Величайшие из Османов

      Всё случилось так внезапно. Михримах разбудила Мехмеда, а затем они пришли за Абдуллой. Страх и непонимание окутали дворец. Ещё вчера праздновали, а теперь?..       — Будет ли траур? Как по бабушке? — спрашивала Михримах, — хотя я не так уж и была близка с пашой. Но госпожа… Она же только начала налаживать свои отношения с Ибрагимом!       Мехмед, сидя на тахте с противоположной стороны от кровати, где расположились Михримах с Абдуллой, потёр виски.       — Я сам ничего не понимаю! — воскликнул он, — да, паша совершил ошибки, но разве такой конец он заслуживал? Что вообще произошло? Почему отец решил казнить вернейшего из своих сановников?       Абдулла, наиболее не выспавшийся в компании, лишь покачал головой. Он, конечно, знал о происходящем, ибо помнил о будущем, но всё равно это оказалось неожиданностью. Всю ночь перед этим, как и вечер до этого, он чертил эскизы для столичных оружейников, с которыми договорился Исхак-челеби. Осталось только передать получившейся и ждать результат.       — Ну, видимо, не такой уж и верный, — подал голос Абдулла.       — Что ты хочешь сказать? Ты что-то знаешь? — накинулась Михримах.       — Да нет, конечно… — начал отвечать младший шехзаде, — просто представь: мы только-только проиграли в войне, в которой Ибрагим-паша участвовал в роли сераскира, затем откапываются записи разговора паши и достопочтенного посла де ла Форе, где откровенно унижается достоинство падишаха. И потом, неожиданно для всех, у султана кончилось терпение!       Михримах рывком встала с постели, и, развернувшись к брату, сказала:       — Так уж ничего и не знал! Про историю с послом знали немногие, а ты откуда прознал?       Абдулла почувствовал, как сон мгновенно улетучился. «Я — дурак! Откуда я это знаю? Так ведь помню! Просто знаю! Не говорить же, что из будущего?!», — лихорадочно начал думать Абдулла.       — А я уверен, что знают все. По крайней мере то, что паша разговаривал с послом и то, что это повлияло на отношения с повелителем, — заявил Мехмед. Абдулла, поблагодарив провидение, выдохнул. Все пошло не туда, куда следовало.       — Прошу прощение, дорогие брат и сестра, — привлёк внимание Абдулла, — попрошу вас покинуть мои покои и позволить мне переодеться. Сейчас что-либо обсуждать бессмысленно, всё равно ничего не поймём.       Михримах с Мехмедом переглянулись и затем вышли. Абдулла позвал евнухов, дабы те принесли ему воды, чтобы умыться.       Выполнив утренние ритуалы, отточенные годами жизни здесь, Абдулла сел на кровать. Прислуга удалилась, благодаря чему шехзаде мог остаться наедине со своими мыслями. «Конечно, смерть паши благоприятна для меня и всех нас, но и врагов нам прибавит. Тётушка сегодня обязательно что-то выкинет, я уверен. С другой стороны — смысла волноваться нет, и так известно, что всё будет хуже с каждым днём. От этого не отвертеться, а поэтому стоит спокойно жить, продолжать обучение», — анализировал Абдулла.       «Кстати, обучение…», — вспомнил он о чертеже. Подойдя к столу-дастархану, он взял в руки лист. На нём Абдулла по памяти нарисовал ударно-кремневый замок, который в семнадцатом и восемнадцатом веке будет массово использоваться в ружьях. На листке изображалось строение замка и алгоритм выстрела. Курок, в котором зажат кусок заточенного кремния, после засыпания пороха-затравку на полку под огнивом, высекает искру об пластину-огниво, из-за чего воспламеняется затравка, которая связана через отверстие с основным пороховым зарядом в стволе ружья, благодаря чему происходит выстрел. Довольно простая и дешёвая в производстве система быстро вытеснит фитильные аркебузы, которыми пользуются янычары. Причина, по которой они сейчас не используют подобные ружья, одна — нужно подобрать правильные размеры огнива, чтобы спущенный курок высекал достаточный сноп искр в нужном направлении. Абдулле нравились его чертежи — они аккуратно нарисованы и всё поясняют.       «Если всё пройдёт хорошо, и ружье всё-таки изготовят, то я смогу с ним заниматься. Как хорошо, что Исхак-челеби успел поговорить с отцом до сегодняшних событий. Если бы промедлили — то всё, у повелителя будут другие, более важные дела», — размышлял Абдулла.       Положив чертёж обратно, он обратил внимание на лежащие рядом пустые листки. «Пора бы садиться за другие проекты. Один скачок в военном деле я уже совершил, надо бы сделать такой же в промышленности. Хм… Если падишаху понравиться моё ружье, то тогда он явно отдаст приказ произвести ещё штук сто-двести минимум. А это означает огромные затраты на железо и древесину, так как методы их обработки не столь эффективны, как требуются. Лучше начать с железа, оно везде пригодится. Как я знаю, доменные печи в империи уже массово используются, но они гораздо более отсталые, чем те, которые использовались в будущем, что вполне логично. — Абдулла, посмотрев на пустой лист, почесал затылок. — А может сразу паровой двигатель создадим? Самый простой, который от давления пара зависит. Он поможет откачивать воду из шахт, а значит руды будет больше. Хотя металлургических мануфактур нет, руду будет добывать не выгодно в таких объёмах. Ещё для парового двигателя уголь нужен… С этим большие проблемы».       Абдулла достал карту империи. Подбирая из памяти нужные образы, он смог выловить несколько важных фактов. «В Англии, родине промышленного переворота, угля и железа навалом, как в Германии и на севере Франции. А что у нас? На юге Сербии и Болгарии есть железо, на севере Венгрии, в Карпатах тоже есть. В Эрзеруме и Кайсери есть, что чуть ближе, но там люди беднее», — анализировал шехзаде. Обдумывая последнюю мысль, он пришёл к неутешительным выводам.       «В целом есть нехватка финансов на всё это. Нет колоний, чтобы вывозить капитал, банковская система не развивается из-за запретов в Исламе, книгопечатанье на арабском запрещено тридцать или сорок лет назад, знания не распространяются, общество прибывает в стагнации. Что ещё? Монополия на торговлю с Индией и Китаем вот-вот будет утеряна, спасибо Васко да Гаме и его пути в Индию через Африку. Постоянные войны разоряют восточные регионы, а власть над Египтом и Аравией имеет номинальный характер. Пока ещё серебряный акче не обесценился, но уже заметна нехватка золота — султани, золотые монеты, чеканятся редко. Единого стандарта валюты по-факту нет, доходы империи измеряются в венецианских дукатах, как, впрочем, во всей Европе на ближайшие семьдесят лет. Проблем в экономике слишком много», — размышлял шехзаде. «Большой план» Абдуллы состоит сейчас лишь из набросков идей, без единого алгоритма действий. Лишь сейчас, когда он создал новую оружейную систему, он решил структурировать информацию.       Убрав локон с глаз, Абдулла опёрся головой на руку. Если бы сейчас не было Рамадана, то к нему бы зашли слуги и подали завтрак. Но благодаря посту, у него прибавилось свободное время, поэтому он вернулся к размышлениям.       «В общем основные проблемы выделены. Как их исправить… У нас есть развитое текстильное производство. — Шехзаде, вспомнив об этом, обрадовался. — Ткани — самый ходовой товар мира, а их производство — самое технологичное. Англичане на продаже сукна получают огромные деньги, а потом… Если изобрести машинную прялку, да и параллельно решить проблему с банками… Это послужит прекрасным началом! До моего отправления в санджак это останется лишь планом… — Абдулла начал рассматривать Анатолию на карте. — Куда мне лучше попасть, чтобы создать развитую текстильную промышленность? Нужны хорошие либо луга, либо зелёные холмы, дабы эффективно пасти овец. Под это попадают: Коджаэли, Бурса, Маниса, Кастамону. Маниса — санджак наследника, Бурсу уже сто лет никому из шехзаде не отдавали — слишком богат и могущественен этот город, Коджаэли никому и не отдадут, так как крайне близок к столице. Кастамону? Оттуда вроде медь на пушки вывозят. Не так заселён… Стоп. Род Ферхата оттуда! Как удачно! Но прежде туда шехзаде не отправляли. Можно надеется на Кютахью, Конью и Теке. У последнего торговля с Италией есть, что прекрасно».       Абдулла встал с подушки и подошёл к окнам, что выходили на Босфор. «Многовато вариантов. Да и не решит это проблем. Наиболее преуспевающие регионы имеют либо смешанное население, либо чисто христианское. В Бурсе много греков, как и в Смирне, Эдирне и Стамбуле, не говоря и о самой Греции. В Селанике много евреев, а значит и денег, и ремесленников. Белград постепенно восстанавливается, как и другие города на Дунае. — Прищурившись, Абдулла начал осматривать противоположный берег, где раскинулся Ускюдар. — А в восточных частях всё плохо. Междуречье переходит из рук в руки, Египет беден и обескровлен чумой, а правят там рабы-черкесы, Сирия просто под контролем беев и развивается медленно. А вот Дамаск… Прекрасный город. В нём добывают железо, это более-менее важный торговый и культурный центр. Восток может процветать, но что местная аристократия, что наместники из центра этого не дают. Вывод: перекраиваем всю политическую, административную и экономическую системы. На это у меня есть примерно вся моя жизнь, что не так уж и мало».       Абдулла взял прямой, сделанный специально для рисования, угольный карандаш. «Нам нужна паровая машина. Для металлургии, транспорта, текстильной и пищевой промышленности. И для канализации. В общем, для всего. Решено, создаю паровую машину», — думал Абдулла. Затем, вообразив примерный вид, он начал аккуратно очерчивать линии будущего двигателя.       

***

      «Я не хочу жить… Прошу, Аллах… Верни Ибрагима…» — только было в голове Хатидже. От криков у неё разболелось горло, а от слёз и плача — голова. Но сердце страдало гораздо сильнее.       Хатидже не покидало вязкое ощущение страшного сна, где её лишили всего. Образ хладного трупа её мужа до сих пор сидит в её голове, от чего она ещё сильнее болит. Противная мигрень не ослабевает ни на минуту, несмотря на все молитвы Хатидже.       Над ней суетятся. Гюльфем, Бейхан… А Хатидже всё равно. Ей нужен Ибрагим и только он.       «Я его только полюбила… Я хотела подарить ему ещё детей. О, Ибрагим!» — сквозь полудрёму она прошептала.       «Это дурной сон… Это не может быть! Верно, сон! Мерзкий сон, обман Шайтана! Ибрагим во дворце, верно служит брату. Иначе и быть не может!» — восклицала она про себя.       Спокойные поглаживания по голове придавали сил, успокаивая больной разум. Лёгкие движения ладонями по волосам приводят Хатидже в чувства.       С глубоким вздохом она будто выплыла из морских глубин, вернувшись в свой дом. Он выглядел также, как вчера. Рядом сидела Гюльфем. С трудом поднявшись, госпожа, едва двигая губами, спросила:       — Ибрагим здоров? Где он?..       Гюльфем и Бейхан начали вставать, поглаживая её плечи. «Нет, нет, нет!»       — Скажите, это был сон? — с мольбой в голосе проронила Хатидже.       Не получив ответа, она начала вставать.       — Где он? — опять без ответа.       «Тогда я пойду туда, где они будут», — решила Хатидже, направляясь в Топкапы.       

