Величайшие из Османов

      Сулейман вернулся с похода. После зноя Багдада и Тебриза, он наконец почувствовал прохладу моря. Здесь, в его родном Трабзоне, так спокойно. Грохот орудий и шум сабель остался далеко на востоке, где он проиграл. Тахмасп и его войска одержали невероятную победу, перечеркнув все достижения Сулеймана. Ему пришлось сдать Месопотамию и Тебриз, дабы основные войска смогли выйти в Анатолию.       Сам Сулейман захотел посетить Трабзон. Рядом с ним шёл Ибрагим. В поражении есть и его вина. И Искендера-челеби. Но наказание понёс только последний, из-за чего Сулеймана терзала совесть. Ведь только дружба султана оберегает Ибрагима. Холодный расчёт и справедливость повелителя вступили в бой с тёплыми воспоминаниями Мухибби. Больно то, что из-за этого противостояния страдают люди. Солдаты, исполняющие долг перед падишахом, сановники, служащие султану, семья.       Сулейман не был ни глупцом, ни слепым. Он видел вражду, что зародилась в центре его семьи. Сам он никогда с этим не сталкивался — все его братья умерли в молодом возрасте, а он остался единственным наследником. Он понимал причины вражды Махидевран и Хюррем, ибо сам является этой причиной. Но всё, что касается взаимоотношений с сёстрами, стало для него тёмным лесом. Он казнил предателя, Ферхата-пашу, но его сестра обезумела от боли потери супруга. И теперь на месте Ферхата оказался Ибрагим.       На берегу моря сегодня никого не было, только рыбацкие лодки, что изредка приставали к суше. Шум волн и легкий бриз успокаивали, давая забыть о страхах. Лучшее место для размышлений.       Семья… Как много для него это значит.       «Жена, дети… много детей. Это то, о чём я мечтал. И я же всё испортил», — корил себя Сулейман.       С детства он не знал братьев. У него остались только четыре прекрасные сестры — и одна из них его уже ненавидит. Когда-то он обещал себе, что не станет таким же, как его отец, как грозный султан Селим. Но увы, всё чаще он находил в себе его черты.       «Я принёс окружающим столько боли… Хюррем… она этого не заслужила. Она подарила мне большую семью. Шестерых детей! Пять удалых сыновей и одну красавицу-дочку, пред которой меркнет свет Луны и Солнца», — при мысли о детях Сулейман улыбнулся.       Его сыновья, наследники. Далеко в прошлом, когда он ещё не встретил Махидевран, Фюлане умерла в родильных муках, подарив ему первенца — Махмуда. После он встретил милую Гюльфем, ставшая добрым другом семьи. Увы, только другом и ничем большим. Её сын, Мурад, умер вместе с Махмудом ещё в Манисе. И тогда он встретил её, Махидевран. Она была прекрасна… Он её любил за это. Но и всё. В остальном они слишком сильно отличались. И всё же у них есть одна общая любовь — любовь к сыну. Мустафа уже вырос, став мужчиной, которому в пору управлять державой. Он хорошо образован, умел располагать к себе. И его любили янычары. Но Сулейман не обманывался — они его любят, так как он старший сын. Они его почти не знают, но войско, да и жители империи, хоть раз слышали о жене падишаха. И то, что они о ней слышали, им не нравится. Потому и стоят горой за молодого Мустафу.       Отчасти, он ревновал янычар. До его восшествия на престол, они никогда его не любили. Но сразу полюбили Мустафу. Неприятно и несправедливо.       «Но он мой сын. Я не имею права за это на него злиться», — справедливо отмечал про себя Сулейман.       При мысли о своей злобе он сразу вспомнил Хюррем. Его роза, его Стамбул и Эдирне, Дамаск и Каир. Её красота ни с чем не сравниться. Её смех подобен райским звукам, что мгновенно вызывают счастье. Ради неё он преступил через традиции. Но он понимал — Хюррем заслужила это. Законная жена, хасеки-султан… В её глазах целый мир, но из-за него самого этот мир стал жестоким и холодным. Сколько раз он приносил ей несчастья? Больше, чем необходимо. И всё это несмотря на тех прекрасных детей, что она ему подарила.       «Мехмед… Его доброе сердце сильнее, чем у многих ветеранов-янычар. Храбрый, верный, но порой наивный. Михримах этим иногда пользовалась, — с улыбкой вспомнил Сулейман, — но в этом нет её вины. Она заслуживает, чтобы небесные вершины склонились пред её красотой и умом. Однажды, она обыграла каждого из братьев, кроме Абдуллы. Мой второй сын от Хюррем. Ему едва исполнилось двенадцать, когда уезжал в этот Шайтаном проклятый на поражение поход. Но его ум… Порой кажется, что ему далеко за тридцать, что он уже давно окончил своё образование, но несмотря на это, продолжает жадно впитывать знания. Усердный, справедливый и порой слишком добр к людям. Особенно в вопросах рабства. Этому его никто не учил, но он считает саму мысль личной зависимости от другого человека неправильной, — Сулейман нахмурился от подобных дум. — Селим. Он так похож на Хюррем внешне. Хотя внутри он не схож ни со мной, ни с ней. Он спокоен и добр, но не как Мехмед. Скорее его спокойствие — это лень. А к Баязиду он вовсе жесток, хотя тут оба хороши. Чуть не подрались прям перед моим отъездом! Ну что я сделал ни так? Аллах даровал мне две противоположности: ленивого и тихого Селима и горячего на руку Баязида. Им только по десять-одиннадцать лет, а уже так ярко выражены черты. О, Аллах, помилуй мою семьи и убереги от несчастий, что могут принести они! Ибо нет на мне иных грехов, кроме тех, за которые ты возложил гору на плечи Джихангира. Мой маленький мальчик, повелитель вселенной, он не заслуживал подобного!»       Сулейман взял гальку и, вложив в руку всю ярость от несправедливости, швырнул её в море. Это помогло успокоиться.       «Аллах, ты всемогущ. Прошу, помоги мне справиться со своим долгом перед империей и семьей. Защити их от бед, даже если я — их источник».       

***

      Мустафа рассматривал трон отца. Это довольно роскошное сидение, сделанное из ценных пород древесины и украшенное золотом и серебром. Но не это делало его столь желанным. Тот, кто восседает на этом троне, правит миром на трёх континентах.       — Символическая ценность этой тахты превышает реальное, не так ли? — раздался позади Мустафы голос.       Он развернулся и увидел Абдуллу. Тот был одет в повседневный шёлковый кафтан, что удивило Мустафу.       — Братишка. — Мустафа с приветливой улыбкой обнял Абдуллу. — Когда ты успел приехать? Вы же ещё минимум час быть в дороге.       — Мой Буцефал очень быстрый, — задорно ответил Абдулла, — Рустем-ага хорошо разбирается в лошадях. Этот гнедой скакун ахалтекинской породы даже твоего араба обгонит!       Мустафа засмеялся, а смех Абдуллы вторил ему. Арабская лошадь Мустафы считалась очень быстрой, да и он сам являлся неплохим всадником.       — Только не говори, что устраивал скачки в городе, — Мустафа сказал с осуждением.       — Нет, только до Едикуле. Потом я, естественно, тихо-мирно отправился в Топкапы. Но зато раньше всех, что удивило даже тебя! Думаю, цель достигнута, — всё так же энергично говорил Абдулла.       Он поправил прядь волос. Мустафа так и не привык к тому, как быстро младшие растут. Вот Мехмед уже взрослый мужчина, а тринадцатилетний Абдулла ниже Мустафы всего на полголовы и в целом выглядел и вёл себя, будто он на два-три года старше. У него, в отличии от остальных братьев, волосы средней длины, а по цвету они схожи с цветом волос Баязида.       — В крепости мне сказали, что тебе пришли новости от отца. Это правда? — луково спросил Абдулла.       