Величайшие из Османов

            Это была долгая операция. Хотя операцией это было назвать трудно — маленькому Джихангиру растягивали спину на установке, годящейся для пыток. Но бессонные ночи и слёзы матери того стоили. Младенец лежал на кроватке и весело улыбался собравшейся семье.       Абдулле было больно смотреть на страдания Джихангира, да и на мать со отцом. Никто не заслуживает подобных мук. Но сейчас шестнадцатый век от рождения Христа, и другого пути нет.       — Какой же он миленький! Джихангир, смотри, мы здесь! — детским голосом заворковала Михримах.       Абдуллу всегда умиляли его братья и сестра, и, смотря на Джихангира, он непроизвольно улыбался. Было время, когда он старался отгородится от них, но он не смог. Трудно устоять, видя то детское счастье, ту картинку домашнего спокойствия и уюта. Нет, Абдулла решил, что, однажды умерев, он проживёт полную жизнь. И сейчас, стоя у колыбели младшего брата, он опять доказал, что не ошибся.       «Не чувствовать — не жить. Пускай и чувствовать горе, ведь вслед за ним рано или поздно будет радость», — так рассуждал Абдулла.       — Баязид, подвинься!       — Уйди!       Ругань младших быстро вывели Абдуллу из размышлений.       — Селим, Баязид, перестаньте. Ваш брат ещё не окреп, дайте ему отдохнуть, — отчитала Хюррем сыновей. — Эсма, отведи детей в покои.       — А Джихангир останется здесь?       — Йозеф-эфенди сказал, что пока он полностью не оправится, он будет спать здесь, — ответила Хюррем, а затем обратилась к старшим, — Мехмед, Михримах, Абдулла, идите с детьми. Я пока останусь с Джихангиром.       Идя в покои, Абдулла представить не мог, насколько страшными окажутся последующие дни.       

***

      На кухне стояли две девушки, а рядом готовила женщина лет сорока пяти. Кухарка была пухлой и внешне суровой, но все те, кто жили в этом особняке в Трабзоне, знали, какая она добрая внутри. И сейчас Арам и Ольга ели рахат-лукум, запивая его шербетом.       Девушки отчасти из-за этого так сильно и сдружились — обе любили вставать чуть раньше и идти на кухню, где каждое утро готовили что-нибудь вкусное. Так они начали перекидываться парой фраз, затем, узнав друг друга ближе, стали друзьями. Арам дорожила этой дружбой — Ольга и шутить любила, и в целом ей можно было довериться.       Кто-то из слуг уже сходил на базар, где купил все к завтраку. Запахи свежих фруктов, собранных недалеко от города на живописных склонах гор, сводили с ума, а кухарка, Саадет, готовила куриное мясо в дивном соусе со специями.       — Арам, не думаю, что та твоя неопределенность с Давудом хорошо на тебе скажется. Он же господский сын, как-никак.       Давуд, как и его отец, Салих-эфенди, был торговцем. Юноша двадцати лет со смуглой кожей, черными волосами и щетиной на щеках, уже один раз ездил в другие города с миссиями. Продавая рабов, он покупал на вырученные деньги шёлка в Бурсе, ковры в Исфахане и пряности в Ормузе. С пятнадцати лет он путешествовал, и Арам видела его не так часто, но когда он заезжал, то непременно с ней общался. Со временем он начал проявлять к ней все больший интерес. Стихи и подарки радовали Арам, но рано или поздно это может стать проблемой.       — Знаю, но поверь, я держу все под контролем, — начала Арам. — Знаешь, с другой стороны его подарки очень хороши…       Это действительно было так. Ткани и драгоценные украшения, такое как серебряное кольцо с афганским лазуритом, которое Давуд подарил на пятнадцатилетие Арам, очень нравились ей.       — Арам, я вообще не знаю, почему в тебя влюбляются все, — спрашивала Ольга. — Встретила кого-нибудь, три раза ему моргнула, два раза улыбнулась, один раз посмеялась и всё. Юноша готов обратиться к Захре-ханым, дабы выкупить тебя.       — Не преувеличивай, — отмахнулась от замечания Арам, — так было только один раз с тем сыном торговца из Эрзурума. И тогда его скорее впечатлило то, с какой лёгкостью я потратила девять сотен на два куска шёлка. Видете ли, не каждая может тратить столь большие деньги на одежду.       — Ох, и славно, что госпожа не продала тебя ему, — вклинилась в разговор Саадет, — я-то понимала, что за те ничтожные две тысячи она тебя не отдаст, но всё же. Да и Ольга права. Опасная игра — от господского сына подарки и стихи получать. Шайтан один знает, что у него на уме. Вдруг что случится. Ты главное будь осторожна.       — Саадет-ханым, ну не глупая я. Ни мое девичество, ни даже короткий поцелуй в щеку он от меня не получит, — заверила кухарку Арам, — я ведь простая рабыня. Какие мать с отцом согласятся выдать сына за рабыню, которую сами и воспитали. Нет, они так точно не поступят. Я должна принести деньги, целых десять тысяч акче, не менее.       — Вот! Так правильно будет, — с некой гордостью за девушку сказала Саадет.       — Десять тысяч… Кто же заплатит столько за рабыню? — задала вопрос Ольга.       — Ну, таких людей достаточно. Паша Египта, бейлербей Румелии или Анатолии, — начала перечислять Арам, — да хоть бей из того же Эрзурума! Или кто-нибудь из столицы. Возможно, что в гарем правящего султана отдадут.       — С последним не уверена. Там вот уже которое десятилетие царствует Хюррем-султан, — вспомнила рассказы купцов из столицы Ольга.       — Да! Помните, что было, когда наш сосед, Ибрагим-эфенди, пускай Рай будет ему обителью, продал двух славянских рабынь местному бею, а тот отдал их султану, — поддержала Ольгу Саадет, — какие красавицы были! А повелитель одну отдал валиде-султан, царствие ей небесное, вторую замуж выдал. А все потому, что одно лишь присутствие этих рабынь делает Хасеки-султан несчастной.       — Ничего страшного. Повезёт, и буду в Каире помогать мужу деньги в Город присылать, — обрисовала перспективу Арам.       — Какие мечты! — сузив глаза, воскликнула Саадет, — может уже сейчас к вам на вы обращаться, а, Арам-ханым? Марш с кухни! Сейчас все уже будет готово. Ждите в завтрак в столовой.