***

      Старшие дети Хюррем сидели у неё в покоях. Все они тут собрались, дабы получить от матери ответы. События ночи перевернули всё с ног на голову.       — До сих пор не могу в это поверить, — начал Мехмед, — он служил отцу четырнадцать лет, беспрекословно выполняя его приказы.       — Верно, странно, что его казнили, — согласилась Михримах, — да и ещё так внезапно.       — Нам не узнать, что именно случилось, но очевидно, что своё наказание он заслужил — иначе повелитель такое решение не принял бы. Он всегда прав. Не пристало нам задавать вопросы, — заключила Хюррем.       Абдулла, сидя рядом с Мехмедом, лишь слушал.       — Как бедная Хатидже-султан всё это переживёт? — побеспокоилась о тётушке Михримах.       — Аллах её поддержит, — ответила Хюррем.       — Ибрагим-паша — важный человек. Можно ли лишать жизни такого как он? — не понимал Мехмед, — он отцу был как родной брат.       «А Ибрагим считал отца родным братом? — задумался Абдулла, — почти уверен, что он его воспринимал как кормящую руку. Или как льва, которого он укротил»,       — В государстве живёт множество пашей и беев, — отрезала Хюррем, — один уходит, и приходят другие. Аллах милостив, главное, чтобы он хранил вашего отца.       В ответ маме Мехмед уже хотел что-то сказать, как вдруг раздался громогласный крик. «Хюррем!» — полный ярости возглас издавался из нижнего этажа гарема.       Абдулла, вслед за мамой, встал с тахты и направился к выходу. Попав на верхний ярус внутреннего двора, Абдулла увидел, кто кричал. Разъярённая Хатидже-султан, удерживаемая Афифе-хатун и Шах-султан, смотрела на мать Абдуллы с неприкрытой ненавистью.       Хюррем решила спуститься, но детям сказала ждать на верху. «О Аллах, что сейчас будет?» — с усталостью подумал Абдулла. Он бы предпочёл вернуться к себе в покои и заняться своими делами. Но вместо этого, он будет лицезреть грязную ссору его матери и тётки.       Хюррем же, спустившись, поклонилась Хатидже-султан.       — Госпожа, пусть Аллах подарит вам силы и стойкости, — сказала Хюррем, — я соболезную.       Хатидже же полностью это проигнорировала, почти шёпотом произнеся:       — Это ты убила Ибрагима. Своим враньём… своим враньём и клеветой!       — Госпожа, мне понятно ваше горе, но я не… — спокойным голосом начала Хюррем, пока её не перебила Хатидже:       — Будь ты проклята! Будь проклят тот день, когда ты явилась во дворец! Ты всё растоптала, всё уничтожила! — на одном дыхании выражала свою ненависть сестра Сулеймана.       «Как же неловко. — Абдулла посмотрел на Михримах и Мехмеда, которые испытывали те же чувства. — Можно же не так сильно кричать? Тут рабыни, слуги. Престиж опускается, в общем».       Хюррем все эти призывы кары Аллаха проглотила, и таким же спокойным тоном сказала:       — Госпожа, поверьте мне, я здесь совсем не причём. Повелитель так пожелал.       — Я знаю, что ты его убила! — не унималась Хатидже, которая пыталась вырваться из хватки своих сестёр, — Да будешь же ты проклята!       Абдулла, наблюдавший за этим, испытывал смешанные чувства. «Да, твоего мужа-изменника казнили, но причём тут моя мать? Почему не решить проблему с отцом? Или хотя бы не подаваться состоянию аффекта. Для этого же здесь Бейхан с Шах, разве нет?» — думал шехзаде.       Хатидже, громко дыша, начала приходить более-менее в себя, как подумал Абдулла. Как оказалось — ошибся.       — Но я клянусь, Хюррем, что тебе это с рук не сойдёт, — угрожала султанша, — я не оставлю тебя в покое, Хюррем. Как я сейчас горю в огне ада, так и сгоришь! Ты будешь умолять меня, чтобы я тебя казнила!       Затем Хатидже резко развернулась и ушла, а за ней засеменили Бейхан с Афифе. Внизу остались стоять только Хюррем и Шах. Последняя, то ли предостерегая, то ли обвиняя, приказала оставаться Хюррем в своих покоях.       «Итак, Френк казнён, его жена разъярена, сёстры её поддерживают с вредом для себя, а мы должны как-то закрыть глаза на то, что они отдают приказы моей матери, будто она обычная рабыня, а не законная жена падишаха, — анализировал Абдулла, — если я найду достойную женщину, будь она хоть вчерашней наложницей, хоть дочерью сеида, то я бы не позволил Михримах с ней обращаться так же, как тётки обращаются с мамой. Как бы сильно я не любил сестру, но так будет правильно».       — Может, по комнатам? — ненавязчиво предложил брату и сестре Абдулла. Те покивали в знак согласия — маму сейчас лучше оставить одну.       