Хмыкнув, Мустафа ответил:       — Об этом знает уже весь город?       — С чего ты взял, что каждый житель Стамбула знает? — полюбопытствовал Абдулла.       — В Едикуле узнают о новостях только когда эти самые новости отправляют храниться в архив при крепости, — фыркнул Мустафа, — до этого, я боюсь, они остаются в неведении. А так… Повелитель возвращается.       Абдулла глубоко вздохнул. Мустафа рассказывал обо всём происходящем в походе, и поэтому ему было известно о поражениях османских войск.       — Ну, надеюсь, что мы не потеряли саму армию. Уверен, что потом мы сможем победить Сефевидов, — сказал Абдулла, — что мы утратили в итоге?       Мустафа рассказал о последних передвижениях султана. «Основной проблемой стала потеря контроля над Багдадом», — анализировал Мустафа. Его разговор с Абдуллой продолжался до того момента, пока в дверь не постучали. Переглянувшись с братом, Мустафа разрешил войти.       — Шехзаде Хазретлери, для вас есть послание, — войдя в покои, произнёс евнух.       Старший шехзаде внимательно вчитывался в слова письма, не обращая на Абдуллу, который с интересом поглядывал в сторону Мустафы. Письмо, написанное Фатьмой-хатун, содержало в себе признания в любви и надежду на встречу сегодня вечером. Сам Мустафа в последние дни редко кого принимал, подготавливаясь к приезду отца.       — Что-то серьёзное? — поинтересовался Абдулла.       — Нет, — сказал Мустафа — он понимал, что Фатьму мало кто любит.       — Что-то личное? — поднял бровь Абдулла.       — Да, — ответил Мустафа.       — Что же, оставлю тебя наедине с доказательством любви от несостоявшейся убийцы моей матери, — с кривой усмешкой на лице съязвил Абдулла.       Младший брат слегка наклонил голову и направился к дверям. На полпути его остановил голос Мустафы:       — Шехзаде Абдулла Хазретлери! — с напускным гневом произнёс Мустафа, — я не желаю более слышать осуждение в сторону моих наложниц. Если Фатьма-хатун в чём-то и провинилась, то знай: за свои проступки она давно ответила.       Абдулла развернулся и посмотрел на брата, сощурив глаза. Затем на его лице появилась ухмылка.       — Прошу прощения. Отчасти она всё ещё исполняет наказание — ведь ей приходится жить здесь в постоянном страхе, да и с пониманием того, что ты её не любишь, — продолжал язвить Абдулла.       Мустафа привык к острому языку брата. Он надеялся, что это временная черта, свойственная молодым юношам, ещё не постигшим мудрость взрослых. Но в тоже время, колкости Абдуллы вызывали улыбку у окружающих, близко знакомых с ним.       Сейчас же Мустафа предпочёл сдаться. Покачав головой, он сказал:       — Абдулла, ты молод, а потому на многие твои прегрешения не обращают внимания, ибо они безобидны. Но прошу не забывай, что не все будут понимать тебя понимать и прощать, особенно в будущем.       — Прости, если мои слова тебя задели, — подойдя к брату, с искренностью произнёс Абдулла.       Не имея привычки долго злиться по пустякам, Мустафа обнял брата.       — Но я всё равно пойду: у меня скоро уроки будут, — выйдя из объятий, сказал младший шехзаде. Развернувшись, он вышел из покоев.        Мустафа улыбнулся пустоте. Выйдя на балкон, он продолжал ухмыляться, так как помнил, что сегодня у шехзаде Абдуллы нет занятий.       «Ох, братец. Ты достаточно силён, чтобы признать себя неправым и попросить прощения, но вытерпеть свою совесть не можешь, — думал Мустафа, — порой ты открытая книга. Ты любишь окружающую тебя семью, тебе нравится их смешить, но, переходя границу, ты испытываешь угрызения совести, так как ты не хочешь, чтобы твои действия и слова кому бы то ни было навредили».       Подышав свежим воздухом, Мустафа приступил к последним приготовлениям.       

