Величайшие из Османов

      Душистый запах садов Топкапы ни с чем не сравнить. Сулейман всегда восхищался дворцом Мехмеда Фатиха, но в тоже время он понимал, что любовь к этому месту напрямую связана с его обитателями. Здесь живёт его семья, его близкие.       Сулейман не спеша шёл по коридорам, украшенными синей керамической плиткой с витиеватым узором, в сторону своих покоев, где его ждут домочадцы. Несмотря на конец лета, во дворце гуляла приятная прохлада, приносимая ветром с моря. Как заверил Мустафа, его ждет приятное удивление. Сам падишах догадывался, что, а точнее кто, его ждёт. Его дети выросли.       Сулейман, выйдя в коридор, где его ожидают старшие, мельком заметил, как с улыбкой отстранился от брата Мехмед, дабы склониться перед отцом. «Мехмед… Он так возмужал! Он, наверняка, много тренировался в моё отсутствие. Хвала Аллаху за такого сына!» — думал Сулейман.       Подле Мехмеда стояла Михримах и Абдулла. «Прекраснейший из цветов Стамбула расцвёл. Моя Михримах… Она из девочки превратилась в миловидную девушку. Вот-вот за её внимание будут сражаться мои подданные», — радостно изрёк про себя Сулейман.       Абдулла стоял по правую руку от Мехмеда. Одет он был в бархатный кафтан тёмно-синего цвета, выделанный пушниной, и в серый тюрбан, на левой стороне которого гордо сверкала бриллиантами и изумрудами брошь в виде тюльпана. «Как он вырос… Почти мужчина, хотя ему едва тринадцать исполнилось. Выглядит старше своих лет. В росте он перегнал Михримах и лишь на полголовы уступал Мустафе», — сравнил Сулейман.       Улыбнувшись, падишах подошёл к детям. Сначала он нежно обнял дочь.       — Месяц мой, Солнце. Стой, давай я посмотрю, — по-отечески добро говорил Сулейман, — какая красавица.       — Я скучала очень, — негромко проронила Михримах, в ответ обнимая султана.       Отстранившись от дочери, Сулейман посмотрел на старшего сына. Мехмед, поклонившись, поцеловал руку отца. Падишах несколько мгновений смотрел на сына, а затем крепко обнял первенца Хюррем.       Абдулла повторил действия брата, а затем отец прижал младшего так же, как и Мехмеда.       — Как же вы выросли, сыновья мои! — с счастливой улыбкой сказал Сулейман.       — Я же говорил, что вас ждёт неожиданное, — подал голос Мустафа, стоящий позади отца.       — Ты был прав, — не поворачиваясь ответил падишах.       — С приездом, повелитель, — тихо поклонилась Фирузе, которая пришла, видимо, как служанка Михримах.       Сулейман испытал тёплое чувство внутри себя, хотя в равной мере он почувствовал и угрызение совести. Но с улыбкой он ответил лишь: «Благодарю».       — Есть ещё один человек, который сильно скучал по вам — наша мама. Давайте не будем заставлять её ждать, — напомнила Михримах.       Султан, согласившись с ней, направился в покои, где и готовились встретить повелителя остальная семья.       

