Величайшие из Османов

      Абдулла предвкушал большое приключение. И дело не только в том, что он шёл в первый свой поход. Повелитель выбрал короткий, но от того не менее интересный маршрут: из Стамбула они шли вдоль берега моря и, миновав Гелиболу, направились в Селаник, после которого они должны держать путь до Янины, откуда будет поставляться фураж и припасы во время осады Корфу.       Солнце ещё не село, продолжая освещать дорогу и леса, которые раскинулись на далёких холмах. Если всмотреться, то можно увидеть горную гряду Родоп. А пока дорога войска султана Сулеймана пролегала через угодья, на которых уже началась жатва.       «Румелия…» — с толикой нежности подумал про себя Абдулла, залюбовавшись видами. Войско встало и начало готовиться к отдыху. На землях, непригодных для вспашки, солдаты ставили шатры и палатки, которые с возвышенности напоминали белые и красные грибы.       Абдулла пока не слезал со своей гнедой лошади и, попросив разрешения, чутка отдалился от лагеря, пока ему готовят место для ночлега. Подле него расположились Азиз с Ферхатом — оба также верхом.       «Ядро империи богато, — размышлял шехзаде, — эта земля не знает войны вот уже пятьдесят лет». Через этот путь пролегают торговые маршруты из столицы в Грецию, где купцы продают ремесленные товары, а покупают вино и оливки. «Религиозные запреты на алкоголь могут негативно сказаться на местной экономике», — обдумывал Абдулла.       — Благослови, Аллах, это войско, — прервал тишину Ферхат.       Абдулла повернулся к нему и задал вопрос:       — Как ты думаешь, мы сможем вторгнуться в Италию?       — Если Корфу выдержит менее месяца осады, то путь в Отранто будет открыт. А оттуда легко добраться до Анконы — главной крепости Адриатики, — делился мыслями Ферхат, — если удача окажется на нашей стороне, то такое завоевание Италии окажется не сложнее покорения Венгрии.       Азиз молчал, смотря вперёд, где расположилась дорога и лагерь. Казалось, будто он слушает друзей вполуха.       — Удача непостоянна, — ответил Абдулла, — в этом заключается её сущность. Удачу вожделеет каждый, но благоволит она лишь тем, кто создал условия для неё.       — Ты считаешь, что поход плохо спланирован?       — Отнюдь. Но шансы падения Корфу слишком малы — венецианцы не сдадут крепость, что контролирует вход в Адриатическое море.       Ферхат не успел ответить, как его перебил Азиз:       — Как думаете, что есть в той деревушке?       Абдулла посмотрел на поселение, стоящие по другую сторону дороги от лагеря, в небольшом отдалении. Сама по себе деревня представляла из себя три ряда по пять-шесть каменных домов, с церковью и небольшим рынком в центре. Как считал Абдулла, деревня достаточно зарабатывала на торговле, так как находилась на пути между главными городами Греции и Македонии.       — Люди. Можно их расспросить о жизни и довольны ли они повелителем, — предложил Абдулла.       «Это одна из целей похода для меня — разузнать о подданных. Столица, несмотря на всё её разнообразие, не может дать всего», — размышлял шехзаде.       — Спускаемся? — Шехзаде и Ферхат кивнули.       Они направились в деревню и, миновав лагерь, добрались. У подхода к ним прибежали деревенские мальчишки лет семи-восьми, а со стороны домов начали кричать, видимо, их матери, которые боялись, что кони их затопчут. Остановились они у незастроенной территории в шагах двадцати от домов.       — Спешиваемся.       Опустившись на землю, Абдулла почувствовал, как непривычно ему ходить. Взяв Буцефала за поводья, он подошёл к мальчикам, которые заинтересовано рассматривали его одежду. Сами они носили холщовые рубахи, а некоторые стояли вовсе без них: днём довольно жарко. «Или не хотят пачкать одежду во время игр. В прошлой жизни такое случалось», — с ухмылкой подумал Абдулла. Отчасти он завидовал им. Пока поле битвы далеко, он перемещался без доспеха, в кожаном халате и тёмной шерстяной рубахе, опоясанной красным кушаком. Из-за обилия одежд жара ощущалась более явственно, хотя Абдулла, стремясь не упасть в глазах войска, не жаловался. Да и от Солнца его защищал тёмно-серый тюрбан.       