***

      У Хюррем за последнии дни на глазах залегли тени, а сама она выглядила крайне уставшей из-за страха сначала за сына, а теперь за мужа.       «О Аллах, за что?! — взмолилась она, — ты обрёк моего сына на вечные муки, а теперь готов забрать Сулеймана! Почему? Они ни в чём не виноваты…».       Горе всегда её преследовало, а смерть неусыпно наблюдала за теми, кем она дорожила. Мама, папа, сестрёнка, Лука… Аллах их отнял у неё, как едва не отнял маленького Абдуллу. Когда ему исполнилось пять лет, он сильно заболел, и только умение лекарей спасло от худшего. И теперь Джихангир… Её младший сын, рождённый в полноценном браке, оказался от рождения больным. Боль и чувство вины снедало Хюррем. Ведь не случайно он родился горбатым, есть же причина этому?       «Нет времени для оплакивания своей жизни, — грубо отдёрнула она саму себя, — важна лишь жизнь. Детей, Сулеймана, твоя».       Перестав молиться, она направилась к себе в покои, надеясь никого не встретить. Она знает, что может опять не сдержаться, если эти рабыни начнут делить то, чего они никогда не получат. Власть, сила, о чём же там ещё рассуждала Эфсун?       «Как же она глупа, если увидела у меня только это», — с усмешкой подумала Хюррем.       Обычно никто не обращает внимание то, что она считала в себе главной чертой — верность. Мужу, падишаху и себе. Она всегда различала Сулеймана-султана и Сулеймана-мужа. Первый — великий человек, но чьи правила порой можно нарушить. Брак и свобода — вот то, что она получила, переступив через законы. Но верность Сулейману-мужу была безоговорочна. Изменить ему, сделать больно по-иному для Хюррем казалось самым страшным. Она бы так никогда не поступила. Ибо она всегда была верна себе. Эта та черта, которой обладали лишь наиболее сильные духом. Валиде-султан, Сулейман и даже Махидевран.       Мысль о полследней её разозлило. Но Хюррем отдавала ей должное — она была сильна духом и, несмотря ни на что, продолжала борьбу. Не то чтобы у неё был выбор, ведь сдаться означает смерть. Особо умной назвать Махидевран для Хюррем было трудно, но когда-то она сама совершала ошибки, которые могли стоить ей и её детям жизни. Но вот и отличие было — Хюррем быстро училась на своих ошибках, а Махидевран — нет.       Размышления прервались, когда Хюррем оказалась напротив дверей в свои покои.       «Что я скажу детям? — с некоторым ужасом подумала она, — что их отец просто болен или… Нет. Сулейман просто болен, а всякая болезнь имеет своё лечение. И когда оно найдётся, то он выздоровеет и все будет как раньше»       Войдя в комнату, Хюррем увидела своих детей. Мехмед и Абдулла играли в шахматы, а Михримах с Селимом и Баязидом смотрели. Ну как смотрели. Михримах комментировала каждый шаг братьев. Но тут трудно её винить — она не уступала братьям в умении играть в шахматы. Служанки говорили, что это «не женская игра», но Хюррем считала иначе.       Один из её сыновей унаследует государство, его братья будут ему помогать править, но Михримах… Она получит то, что имеет сама Хюррем. Власть. Над правяшим султаном, над его окружением. Она, как и сама Хюррем, будет слегка направлять своего брать-падишаха и оберегать семью от того раздора, который может наступить. Поэтому в свою дочь она вкладывала те черты, которые она считала необходимыми для этой роли. Но также нужен ум, который на дороге не валяется, которому надо учиться. Поэтому Хюррем никогда не была против этой игры, а порой сама в неё играла.       — Мама! — вставая, воскликнул Баязид.       Оба её младших ребёнка подбежали к ней, обняв за ноги, из-за чего она непроизвольно улыбнулась.       — Дети, подойдите все сюда, — позвала она старших, — боюсь, что из-за переживаний за Джихангира повелитель заболел…       — Папа тоже теперь болен? — удивлённо перебил Хюррем Баязид, — мам, можно к нему.       — Нет. Послушайте. Падишах болен, и теперь мы все должны быть осторожны. Судьба сурова к нам, но не унывайте. Я уверена, что с повелителем все будет хорошо. Так что не волнуйтесь.       Бросив взгляд на окно, она заметила, что уже начало темнеть.       — Дети, давайте сегодня вместе поспим?       