***

      У Хатидже дрожали руки. Вот-вот экипаж привезёт ей Ибрагима.       «Что я ему скажу? Что надеялась на его смерть в далёкой пустыни? Совру, ибо люблю больше жизни. Больше, чем мою гордость и честь, которые он растоптал, как кони топчут землю на Ипподроме. Аллах, помоги стерпеть эту пытку! — взмолилась госпожа, — я несчастна. Разве это любовь?»       Дверь отворилась, и кто-то, мягко ступая на ковёр, вошёл в комнату. Хатидже знала, что это он. Предатель, прелюбодей, её возлюбленный. Рывком она встала с тахты, и, с большим усилием, она повернулась к нему.       «Его глаза… такие же карие, как и в прошлом. В том прошлом, где мы счастливы. Где я родила детей, где он, утоляя свои амбиции, получает всё новые и новые должности, — вспоминала Хатидже, — это время, сладкое как мёд, давно прошло. Но в его глазах теплятся крупицы того счастья. Глаза… Я не могу оторваться от них».       В голове госпожи, в её мечтах, она, забыв обо всём, бросается к нему и страстно целует. Нет проблем, нет Нигяр и её ребёнка, которого Хатидже прячет. Но, собрав последние осколки достоинства, она продолжает смотреть ему в глаза, ожидая действия Ибрагима.       Он к ней медленно подошёл и тихим голосом произнёс:       — Хатидже… — его рука коснулась щеки госпожи.       «Я не могу устоять. Она такая тёплая, как и тогда…» — думала султанша.       «Честь, гордость, достоинство», — прогремело на окраинах сознания. Постулаты, которым её учила валиде.       — Оставь меня, — отведя голову, тихо и без уверенности проронила Хатидже.       Но этого хватило Ибрагиму. Он поклонился и ушёл.       Хатидже упала на тахту, не в силах более стоять. Те минуты, что он провёл в покоях, тянулись долго. Госпожа потеряла последние силы, она устала и не желает его видеть, ибо понимает, что в следующий раз она не справится.        — Валиде, помогите. Прошу… — вкрадчиво просила Хатидже. Но только тишина была ей ответом.       

***

      Ужин закончился, его остатки убрали, но дети не стремились расходиться. Только маленького Джихангира отнесла Эсма-хатун из покоев матери. В просторных комнатах витала напряжённая атмосфера. Селим и Баязид сидели в разных углах, изредка бросая в сторону друг друга злые взгляды, обвиняя в разжигании ссоры, произошедшей несколько часов назад на тренировке.       Абдулла разрешил взять Баязиду свою скьявону, ещё подаренную ему венецианским послом, что и привело к конфликту братьев. Селим заявил, что Баязиду ещё рано брать такое оружие в руки и что его будет лучше отдать ему, на что Баязид пошёл с кулаками на брата. Абдулла, несмотря на здравое зерно в словах Селима, решил не отдавать палаш никому, что только подлило масло в огонь. Устав от этого, Абдулла отругал братьев, пообещав сообщить в следующий раз и отцу, и матери о ссорах.       — Ты бы знал, как сильно это уматывает, — по-итальянски сказал Мехмеду Абдулла.       Они сидели на подушках у небольшого стола, где в творческом хаосе лежали карты и книги. Рядом на тахте сидела Михримах, читая книгу из материнской библиотеки. Она не встревала в разговор братьев, потому что язык Данте и Макиавелли давался ей с трудом, чего не скажешь о изучении фарси.       Братья же занимались тем, что строили планы, оттачивали произношение и просто общались, пока есть такая возможность. Несмотря на поражения империи на востоке, во дворце всё равно праздновали возвращение падишаха, из-за чего количество занятий сократилось.       — Не знаю, какого Михримах. Она же назначена мамой следить за их поведением, — ответил Мехмед.       — Боги ей в помощь, — пожелал удачи Абдулла.       — Бог, не путай, — начал объяснять Мехмед, — ты произнёс во множественном числе, будто перепутав с латынью.       — Точно, — согласился Абдулла, — это, похоже, от того, что я переводил «Разговоры запросто» Эразма. Наверно поэтому латынь въелась.       — Ты очень много работаешь, порой ночами не спишь. Зачем? — побеспокоился о брате Мехмед.       — Ты не представляешь, каково это — переводить труды мыслителей прошлого. В какой-то мере я превзошёл тех переводчиков, что работали в Доме Мудрости в Багдаде. Они отреклись от философии, взяв от них только точные науки. Я же беру у них мысли, взгляды и идеи, — поделился с братом Абдулла.       — Ну и какого сейчас? Ты уверен, что труд окупил себя? — спросил Мехмед.       — О да, — уверенно ответил Абдулла.       Абдулла действительно испытывал удовольствие, изучая всё, что есть. Сейчас, в самом разгаре Возрождения, он имеет возможность крепко ухватиться за самые невероятные шедевры. «Философия, архитектура, литература, музыка — всё это так прекрасно! Я и мечтать не мог, чтобы оказаться тут. В прошлой жизни я это изучал, как будто не чувствуя жизнь людей, это создавших. Теперь я здесь. Я жив и чувствую то, что чувствовали они. Я ощущаю себя истинно живым и довольным всему», — думал Абдулла.       — Я так глубоко не уходил, — признался Мехмед, — мне приходилось читать лишь то, что было у Ибрагима-паши. А что ты подчерпнул из своих взысканий?       Абдулла задумался. Прежде он стремился структурировать все знания, которые могли ему помочь, начиная с военной тактики и заканчивая промышленностью. Но так в лоб он вопроса он не ожидал.       — Ну, давай представим… Идеальное государство. Каким его видишь ты? — предложил младший шехзаде.       Мехмед озадаченно посмотрел на карту, лежащую на столе. Вздохнув, он начал рассказывать:       — Я думаю, что хорошо то государство, что управляется мудрым султаном-философом. Его власть должна быть абсолютной, так как только в этом случае добродетели монарха начнут влиять на империю. Ограниченный же сипахами, тимариотами и иными дворянами падишах вынужден следовать их воле. Так случилось с императорами Германии. Вся власть и земли поделены между бесчисленными герцогами, графами и баронами, из-за чего страдают города и простолюдины. Недавняя крестьянская война, обескровившая Швабию, тому доказательство.       Мехмед остановился, дабы перевести дыхание. Абдулла с горящими глазами слушал брата, а тот, тем временем, продолжил:       — В этом, я думаю, заключается преимущества нашей страны. Сам Макиавелли, кажется, писал об этом. У нас слово султана гораздо весомее, чем слово французского короля во Франции. Несмотря на существование дворян и аристократии, воля падишаха всеобъемлюща и касается каждого. Верхушка общества Порты состоит из достойнейших мужей-рабов, несущие ответственность перед повелителем и лично зависимые от него. Успехи нашей династии построены на этом.       Старший шехзаде на время умолк, а затем, вздохнув, спросил:       — А что ты считаешь идеальным государством?       Абдулла, прожив две жизни, долго думал над этим. Многие философские труды, ещё не созданные, уже успели повлиять на его мировоззрение и оставили отпечаток в личности. Он сложил своё мнение на вопрос брата давно, но в такой ситуации нужно насторожиться. Неверное слово уничтожит всё. Поэтому Абдулла долго размышлял над тем, как именно привнести идеи в мир. В его «Большом плане», созданном в голове подростка с душой взрослого, этому вопросу уделяется особое внимание. Несколько методов, применённые одновременно, принесут необходимый результат.       Взглянув на карту и увидев заветную точку с подписью «Константиние» , он начал свой монолог:       — Я тоже в один момент думал, что такое государство — правильное и является образцом. Но что будет, когда монарх-философ умрёт? Наследует ли ему не менее просвещённый муж? Или взращённый в непомерной роскоши безвольный шехзаде? Это слишком большой риск. Его рабы, не достигшие высот, взбунтуются, а взобравшиеся на самую верхушку предадутся порокам. Примером этому, увы, является супруг нашей дражайшей тётушки.       Прервавшись на передышку, Абдулла притих, подбирая нужные слова. Мехмед же сначала слушал со спокойным лицом, а затем нахмурил брови.       — Но я, мне кажется, нашёл способ уменьшить риск, — увлечённо произнёс Абдулла. Мехмед отвлёкся от своих дум и чуть пододвинулся к брату. — Идеальному государству необходим не только мудрый падишах, но и выборный орган власти.       Мехмед чуть поддался назад, с удивлением смотря на брата. Как понял Абдулла, он ожидал не такого.       — Ты хочешь ограничить власть мудреца? Разве это не повлечёт за собой кризис? Достойный правитель не реализуется как монарх в таком случае.       Абдулла понимал, в чём состоит претензия брата. И у него самого уже нашёлся ответ на неё.       — Только если меджлис будет создаваться из глупцов и порочных людей. — Мехмед, услышав арабское слово в итальянской речи, хмыкнул, когда понял смысл. — Надо дать образованным людям право избирать своих представителей в собрание. Таким образом султан будет знать о том, чем живут его люди. Конечно, мудрость падишаха будет играть меньшую роль, но и жестокости или безнравственности не будет. Да и в целом, не это ли благородство повелителя — дать свободу и права своему народу? Аллах сотворил нас всех равными пред ним.       Мехмед, как показалось Абдулле, обдумывал его слова, подготавливая вопросы. Младший шехзаде тем временем посмотрел на Михримах, которая старательно делала вид, что не слушает братьев, прочитывая одну и ту же страницу в пятый раз. Селим и Баязид же читали взаправду, но каждый своё. Сощурившись, Абдулла рассмотрел, что Селим читал трактат по навигации, а Баязид — записки о походах времён Аббасидского халифата.       — Каким образом надо создать меджлис, чтобы улучшить положение страны? — отвлёк от рассматривания Абдуллу Мехмед.       — Для этого необходима грамотность. Я считаю, что каждый человек в империи должен знать хотя-бы один язык письменно. Нужно создавать мектебы и медресе, а также университеты, но не такие, какими ныне являются университеты Европы. Они слишком зависят от религии, чего мы не можем допустить в своей империи. Она слишком разнообразна в этом плане, поэтому лучше будет сделать образование подконтрольным государству, а государство — отделённым от религии.       — Отречься от ислама? — ошарашенно воскликнул Мехмед.       — Зачем отрекаться? Вот, посмотри, — Абдулла показал на карту, — в Стамбуле половина — христиане. В Селанике живёт сотня тысяч евреев-сеффардов, а в землях к северу от Дуная ты не найдёшь ни одного мусульманина. Плохо ли это? Я не могу допустить мысли, что только Ислам истинен. Да и как это возможно? Ибадиты, хариджиты, сунниты и шииты — мы не способны договориться в рамках самого Ислама. Ровно также, как и христиане ссорятся и накладывают анафемы на целые церкви и даже города. Неужто только наше поклонение Аллаху правильное, а за остальное нужно наказывать? Это несправедливо.       Мехмед открыл рот, чтобы ответить на слова брата, но у него самого не нашлось ответа. Абдулла же продолжил:       — Я предлагаю религиозный мир и свободу вероисповедания. Частично эти принципы уже работают в нашем государстве со времён Мехмеда Фатиха.       Мехмед, услышав последний довод, кивнул то ли брату, то ли своим мыслям.       — А что насчёт функций меджлиса? — задал вопрос старший шехзаде.       — Я думаю, что он должен, подобно римскому сенату, издавать законы, которые будут приниматься с согласия мудрого монарха, — ответил Абдулла, — таким образом в стране не будет жестоких постановлений, ущемляющих население. В тоже время, чтобы избежать безумств и неправедности монарха, можно наделить меджлис правом вето на решение правителя.       — Разве это же право не позволит меджлису отклонять указы достойного падишаха? — встрепенулся Мехмед.       — Раз уж избранные представители народа против закона, может закон сам по себе был несправедливым? — вопросом на вопрос ответил Абдулла.       Мехмед посмотрел на карту, подпирая голову кулаком. Он так сидел несколько секунд, пока не задал вопрос:       — Что-то должно быть ещё. Меджлис может представлять народ, но сами представители могут быть не чисты на руки. Каким образом мы избежим того, чтобы порочный правитель не мог воспрепятствовать суду над нечестивыми сановниками?       — Легко. Повелитель должен отказаться от права судить и принимать участие в судебных процессах, — дал ответ Абдулла, — в целом суду должны предоставить независимость.       Хмыкнув, Мехмед поинтересовался:       — Независимость от кого?       Абдулла заметил, что сейчас появилась прекрасная возможность познакомить брата с идеями Монтескьё и Джона Локка. И он ей воспользовался.       — Представь, что вся власть в государстве — это три ветви. У нашего отца есть три основных способности: издавать законы, управлять империей с помощью фирманов и Дивана, а также вести суд и помиловать людей. В итоге мы видим, что из чего состоит власть. Я бы назвал эти ветви так: законодательная, исполнительная, судебная. Меджлису будет принадлежать законодательная власть, то бишь право принимать законы, мудрый повелитель и его Диван будут управлять империей с помощью указов, а отдельный суд будет решать судьбу недобросовестных чиновников, да и в целом всех преступников.       Мехмед ошарашенно посмотрел на брата. До этого он, видимо, так глубоко не вкапывался в сущность власти. Для этого времени, только недавно выкарабкавшегося из средневекового феодализма, подобные идеи столь новы и свежи, что не каждый способен их понять. Абдулла в «Большом плане» скосил две сотни лет эпохи абсолютизма, решив ускорить не только зарождение идей, но и создав условия в стране, при которых революционные идеи будут необходимы. Иного выхода Абдулла не нашёл.       — Как ты думаешь, народ способен на самоуправление? Есть ли необходимость в нас? — вкрадчиво, с ноткой беспокойства, спросил Мехмед.       Абдулла понял, что имел ввиду брат. Сам он давно решил — монархия достойна оставаться символом нации в будущем. Не больше и не меньше.       — Скорее всего. Но для этого необходимо огромные труды — дать каждому жителю страны образование, взлелеять в нём мысль, что он — гражданин и часть единого народа. А затем, быть может, Аллах, увидев все эти действа, позволит достойным правителям управлять не только клочком земли, но даст власть над всей Ойкуменой.       — Ты уверен, что подобное угодно Аллаху? Нигде не писалось о подобных идеях раньше… — неуверенно задался вопросом Мехмед.       — Твоя правда. Но посуди сам — разве в моих речах нет зерна логики? Или я занимался богохульством? — Абдулла внимательно посмотрел в глаза брату. Затем он отвернулся и с легкостью в голосе продолжил, — что же, если я не прав, то ради блага народа я готов понести ответственность за это.       Мехмед поскрёб подбородок, а затем произнёс:       — Знаешь, прежде я не думал о подобном. Твои идеи… они такие проработанные. Ты рассмотрел в таких материях, как власть, очень правдоподобные вещи. Абдулла, ты смотришь на мир так, как никто прежде. Я не знаю будущего, но… надеюсь, что у нас будет возможность хотя бы воплотить часть этих принципов. Обещаешь, что не откажешься от них? Ибо я, честно, сам проникся.       Старший шехзаде выразительно посмотрел на младшего. Абдулла уверен, что его брат всегда будет за благо нации. Свойственная ему доброта только укрепляет это.       Но тут в сердце Абдуллы будто вонзился кинжал. Горькая правда грядущих дней всплыла. «Ты никогда не сядешь на трон», — вспомнил Абдулла. Смотря в глаза брата, он почувствовал накатившийся ком в горле. Истина пугающе жестока, как и последующие годы их жизни. Глубокий вздох на время излечил Абдуллу от этих мыслей, и тот ответил брату:       — Конечно. Я постараюсь воплотить всё это в жизнь.       После этого они сидели молча. Михримах поделилась своими впечатлениями от персидской поэмы, а братья её внимательно слушали. Абдулла проявлял почти болезненную заинтересованность во всём, о чём говорила сестра. Она с Мехмедом не обращала на это внимание, что оказалось на руку Абдулле. Ведь сейчас на его душе скребли кошки. Воспоминания прошлого о будущем посеяли бурю внутри Абдуллы, который считал всё произошедшее чудовищной несправедливостью. Ещё более ужасным он считал то, что он не имеет право в это вмешаться. Но эти мысли лишь нагоняли скорбь о не произошедшем, от чего Абдулла так заинтересовано слушал сестру, лишь бы приглушить эти чувства.       Когда евнухи пришли забирать младших шехзаде, Абдулла, сославшись на сонливость, сам удалился к себе. После того, как прислуга подготовила его ко сну, он лёг, уставившись в полог постели. В голове же у него только и было:       «Я постараюсь воплотить всё это в жизнь, несмотря ни на что».       