Тем временем дети что-то настойчиво требовали. Абдулла, несмотря на изучение греческого, понимал с трудом. Суть их просьб, как счёл шехзаде, сводилась к тому, чтобы он показал кинжал, заткнутый за пояс.       Абдулла, будучи сыном султана Сулеймана, учился ювелирному делу. Он значительно уступал Мустафе и Мехмеду в этом, не говоря уже об отце. Но несмотря на это, он продолжает работать над украшениями. Кинжал, который взял Абдулла с собой, являлся поздним творением шехзаде. Рукоять, украшенная вставками из слоновой кости, удобно ложилась в руке Абдуллы, а на золотых ножнах поблескивали изумруды, выложенные в простой орнамент.       «Дети…», — подумал Абдулла, доставая кинжал. Лезвие заблестело на Солнце, из-за чего узор Дамасской стали, напоминающий волны в неспокойном море, начал переливаться. Дети охнули и принялись что-то друг с другом обсуждать. Понять их Абдулла не мог, как бы сильно он не вслушивался.       — Вы, наверно, благородный человек?       Абдулла повернулся на звук. В трёх-четырёх шагах стоял юноша, ровесник шехзаде. Носил он тёмно-бордовую одежду, что говорило о его более высоком статусе. Дети, увидев молодого человека, отошли.       Шехзаде, вернув кинжал в ножны, ответил незнакомцу:       — Что-то в этом роде.       — Вы прибыли с войском, так ведь? — Юноша говорил складно и понятно для шехзаде.       — Да, — честно ответил Абдулла, — а вы? Тут живёте?       — Верно. Мой отец — местный священник. Вы, получается, образованный эллин? — с интересом спросил юноша.       — Не совсем, — увильнул шехзаде, от которого не скрылось ухмылка Азиза, понимающего их диалог.       «Конечно, греческой крови у меня пруд пруди от отца и всех предков по нему, но по-факту я — турок, — размышлял Абдулла, — лучше не врать, но и правду не сообщать».       — Так кто вы? — не понимал юноша.       — Я из сыновей заима, что идёт в поход, — слукавил шехзаде. — Зовут меня Абдулла.       — А меня Георгий.       Узнав имя собеседника, Абдулла решил спросить интересующий его вопрос:       — Как так вышло, что мы спокойно общаемся, а у детей я из трёх слов понимал только одно?       Георгий недоумённо качнул головой. Казалось, будто для него ответ лежит на поверхности.       — Мы говорим на кафаревусе — языке литературы. А дети знают только народный греческий. Меня учил грамоте отец по Писанию, которое создал столичный богослов, — разъяснял шехзаде Георгий. — Абдулла, а ты был в Городе?       — Что ты имеешь в виду?       — Ну… В Басилевуса Полис? — уточнил юный грек, — говорят, что он несметно богат и что в нём живут сотни тысяч людей.       Абдулле потребовалось несколько мгновений, чтобы понять вопрос. Уловив суть, он внутренне обрадовался, так как мог зацепиться за эту тему в разговоре.       — Случалось там бывать. Покажи мне деревню, а я тебе расскажу про Константинополь, — предложил шехзаде.       — Давай! — обрадовался Георгий. Видимо, его молодая душа грезила увидеть столицу.       Передав друзьям своего коня, он наказал им стоять там, где они остановились.       — Шехзаде, вам лучше одному не идти, — с беспокойством предостерёг Ферхат.       — Ну, раз уж предложил, то давай со мной пойдёшь? А-то ты греческого не знаешь, мало ли что случиться, — сказал Абдулла, а затем, повернувшись к Азизу, спросил, — ты справишься с нашими лошадьми?       Албанец кивнул, после чего шехзаде добавил:       — Не подпускай детей близко к ним.       После этого, Абдулла и Ферхат направились с Георгием в деревню. Грек, жестикулируя, рассказывал о быте деревень наподобие этой, а Абдулла с не меньшей вовлеченностью делился описанием Стамбула.       