***

      Абдулла шагал по росистой траве в густом тумане. В лицо ему дул свежий морской ветер с привкусом соли. Рядом не было ни души, и, идя вперёд, Абдулла начинал все сильнее слышать звук прибоя, из-за чего хотелось с шага перейти на бег — лишь бы вырваться из плотной туманной завесы.       Сначала он увидел деревья и пролегающую рядом мощённую тропу. В этот момент шум волн казался очень сильным, будто, сделав ещё пару шагов, упадёшь в воду. Перебежав дорогу, Абдулла уткнулся в невысокий гранитный парапет.       «Набережная», — догадался Абдулла.       Прикрыв глаза, от которых было мало проку в таком тумане, он сконцентрировался на умиротворяющем звуке ударов волн об берег. Запах моря очаровывал, а ветер весело теребил каштановые волосы Абдуллы. Здесь было так спокойно, так хорошо! Пускай это лишь сон, прекрасное наваждение.       «Я не хочу, чтобы он прекращался», — с грустью подумал Абдулла.       Ещё несколько вдохов, ещё пару раз услышать прибой, ибо вот он — рай! Ложный, но такой чистый и свежий. С этим не сравнится духота Топкапы и тот страх, что окружает дом Абдуллы.       И неожиданно он почувствовал тепло на своём лице. Открыв глаза, Абдулла увидел восходящее Солнце, что осветило округу. Он правильно предположил, что он на набережной, рядом с которой разбит парк. Чем выше поднималось светило, тем быстрее развеивался туман, и Абдулла увидел, что напротив него в дали раскинулась земля. Он сердцем знал, что это — Константинополь, прекраснейший из городов. Там, где туман ещё не рассеялся, находится Топкапы, а чуть дальше — минареты и купол Айя-Софии.       Но затем, когда уже окончательно развеялся туман, Абдулла увидел нечто другое. За Топкапы находилось две большие мечети, но, приглядевшись, он рассмотрел, что у Айя-Софии более не было пристроек, а вторая мечеть была чуть больше и имела все шесть минаретов.       «Святотатство», — с неким безразличием подумал Абдулла.       Они обе имели похожие купола, и в целом вторая мечеть, как собственно и половина столичных мечетей, во многом походила на Айю-Софию.       Вглядываясь в город, Абдулла подмечал различия между реальным Стамбулом и тем, который он сейчас видит. В нём не было руин тех остатков Большого дворца, которые порой можно увидеть с моря.       Абдулла рассматривал город, который будто приближался к нему.       «Нет… город не может…» — только успел про себя он сказать прежде чем понять, что сейчас он видит город с высоты, почти как птица.       «Это так завораживает! Мечта… Вот она. Город, светоч цивилизации, который будет восхваляться поэтами, образец культуры, прекрасный во всём», — глядя на раскинувшийся внизу истинный мегаполис, сказал Абдулла.       То, что он видел, разительно отличалось от того Стамбула, в котором он жил. На месте руин Ипподрома стояла обширная, мощенная площадь с фонтаном и тысячелетними обелисками, а рядом стояло массивное здание из белого мрамора и порфиры и с куполом наподобие римского Пантеона, с портиком и двумя крыльями, которые, закругляясь, образовывали небольшую полукруглую площадь с двухуровневым фонтаном в центре. Крылья со стороны площади имели вид арочной галереи, которая занимала первый этаж, а крыша здания была покрыта коричневой черепицей.       «Место, достойное стать центром мира»       Чуть поодаль, почти на берегу Мраморного моря, где должны находиться руины, расположился отреставрированный и сильно расширенный Буколеон, который теперь имел два аккуратных внутренних дворика с садами и галереями, а со стороны моря появились несколько балконов. Правда, к нему по воде уже было труднее попасть — место, где он прилегал к морю, было засыпано, из-за чего образовалась красивая набережная.       «Дворец, заслуживающий быть домом для величайших правителей»       Рассматривая город со стороны Золотого Рога, Абдулла увидел сады и парки, раскинутые в городе. Их было несколько, и они были разных размеров, но самым красивым Абдулле показались сады в месте, где речушки Алибей и Кягытхане впадают в залив. Берега рек были одеты мрамором, а сам сад воистину восхищал своей красотой. Рядом располагались, по-видимому, загородные особняки столичной аристократии.       «Эдемский сад, который будет любимым местом отдыха для жителей столь славного города»       Абдулле так нравился этот город, что он захотел запомнить все его детали, заглянуть в каждую улочку, лишь бы в будущем построить нечто подобное.       Но, увы, отдалённый плач и чувство страха вывели его из сна. Абдулле вновь надо вернуться в страшную реальность.