***

      Приятная полутьма окутывала комнату. На душе госпожи впервые за последние дни так спокойно. От сна ли, или от другого, но Хатидже только рада этому. Все события оставили на ней отпечаток, но сейчас не было никаких чувств и эмоций. Эта граница сна и жизни подобна тихому ручью — умиротворяет и даёт силы.       Но среди блаженной тишины началась мелодия. «Сон или реальность?» — подумалось в голове Хатидже. Сладость скрипки говорила о магическом происхождении звуков. «Я люблю скрипку», — пронеслось в голове. Мелодия проникала в каждую часть её тела, и, несмотря на холодность звуков, руки и ноги госпожи наполнялись приятным теплом. Тогда же она решилась потянуться на встречу к столь нежному звучанию, и, открыв глаза, поняла, что мелодия реальна.       За окном, в саду со статуями, играл на своей скрипке Ибрагим. Хатидже же продолжала тянуться к сладким звукам, и, встав с кровати, она подошла к окну. Она вслушивается, и понимает, что невольно улыбается. «Мне нравится его игра», — заметила султанша.       Для госпожи скрипка — символ тех высоких чувств, которые она испытывала к мужу. Когда-то она сама от него научилась на ней играть. Перед Хатидже проносились те счастливые моменты, что подарил ей Ибрагим. «Письма, игра, дети. Аллах, я была счастлива», — поняла она.       Музыка завершилась, и Хатидже увидела, как муж идёт обратно. Она быстро ретировалась от окна и вернулась в постель. Бесконечные минуты ожидания вознаградили её — Ибрагим вошёл в покои. Хатидже почувствовала, как кровать прогибается под супругом. «Он лёг», — подумала султанша.       Затем Ибрагим поцеловал её в плечо, из-за чего по телу госпожи пробежал табун мурашек. Его нежность так радовала Хатидже! Это ведь именно то, о чём она мечтала, что она любила.       Потом Ибрагим легким движением ладони коснулся кисти султанши. Прикосновение шершавой руки воина к её телу принесло ей удовольствие. Она так воодушевлена происходящим, что даже сопротивлялась сну, стремительно на неё накатывающийся. Но в этой схватке победил последний, и Хатидже вновь уснула.       На следующие утро она обнаружила себя одну в постели. Там, где лежал Ибрагим, осталась мятая простынь. Хатидже провела рукой по складкам ткани, которые, как ей показалось, ещё истончали тепло.       Улыбнувшись, она вспомнила обо всём. Её запретная влюблённость в хранителя покоев, свадьба, рождение двойни и бесчисленные часы вместе, где она испытывает то, что испытают праведники в Джаннате.       «Я его люблю», — тихо признала про себя Хатидже. Сидя в постели, она неожиданно для самой себя усмехнулась, прикрыв улыбку ртом.       «Сердцем я готова его простить. Разумом нет, — думала она, — но рана в душе так глубока…»       Затем Хатидже стукнула кулаком о мягкую кровать. «Сердце излечиться, разум умолкнет, а я… я буду счастлива!» — постановила Хатидже. После этого она позвала служанок, чтобы подготовить себя к новому дню.       