***

       Абдулла тренировался в султанском саду, близ библиотеки Эндеруна. Занимался он искусством боя на матраках с его относительно новыми друзьями.       Шехзаде, достигая определённого возраста, начинают приобщать не только к большему количеству наук, но и к новым знакомствам. Это делают с целью создать у наследников определённый круг общения. Обычно, люди в этом кругу меняются, но ближе к отправке шехзаде в санджаки, наследник уже имеет постоянных спутников. Для тех, кому посчастливилось попасть в окружение наследника, открыты двери в высшие эшелоны власти. Если, конечно, шехзаде становится падишахом. А если нет, то тут уже зависит от личных черт.       Абдулла решил основательно подойти к этому выбору. Он, будучи наследником, часто пересекался с детьми из Эндеруна, потому некоторых знал. Оттуда он выбрал юношу из Албании, который получил имя Азиз. Он, как и все дворцовой школе, попал в Стамбул по системе девширме. Четырнадцатилетний, с светлой кожей и тёмными волосами, Азиз слыл в школе большим любителем наук. Во многих из них он достиг успехов, особенно в юриспруденции и управлении, но уступал в военном искусстве.       «Пусть. Ему не пригодится сабля, потому что его оружием будет перо», — так решил Абдулла. Изначально он не хотел его брать до одного диалога, когда Азиз признался, что считает нынешнюю систему власти слишком расплывчатой и погрязшей в религиозности. Абдулла по достоинству оценил храбрость юноши — не каждый сможет сказать сыну халифа о подобных мыслях. Сойдясь с Азизом во мнениях и стремлениях, Абдулла взял его.       Азиз предпочитал смотреть за тем, как он сражается на матраках, а не участвовать. Ибо в этом он значительно уступал второму другу, Ферхату Исфендияроглу. В отличии от Азиза, он не был рабом ни дня, так как родился в семье турецких аристократов-беев из северной Анатолии. Несмотря на принадлежность к младшей ветви рода свергнутых правителей Джандара, он жил и воспитывался в Константинополе. Отдав предпочтение оружию, он всё же неустанно изучал и военную тактику. Сейчас он учился в столичном медресе, основанное Мехмедом Фатихом на месте Магнаврской школы.       С ним Абдулла познакомился во время посещения медресе. Его привлекло и происхождение Ферхата, так и его амбиции. Аристократы и богачи в империи имели меньше власти, чем рабы султана. Ферхат, относясь к первым, не желал оставаться позади, потому и стремился достичь высот. Понимая свои силы и то, к чему он предрасположен, он отказался от политики в пользу войны. «Верное решение», — посчитал Абдулла.       Абдулла попросил Исхака-челеби, чтобы тот договорился с дворцовой школой и медресе относительно обучения Азиза и Ферхата. Просьба проста — дать этим двоим наилучшее образование. Таким образом, к отправке Абдуллы в санджак у него будет двое талантливых и верных помощников.       Сейчас же Абдулла стремился победить Ферхата. Тот ему ни в чём не уступал, а потому их битва и затянулась, и выбрали выжидающую тактику. Пара несильных атак и резких движений со стороны обоих не могли ничего сделать. Тогда Абдулла решил взять ловкостью, быстро обойдя соперника, что стало его ошибкой — Ферхат предугадал движения и парировал их, после чего Абдулла сдался.       Под аплодисменты Азиза, Ферхат помог подняться Абдулле.       — Вы молодец, шехзаде. Продержались дольше обычного, — прокомментировал Азиз.       Абдулла лишь устало скосил взгляд на него, но всё же кивнул, будто подводя итог.       — Хорошо, что вы стремитесь к лучшим результатам. Плохо, что пока результат почти не меняется, — сказал Ферхат.       На это Абдулла лишь тихо усмехнулся, обратив внимание, как капельки пота стекают по оливковой коже оппонента.       — Ты устал не меньше меня. Всё идёт хорошо, — отдышавшись, ответил Абдулла.       — Что правда, то правда. Но победил-то я, — чуть подняв голову, произнёс Ферхат, — хотя выиграл не без труда.       Азиз посмотрел куда-то вдаль, в сторону школы, а затем обратил внимание на приближающийся фигуру Исхака-челеби. Оба друга отряхнулись и склонили головы перед наставником. Абдулла с еле заметной улыбкой поздоровался с любимым учителем:       — Эфенди, добрый день. Что-то случилось?       Исхак-челеби осмотрел ученика и довольно кивнул.       — Шехзаде Хазретлери, повелитель сейчас близ Ангоры. В течение двух недель он будет в столице. Но я пришёл не за этим, — сказал наставник, — сегодня вы вместо урока персидской литературы пойдёте к Хатидже-султан. Госпожа настоятельно просила встретиться с племянниками.       Абдулла, услышав причину отмены занятия, нахмурил брови. Некоторые вещи он знал.       — Хорошо. Тогда я пойду собираться, — задумчиво произнёс Абдулла.       — А вас я, пожалуй, заберу, — обратился к стоящим чуть поодаль от шехзаде Ферхату и Азизу.       Абдулла направился во дворец и, проходя по аккуратным галереям, размышлял. Он, увы, знал о том, что случилось между его тётушкой и её мужем.       «Всё наладится. В идеале она не простит его. Но по идее должна. Грустно, что она не понимает, какие последствия это несёт за собой. Изменивший сестре государя однажды изменит и своему повелителю, — думал шехзаде, — да и Хатидже этого не заслужила».       