***

       Селим не мог уснуть, как бы он не старался. Закрывая глаза, он то и дело, что слышал биение своего неспокойного сердца. И ещё кровати не удобные. И рядом Баязид дышит на него. «Лучше так, чем мёртвый», — увещевал себя шехзаде.       Смерть. Ради мамы и сестры он сдержал тот испуг, который его обуял, когда он узнал новости. Смерть отца и братьев, наступление на столицу войска… Кошмар наяву.       «Я этого не хочу», — повторял он, но единственное, что шехзаде мог — это повиноваться словам матери и изображать храбрость, хотя сам Селим считал, что в нём нет ни капли этой добродетели.       «Слишком уж Баязид тихо спит…» — заподозрив, подумал шехзаде. Открыв глаза, он увидел брата.       — Ты спишь? — спросил Селим.       Баязид распахнул глаза и ответил брату:       — Нет.       «Как я и думал»       — Тоже не спиться?       Баязид оглядел комнату, и, перевернувшись на спину, сказал:       — Да.       Селим, оперевшись на локти, посмотрел на кровать — мамы там не оказалось. «Видимо, отошла ненадолго. Служанки есть, Фахрие тоже», —рассматривал шехзаде.       — Ты боишься? — задал вопрос Селим.       Баязид резко повернул голову и возмущённо уставился на брата.       — Я ничего не боюсь, — вкрадчиво заверил он.       — Ты не боишься того, что Мехмед и Абдулла давно мертвы? Или…       — Я ничего не боюсь, — перебивая, отчеканил Баязид, — не знаю, как там у тебя, но я буду защищать маму и Михримах. Поэтому я не должен испытывать страха.       «Но я спрашивал не это. Должен, не должен… Я тоже обязан быть сильным и бравым, но я боюсь», — размышлял старший из них двоих.       — Мехмед говорит, что чувствовать страх — это нормально. Храбр тот, кто противостоит ему, — вспомнил слова старшего брата Селим.       — И?.. — нахмурив брови, спросил Баязид.       — Ты противостоишь страху или не чувствуешь его вовсе?       Селиму важно узнать ответ на этот вопрос. «Если Баязид не чувствует его, то значит я — хуже него? Или он соврёт?»       — Я. Не. Боюсь, — повторил Баязид.       Селим на это лишь качнул головой. «Я хуже него во всём. Или он опять лжёт. Абдулла и Мехмед не врали бы».       Баязид отвернулся и лёг на другой бок, и Селим зеркально повторил его действия и, закрыв глаза, постарался уснуть.       

***

      Несмотря на поход, к столу шехзаде всегда подают самое вкусное. Но сейчас зажаренная птица с пряностями мало интересовали Азиза. То состояние, в котором прибывал шехзаде, волновало его сильнее.       После возвращения из деревни, Абдулла почти по-дружески попрощался с Георгием, но как только сын священника удалился, шехзаде изменился в лице. Хмурая задумчивость окутала лицо господина. Когда они все возвращались в лагерь, Азиз спросил у Ферхата о том, что случилось.       — Вроде ничего… Ты же сам понимаешь, что я ничего не понимал, а просить шехзаде постоянно мне переводить было бы неправильно, — ответил Ферхат.       — А я говорил, что надо учить языки! — прошипел Азиз.       — Да всё же нормально! Просто Абдулла устал, наверно, — отнекивался друг.       «А может действительно ничего не произошло? — размышлял Азиз, — хотя обычно я прав насчёт того, что касается настроения людей. Абдулла говорит, что из меня вышел бы неплохой посол».       Сам албанский раб не редко обращал внимание на эту способность, которую шехзаде обозвал «развитой эмпатией». В ответ на закономерный вопрос, Абдулла сказал, что так называется умение распознавать эмоции других. «Так это умеют все», — считал Азиз, а шехзаде заявил, что это далеко не так.       И действительно, Ферхат казался ему слепцом в том, что касалось настроения окружающих. Азиз, найдя в этом подтверждение слов шехзаде, обрадовался. Долгое время он не понимал причину, по которой Абдулла выбрал его. Он знал в Эндеруне не менее способных детей, но шехзаде подружился с ним, и Азиз, услышав хвалу в свою сторону от сына падишаха, почувствовал облегчение. Абдулла и Ферхат ценили его качества, что лишь укрепило его связь с ними, ведь это именно то, чего не хватало Азизу. Пройдя через все трудности девширме, он впервые почувствовал себя в безопасности и даже ощутил некоторую свободу.       Сидя в шатре наследника, Азиз решил положиться на свои умения. Абдулла ел немного, большую часть времени вертя в руках стакан, из которого он уже выпил весь виноградный муст. Ферхат после ужина, сославшись на сон, отправился свою палатку.       — Абдулла, всё нормально? — задал вопрос Азиз, как только друг вышел.       Абдулла, оторвавшись от созерцания пустого стола, повернулся к Азизу.       — Не стоит сейчас об этом говорить, — увильнул от ответа шехзаде.       Азиз вопросительно поднял брови, так как явно не этого он ждал. «Неужто что-то серьёзное?» — забеспокоился юноша.       — Будет лучше, если я расскажу всё в столице, когда мы вернёмся. Так будет разумнее, — пояснил Абдулла, — я бы хотел лечь спать…       Азиз, который находился уже в меньшем смятении, кивнул шехзаде и направился к себе. Миновав двух янычар, охранявших наследника, он вышел из шатра. Несмотря на поздний вечер, на улице было тепло, а многочисленные костры освещали тропы, что уже успели появиться вокруг палаток.       Неторопливым шагом Азиз обошёл несколько шатров и, подойдя к своему, он остановился. Краем глаза он заметил, что рядом с палаткой янычары развели костёр и негромко общались. Потрескивание дров в огне и шёпот воинов успокаивали Азиза, поэтому он повернулся посмотрел в их сторону. Весёлая пляска всполохов и искр поглотили его сознание, приведя с собой некоторый покой.       Простояв так минуты две, Азиз начал зевать, чувствуя приближение сна. Оторвавшись от огня, он наконец зашёл в выделенный для него шатёр. Ввиду невысоких потолков, ему пришлось склонить голову набок. Всего у него здесь находилось несколько вещей: перина, занимающая половину шатра, пластинчатая броня с кольчугой и сабля.       Азиз снял с себя кафтан и повесил к доспеху, попутно развязывая тканный пояс. Всё это он делал механически, не вдумываясь, так как его мысли вновь заняла тайна диалога Георгия и Абдуллы. «Это либо связано с тем, что не должны слышать лишние уши, либо информация просто требует дополнительное осмысление», — анализировал Азиз, садясь на перину.       Запустив руку в коротко подстриженные волосы, он глубоко вздохнул. «Трудно… То, что Георгий рассказал, явно имеет значимость. — Азиз поправил одеяло и взбил подушку. — Остаётся доверится Абдулле».       Азиз испытал блаженство, когда после целого дня в седле он наконец мог лечь отдыхать. В такие моменты он любил представлять свою жизнь в будущем. «Если Абдулла станет падишахом, то я смогу повторить путь Ибрагима-паши. Должность великого визиря, деньги и власть. Возможно, даже свобода и любовь…» — мечтал он.       Обняв подушку, Азиз почувствовал, как сон обволакивает голову. «Следующий день будет нелегче этого», — последнее, что он успел подумать.       