***

      Дворец Ибрагима-паши всегда казался Абдулле красивым местом. Аккуратный сад со статуями и беседкой умиротворял, а в самом доме царила добрая, семейная атмосфера.       Но не сейчас.       Страх окутал собой обитателей этого мирного места. Хатидже и Ибрагим-паша боятся за жизнь повелителя. Абдулла это прекрасно понимал, ибо видел этот страх в их глазах, словах и движениях. Он чувствовал его, потому что с самого рождения он его преследовал.       «Я знаю будущее, но дети… Они будут всю жизнь бояться, — размышлял Абдулла, — они запомнят этот день, эти страшные часы. Я могу лишь поддерживать илюзию безопасности. В общем, сейчас это моя задача».       Встав с тахты, он направился в сторону Баязида и Селима. Они сидели на ковре с игрушками, на которые кидали безучастные взгляды. Мехмед и Михримах, увидев это, также решили не оставаться в стороне, несмотря на то, что из-за бессонной ночи они выглядели помятыми.       — Селим, Баязид. Всё хорошо? — глупый вопрос, но Абдулла всё же решил его задать, избрав тактику уверенности в себе и в своей вере в то, что с отцом всё будет хорошо.       — Когда мама приедет? — жалобно спросил Баязид.       — Я уверен, что скоро. И с хорошими новостями.       — Правда? — в унисон удивились младшие.       Мехмед и Михримах стояли и наблюдали за этим разговором невмешиваясь. Не потому что они имели схожее с Абдуллой мнение, а так как в ином случае их мысли могут огорчить или напугать Селима или Баязида. Так думал Абдулла, смотря за их реакцией на его слова.       — А разве может быть иначе? Я не вижу для этого никаких причин, — заверил он окружающих.       В этот момент на улице послышался стук копыт. Все дети в ожидании затихли, и даже у Абдуллы были заметны следы волнения.       В зал зашла Хюррем-султан, и, увидя детей, она быстрым шагом направилась к ним. Она присела и широко раскинула руки, стремясь обнять их всех.       — Мама, что с папой? — спросил Баязид. Остальные дети также посмотрели на Хюррем в ожидании ответа.       — С ним всё будет хорошо, — заверила она.       Так они и сидели, пока служанка не сказала, что ужин готов. Абдулла есть не хотел от слова совсем. Но чтобы поддержать моральный дух младших, да и мамы тоже, он всё-таки постарался хоть что-нибудь в себя впихнуть.       На улице окончательно стемнело, от чего страх только увеличивался, несмотря на присутствие матери. Казалось, будто напряжение, висящие в воздухе, настолько сгустилось и стало осязаемым, что его можно резать ножом. Абдулла спать не отправлялся, но и заниматься чем-нибудь заставить себя не мог. Книга, которую он читал, лежала открытой на тахте, а сам Абдулла последний час смотрел в окно, ожидая хоть чего-то.       И чудо случилось.       Было очень темно, но он всё же он смог разглядеть Нигяр-калфу, которая вышла из экипажа. Следущие минуты длились словно часы. Вот Нигяр заходит во дворец, проходит коридор и направляется в зал, где все сидят. Поклонившись, она с улыбкой воскликнула:       — Госпожа, благая весть! Повелителю лучше — он открыл глаза!       С души Абдуллы будто камень свалился. Неожиданно он почувствовал спокойствие, хотя это не то, чего ждут в такие моменты. Но к ниму сейчас вернулась одна важная мысль:       «А я всё же знаю будущее».