***

      Шум крупного города не стихает даже когда темнеет. Но в этом есть и свои положительный стороны. Два друга смогли отпроситься погулять по столице. Одеты они дорого, но неброско — в чёрные шёлковые кафтаны с простым узором. У одного, правда, на пальце красивый серебряный перстень с белым опалом.       Сейчас на площади, где днём торговали продуктами со всей Фракии, устраивали Карагёз. Зрители смеялись с кукольного героя и его шуток, а рядом с представлением кто-то распродавал остатки хлеба.       — Азиз, давай возьмём? — показав на ещё не закрывшеюся лавку, спросил Ферхат. — Я после уроков есть хочу.       Азиз, пощупав карманы, кивнул. Они подошли к небольшой лавке, и, обнаружив наличие хлеба, спросили цену.       — Да одного акче хватит, — ответил эфенди.       Цена устраивала, и оба друга разделили кусок хлеба на две части. Ввиду того, что хлеб пекли утром, к вечеру он стал чуть более каменным. Но сейчас лучшего не найти — никто не работает.       — Кроме кухонь при дворе… — лукаво говорил Ферхат.       — Стали бы они работать для нас? Ради шехзаде — возможно. Но мы-то к ним не относимся. Особенно ты, кстати говоря, — указав пальцем на Ферхата, сказал Азиз, — ты можешь вернуться обратно, ближе к медресе, а можешь пойти к себе, где живут твои родители. Там тебя уж точно покормят.       — Идти через весь Стамбул в Эйюп только чтобы поесть? — переспросил Ферхат. — Нет, конечно. Я бы так поступил, только если бы был уверен, что в течение дня смогу добраться до Ипподрома. Иначе меня по голове не погладят. Тебя тоже.       Азиз хотел ответить, но Карагёз опять попал в комедийно-нелепую ситуацию, связанную с женой его друга, из-за чего толпа громко рассмеялась. Азиз посмотрел в сторону театра, и, сощурив глаза, удивленно проронил:       — Ты видишь того эфенди? Старый, умудрённый? Будто кадий.       — Кстати похож, — обеспокоено сказал Ферхат, — давай уйдём. Мало ли.       Переглянувшись друг с другом, они поторопились уйти в сторону Айя-Софии и Ипподрома, откуда можно легко попасть как и в Топкапы, так и в медресе. Шум площади умолкал, и Азиз, осмотревшись по сторонам, решился спросить:       — А чего мы ушли? Что-то могло произойти?       — Азиз, ты будто не живёшь здесь. Вдруг это кадий Стамбула пришёл прикрыть театр, а всех смотрящих объявить порочными людьми. — Ферхат удивлённо оглядел друга.       — Я только слышал, что Эбусууд-эфенди любит театр кукол, — тихо произнёс Азиз.       — Не знаю, — ответил Ферхат, — я уверен в одном — кадий в идеале не должен видеть любую твои деятельность, кроме молитвы. Иначе ведь придраться может, мол, греховным делом занимаешься, за актерами, играющими Шайтана, смотришь. Ну ты понял, что я имел ввиду. Меня так учили.       — Ладно, — вздохнул Азиз, — спасибо за совет. Но и про этого Эбусууда-эфенди узнать бы. Говорят, что он знаком с повелителем.       — Мы общаемся с самим шехзаде-эфенди, а о нас-то никто не стремится разузнать, — усмехнулся Ферхат.       — Шехзаде — не падишах, — вкрадчиво напомнил Азиз, — пока ещё. Хотя достоин. Я так думаю.       — Не знаю, — сомневался Ферхат, — я с ним общаюсь меньше тебя. Он добрый и весёлый, но не уверен, что этого хватит. Я живу здесь давно, и истории о кровавой борьбе наследников за престол я впитал с молоком матери. Хотя в уме и начитанности ему не откажешь. Вы в этом похожи.       — Спасибо, — задумчиво поблагодарил Азиз за сравнение с шехзаде. — Но будь уверен — мы удачно попали к нему.       Остаток пути они провели в мечтах о великом общем с шехзаде Абдуллой будущем. Дойдя до Ипподрома, они попрощались и направились к себе.       