***

      Как только за Сюмбюлем-агой закрылись двери, Хюррем поднялась с тахты. Даже не зная зачем, она подошла к зеркалу у камина, но, не успев взглянуть на отражение, она обессиленно упала на банкетку.       Последние дни принесли ей столько страха и горя, что она, прижав руки к лицу, начала плакать. Тихо, без слёз. Она издавала лишь редкие всхлипы. «Как же я устала», — думала Хюррем. Шах-султан обманула её, провела вокруг пальца и унизила. Гнев она уже успела излить там, в заброшенном сарае, стоя перед Шах. Теперь дала о себе знать та горечь, что накопилась в ней за время её ненастоящего вдовства. «Я хочу увидеть Сулеймана…» — желала она про себя.       «Дети… у этой змеи хватило смелости вмешать в свои интриги детей династии!» — негодовала Хюррем. Она никогда и помыслить не могла о такой жестокости. Шах её обманула, лицемерно притворяясь положительно настроенной к ней. Хасеки-султан привыкла к предательствам, но, чтобы так сильно, введя в заблуждение государственный аппарат…       Обида ощущалась не меньше. «Я… я не рабыня!», — ударив кулаком о мягкую банкетку, про себя вскрикнула Хюррем. Злость от припоминания её рабства сложно переоценить. И Шах взяла те годы, когда она стремилась к свободе и через боль выцарапала её, и растоптала, как никчемную букашку, недостойную внимания. «Никто не должен терпеть, когда обесценивают его труд. Никто! А я должна стерпеть…», — думала она.       Помассировав виски, она встала. «Я не стерплю это, но буду осторожна. Сдержанность и её отсутствие — моя слабость. Но через боль я на время забуду об унижении. И затем я раздавлю их! Шах, Хатидже, Махидевран… Всех! Когда-то я заставила гарем склонить головы передо мною, — размышляла Хюррем, — тогда я была хитрее и терпеливее, а сейчас? Меня ослепила победа. Но пришла пора вновь взяться за ум».       Она начала ходить взад и вперёд. Ей нужны новые планы, идеи, пути. Всё, лишь бы сохранить власть. «Ибо только так я смогу спасти детей».       Совсем недавно ей заявили, что два золотых шехзаде, Мехмед и Абдулла, погибли в далёких землях. Сердце, пронзённое тысячей кинжалов, испытало бы меньшую боль, чем та, что снедала тогда Хюррем. «Мехмед… Сын мой, которому суждено стать великим. Я не могу его потерять», — решила госпожа. Когда-то он спас её от участи стать женой простого чиновника. Теперь же Хюррем будет защищать его от всех.       «Чтобы победить сестёр Сулеймана, их нужно рассорить», — складывала она план. Хмыкнув, она сплела интригу.       «Спасибо Ибрагим. Ты давно помер, но сослужить хорошую службу сможешь», — поблагодарила Хюррем злейшего из врагов.       Возможно, Хатидже и Шах раскроют её замысел. Но главное не это. Важнее всего, чтобы они смотрели на вещи так, как надо Хюррем. Эта тактика сбросила с доски Ибрагима-пашу, и, рано или поздно, уничтожит Мустафу.       «Я одержу победу», — твёрдо решила она. Позвав Сюмбюля, она сделает первый шаг к ней.