***

      Несколько недель после смерти Ибрагима ничего не изменили. Во дворце всё так же напряженно, из-за чего Абдулла с нетерпением ждал дня, когда оружейники дадут ему ружьё. И этот день настал.       Сейчас он вместе с друзьями и наставником ждали в саду Топкапы, где уже поставили мишень, которой являлся старый кольчато-пластинчатый доспех, традиционный для османской армии, а также стол, где поместили ружьё, пули и порох. Мишень находилась на расстоянии пятидесяти шагов.       — Шехзаде-эфенди, ваше предложение мы нашли очень интересным, — рассказывал ага из гильдии кузнецов, — но мы нашли пару проблем. Подобный способ заряжения и выстрела склонен к осечкам, что надо учитывать.       — Я понимаю, — ответил шехзаде, беря в руки фузею, — вы проделали огромную работу. Исхак-челеби, вы заплатили эфенди за работу?       Наставник молча кивнул. Абдулла начал рассматривать ружьё. В длину оно достигала три зиры, и весила двенадцать ратлей. Абдулла потрогал металлическое дуло, которое обжигало своим холодом. Осмотрев его, он спросил:       — Вы уже из него стреляли?       — Да, мы бы не посмели рискнуть жизнью шехзаде, — ответил ага.       — В таком случае, я попробую выстрелить?       — Конечно! Мы подготовили всё, даже пули, которые вы попросили заворачивать в бумагу с порохом вместе, — сказал оружейник.       Абдулла подошёл к столу, где и рассмотрел патроны. В идеале, у каждого солдата будет пятьдесят таких патронов. Абдулла уже придумал, как их размещать на теле воинов.       От Абдуллы не скрылось, с каким интересом на него смотрел Ферхат. Азиз тоже рассматривал, но не так внимательно. «Солдат», — подумал Абдулла. Когда он с ним разговаривал о том, что рано или поздно сабли и доспехи уйдут в прошлое, а Ферхат настаивал, что это невозможно. Теперь у Абдуллы есть вещь, что погубит холодное оружие.       Шехзаде взял патрон из общей кучи и встал напротив мишени. Каждое действие он совершал осторожно и внимательно. Абдулла отвёл урок в предохранительное положение, открыл полку замка, а затем, разорвав зубами бумажную оболочку патрона, засыпал на полку порох. Закрыв её крышкой-огнивом, он поставил ружьё прикладом вниз, а в дуло засыпал остатки пороха, после чего заложил туда пулю в обёртке. Потом он достал шомпол, которым несколькими движениями прибил заряд в стволе, и, вернув шомпол в специальную ложу, Абдулла поднял фузею.       «Одно из главных моих отличий от прошлого меня — хорошее зрение. В той жизни я носил приспособления, улучшающее зрение. Но сейчас я вижу всё, и это крайне удачно», — думал он про себя. Начав прицеливаться, он поставил курок в боевой взвод. Он, обхватив двумя пальцами спусковой крючок, выстрелил.       В саду раздался громкий выстрел, за которым последовали пороховые газы, закрывшие обзор Абдулле. «Ещё одна проблема фузей», — вспомнил шехзаде. Спустя полминуты, когда дым развеялся, ему принесли доспех. На одной из пластин появилось отверстие, которое, в условиях битвы и отсутствия военных госпиталей, принесло бы смерть владельцу лат.       — Хороший выстрел, шехзаде, — похвалил его Исхак-челеби.       — Спасибо, — ответил Абдулла ему, а затем развернулся к аге, — вы проделали прекрасную работу.       — Мы благодарны служить падишаху.       Абдулла отдал ружьё слуге с наказом отнести к его вещам. Тем временем аги начали убирать стол, а к Абдулле подошли Азиз с Ферхатом.       — Это было так волнительно! — взволновано произнёс Ферхат, — Правда, мне в один момент показалось, что ты взорвёшься.       — Что? Когда? — удивлённо спросил Абдулла.       — Ну, ты начал засыпать порох, и если бы курок ударился об огниво, то от твоего лица ничего не осталось бы, — описывал Ферхат.       Абдулла поощрял подобное поведение наедине с ним. В прошлой жизни у него точно были друзья, с которыми он общался в неформальном тоне. Так же и здесь у него появилось желание завести таких же знакомых, с которыми порой можно забыть, что над твоей головой висит Дамоклов меч в виде потенциального наследства империи. Братья и сестра — это немного не то, как считал Абдулла.       «О братьях, кстати. — неожиданно младший шехзаде увидел Мустафу, который только вошёл в сад направлялся к нему. — А что ты тут забыл? Почему не в Манисе?»       — Исхак-челеби, спасибо за то, что помогли, — обратился к наставнику Абдулла, — на этом, пока, можно закончить.       — Хорошо, шехзаде. Жду вас завтра в библиотеке на урок в обычное время. Ферхат, Азиз! — подозвал он подопечных, — а вы направляйтесь к себе. У тебя сейчас будет урок греческого, — обратился он к Азизу, а затем к Ферхату, — у тебя — фортификация, насколько я помню. Можете идти.       Абдулла в это время начал подходить к брату с небольшой улыбкой, за которой скрывались тяжёлые мысли о последствиях его необдуманного приезда. «С одной стороны — у него были близкие отношения с пашой, с другой — покидать санджак без разрешения отца — своего рода преступление», — размышлял Абдулла.       — Мустафа! — младший шехзаде обнял брата, когда они наконец встретились. — Почему ты здесь?       — Я услышал выстрел в саду и, как мне сообщили, это был ты, — будто бы не понял вопроса Мустафа.       — Да я не про это. Прочему ты не в Манисе, а, санджак-бей Сарухана? — с беспокойством вопрошал Абдулла, — отцу про это известно?       Мустафа в ответ на это лишь хмыкнул, а затем произнёс:       — Естественно повелитель в курсе — я только от него. А в Стамбуле я, потому что казнили дорогого мне и всей династии человека, — вкрадчиво ответил Мустафа, — ты мне лучше расскажи, что это было? Из чего ты стрелял?       — Да вот, просто улучшил ружьё, — со смущением проронил Абдулла, — оружейникам понравилось.       Младший брат, обведя рукой сад, предложил прогуляться, но что Мустафа ответил согласием.       — Расскажи, о чём ты с отцом говорил? Как он отвечал? — интересовался Абдулла.       — А как насчёт разузнать, как там дела в Манисе? — попытался уклонится старший шехзаде.       — Хм… То есть повелитель мягко попросил тебя покинуть его покои и не задавать неуместные вопросы? — предположил Абдулла.       В ответ Мустафа лишь скосил голову в сторону цветов.       — Ага! — Абдулла остановился посреди тропинки. — Давай-ка угадаю! Ты продолжал настаивать на своих неудобных вопросах, при этом не дав отцу весомых причин тебе ответить. Я прав?       Мустафа вернул свой взгляд на брата, и, прищурившись, сказал:       — Даже если всё так и было, то что это изменит? Я приехал сюда, дабы узнать, за что казнили Ибрагима-пашу.       — То есть тебе всё равно на госпожу? — подловил Абдулла, хитро улыбаясь.       — Как ты можешь так говорить? Почему ты так весел? Сейчас должен быть траур по великому визирю, который четырнадцать лет работал на благо империи! — возмущался Мустафа.       — Ты не представляешь, насколько во дворце все напряжены. Это до одури неприятно — не быть уверенным в завтрашнем дне. Будет праздник? Они не думают, что в нём есть необходимость. А что делать с госпожой, которая угрожает другой посреди всего гарема? А как насчёт интриг вокруг должностей в Диване? Единственное спасение — смех. Смех и шутки развеют туман, наполненный страхом, шоком или непомерным жестокосердием, — признался брату Абдулла.       Мустафа, нахмурив брови, обвёл глазами младшего шехзаде.       — Столь неподобающие порывы твоего нрава не подходят ситуации, — высказал недовольство старший шехзаде.       — Я понимаю, — сказал Абдулла, а затем с сожалением добавил, — соболезную твоей утрате.       — Спасибо. Ты прости, что вспылил. Ибрагим-паша — достойнейший человек, которого будет не хватать империи, — заявил Мустафа, в ответ на что младший шехзаде закатил глаза, но так, чтобы брат не увидел.       «Мне действительно жаль, что он потерял близкого человека. Каким бы хорошим полководцем не был Ибрагим, одного у него не отнимешь — он предатель и изменник, который нанёс столько боли тётушке, но при этом из-за него теперь начнётся новый виток ссор, скандалов и покушений», — думал про себя Абдулла.       Оставшуюся дорогу они шли в тишине, каждый размышляя о своём.       