***

      Задорный смех всё ещё витал в воздухе, отражаясь в стенах дома Хатидже-султан. Её племянники хорошо провели время с её детьми, отвлекая их от мысли о скором приезде их отца.       «Они по нему скучают… Как и я», — с грустью думала Хатидже.       Боль от предательства оставили невероятные шрамы на её сердце. С каждым днём ей становилось всё страшнее, когда приходила Гюльфем и объявляла: «Повелитель в Трабзоне!», «Султан в Амасье!», «Падишах уже в Ангоре!».       С её братом едет и Ибрагим… Он ей обещал не вернуться с войны, но и это обещание не сдержал.       «Госпожа, простите его. Он это заслужил», — стало основной мыслью в речах Гюльфем и Махидевран.       «А дети? Что подумают дети?!» — сердце Хатидже разрывалось при только осознании того, что ей придётся им рассказать однажды о таком позоре.       Думая о будущем своего супруга, Хатидже не хотела того, чтобы чувства взяли вверх над разумом. Она понимала, что порой эмоции главенствуют над умом, но всегда стремилась это исправить. Своим идеалом победы разума над чувствами она считала свою мать, Хафсу-султан. Она стремилась походить на неё, но не получилось.       «Я не создана для этого. Я просто хочу забыть всё. Нигяр, её ребёнка. Весь тот ужас, но мне все неизменно об этом напоминают», — думала Хатидже.       Тут ей вспомнились слова Абдуллы, сказанные её сыну, Осману:       «Порой легче и лучше просто начать сначала. Вы можете выигрывать или проигрывать. Если первый вариант, то развивайте успех. Если второй, то тогда стоит подумать. И иногда оптимальным решением является отказ от бесполезной борьбы. Так поступил наш мудрый повелитель, покинув Междуречье».       Эти слова Абдулла произнёс во время игры в шахматы, но самой Хатидже показалось, что эта речь предназначалась ей.       «Нет, конечно. Но совет и вправду хороший. Я не могу позволить запятнать свою честь и достоинство вновь. Кем я буду после этого?» — Хатидже старалась придать своему внутреннему голосу больше уверенности, что получилось. Она встала с тахты и осмотрела себя.       «Я — дочь Селима Грозного и Айше Хафсы-султан. Мне нанёс величайшее оскорбление тот, кого я любила. Я не имею права так это оставлять, не могу…» — по лицу скатилась одинокая слеза. Но Хатидже гордо подняла голову и смахнула солёную капельку.       «Я выдержу, у меня нет выхода. Должна так сделать, как бы сильно я его не любила», — ещё одна слеза.       «Аллах, дай мне силы справиться с этим. Иначе я не смогу жить с этой болью», — взмолилась она к небесам.       «Я его слишком сильно люблю! — обессилено упала Хатидже на тахту, осознавая собственную слабость. — Нет, я не знаю, что это? Неужто всегда любовь — это страдания?!»       Она продолжала сидеть так, уставившись в одну точку, пока служанка к ней не обратилась, выводя из тяжёлых дум. Хатидже отдала последние приказания и направилась спать. Ей необходимо больше отдыхать.