***

      Стук в дверь отвлёк Арам от сборов. Открыв её, она увидела свою улыбающуюся подругу.       — Давай, заходи! — с тихим энтузиазмом пригласила Арам, — ну как?       — Ты не представляешь! Разрешили! И даже похвалили за интересное решение! — начала рассказывать Ольга.       Арам не хотела расставаться с подругой, которую завела в особняке, поэтому она придумала план. Арам несколько дней мимолётно говорила о достоинствах Ольги, о том, как она ей доверяет. А сейчас, когда Захра-ханым дошла до нужного им мнения, Ольга лично попросила продать себя как служанку Арам. Она, по гаремным стандартам, не считалась красавицей, хотя Арам придерживалась иного мнения. Приазовская славянка имела чуть загорелый тон кожи, русые волосы и веснушки. Ольга могла похвастаться заразительной улыбкой и неунывающим нравом, чего порой так не хватало Арам.       — Мы будем вместе! — обрадованно вскрикнула Арам, обняв подругу.       Ольга дорога Арам, так как она стала первым человеком в новой жизни, которого она могла считать другом. Для неё это была важно, пускай сама она и не помнит друзей из прошлой жизни. Только то, что кто-то хотел спасти её от машины. Неравнодушный незнакомец или близкий, Арам не помнила.       — Как удачно сложилось. Хотя ханым сказала, что если паша или шехзаде не пожелают покупать прислугу, то ничего не поделать. Нас разлучат, — предупредила Ольга.       — Ты права. Но кто откажется от тебя? Только последний глупец на это способен, — уверенно сказала Арам.       — Ох, лисица! Льстишь не по делу, — произнесла Ольга, а затем хитро проронила: но если хочешь — продолжай.       После общего смеха, Ольга, сказав, что теперь ей тоже нужно собираться, вышла из комнаты.       Арам вернулась к сбору своего прошлого. Многие вещи были с чем-то связаны: серебряный браслет — её первая покупка, серьги с жемчугом подарила Захра-ханым в честь сдачи экзамена по арифметике, платье, в котором она танцевала тогда. Некоторые вещи она оставит тут. В основном — подарки Давуда. Они ей не нужны. Вкус у него, как признавала Арам, оказался не самым плохим, но сама она не хотела видеть его вещи в новой жизни.       Сейчас они не пересекались — он выехал в Эрзерум встречать отца, что одновременно радовало и насторожило. Его отсутствие — благо, но его присутствие с отцом могло внести неожиданные корректировки в её планы. «Будь что будет, я адаптируюсь», — уверяла она себя.       Среди разложенных вещей она нашла ручное зеркало. Взяв его, она начала себя рассматривать с усердием покупателя на рынке, выбирающего товар.       Для пятнадцатилетнего подростка она на редкость складного телосложения, что полностью её устраивало, как и хозяев. Ростом она вышла среднего, почти три с половиной персидских локтя. Черты её лица аккуратны и тонки, скулы не были столь выражены, как у некоторых рабынь, но Давуд их находил очаровательными, поэтому Арам по этому поводу не волновалась. Зато она обладала выразительными карими глазами, которые, по её мнению, хорошо сочетались с вьющимися рыжими волосами. Её лицо являлось своеобразным доказательством правдивости той байки о благородных предках: видите ли, лицо по-черкесски аристократично. «Ха!» — усмехнулась Арам, дочь то ли хлебопашца, то ли пастуха. Уже неважно. «Здесь есть десять тысяч акче», — сказала она отражению.       Будучи довольна своей внешностью, она отложила зеркало к вещам, которые она возьмёт. Мысли о её лице заменили мысли о будущем хозяине: «Каким он будет? Добрым и нежным к своим рабам? Или упивающийся своей властью над людьми бесхребетный мерзавец? Или где-то посередине? Шайтан его знает».       Мысли о продаже привели её к странной идеи: «Торговли людьми вообще быть не должно». На секунду она остановилась. «Почему я это подумала? Хм… — начала анализировать Арам, — в прошлой жизни это каралось законом и считалось аморальным. Впрочем, как и многое другое. Например, насилие в семье или ранняя беременность…»       Последние слова будто выбили землю из-под ног Арам, и она села на тахту. «Мне же придётся… О Аллах… а вдруг забеременею?.. Что тогда?» — накручивала она себя. Этот страх из прошлой жизни, который она, как казалось, подавила. Она ведь будущая наложница, беременность в шестнадцать — её судьба. «Я не хочу этого. Вообще», — беспокойно думала Арам.       «Та-а-к, соберись, вдох-выдох, — попыталась она успокоить себя, — в целом, всё не так плохо. Мне же не завтра ложиться в постель с незнакомцем? Вот именно».       Встав с тахты, она посмотрела в окно, откуда на её вещи сыпался солнечный свет. «День хороший, зачем его омрачать будущими проблемами?» — постановила она, после чего взялась за сбор вещей. Как-никак, Салих-эфенди скоро вернётся, и Арам навсегда покинет особняк в Трабзоне.