём призналась. Она сама выбрала себе партию, лучшую из всех возможных. Нужно только выдержать рамки приличия и дождаться окончания траура. — Не понимаю, о ком речь? — О Кеманкеше, Валиде. О Кеманкеше…