***

      Когда из столицы уехала Хатидже-султан, Абдулле могло показаться, что наконец всё начало налаживаться. Михримах установила хорошие отношения с Эсмахан, Мехмед всё больше тренировался, Селим и Баязид всё так же ссорились.       Абдулла в это время не отставал от старшего брата — к урокам фехтованию с вернувшимся Бали-беем добавились занятия по стрельбе. Как и предполагал Абдулла, отцу понравилось его ружье, поэтому он сможет взять его с собой в поход.       «Поход…», — с тяжестью подумал Абдулла. Энтузиазм в нём полыхал лишь до того момента, пока он не узнал о плане. «Отец пытается повторить успех Мехмеда Завоевателя. Хотя какой успех? Пару крепостей в Неаполитанском королевстве ничего не значат. Война с Венецией знатно подорвёт торговый баланс империи, а попытка покорить Италию через море несёт слишком большие риски. Будь я падишахом, я бы такой план не принял. Успех осады Родоса мы не сможем повторить», — анализировал Абдулла.       С другой стороны, сам он считал это хорошим опытом в будущем. Он впервые отправится на войну, будет видеть, как командуют войсками! «Воодушевляющее приключение!», — считал Абдулла. Также в поход поедет не он один — Ферхат и Азиз составят ему компанию.       Вряд ли ему доведётся самому руководить хоть кем-то в этом походе. «Зато посмотрю империю. Путь до Корфу пролегает через Румелию. Как же удачно, что я знаю греческий! Смогу поговорить с подданными, разузнать о жизни за пределами столицы. Есть шанс, что посетим Селаник — старый греческий город, в древности бывший столицей Македонии при наследниках Александра Великого. Получу в этом походе и военные навыки, и дипломатические. Буду сражаться с врагами и слушать о жизни людей за пределами дворца! Это обещает быть интересным», — размышлял Абдулла.       Пока ведётся подготовка, он, помимо тренировок и повторения военных трудов, также и думал о том, как бы он планировал завоевание Италии. «Богатейший регион Европы, центр культуры и Ренессанса, и самое главное, владетель Италии и в особенности Рима имеет претензии на весь мир. Некогда Мехмед Завоеватель, получив Константинополь, провозгласил себя кайсер-и Рум , и этот титул до сих пор носит мой отец. Пора бы империи вернуть себе древнюю столицу! — мечтал шехзаде, — но воевать на море… Венеция, Генуя, Испания и Неаполь вместе сокрушат нас в морском бое. А вот если идти через север… Через Триест, то выйдем прямо к венецианским владениям в Италии. Но воевать без технологий будущего я бы не решился. В каждом графстве, герцогстве или синьории есть бастионная крепость, которую без большого количества артиллерии не взять. А осаждать каждую неимоверно долго. Трудно, но однажды, возможно, когда падишахом стану я, Италия станет бриллиантом в Османской короне».