d o n o t d a r e
6 ноября 2021 г., 02:40
Длинные пальцы нажимают на клавиши рояля, где-то поблизости смычок касается струн скрипки, и смешение этих звуков превращается в неописуемо прекрасную мелодию. Также как и два человека, что стоят рядом с друг другом, могут создавать свои, еще более чудесные мелодии. Музыка — это не про то, как люди играют на инструментах, это про единение двух душ, что нашли свой покой в нотах, написанных от руки, в мозолях после долгих тренировок, а главное — в звуках. Насколько разными не были бы инструменты по виду и звучанию, их можно скомпоновать так, чтобы они превратились в симфонию.
С людьми похожая ситуация… Но проблема в том, что, если в музыке все зависит от самого музыканта, то среди людей есть то, что не зависит от них.
Хенджин не виноват, что родился там, где с утра избить младшего брата на завтрак в порядке вещей, а иметь кролика в качестве домашнего животного — крайне неприемлемо. Хван навсегда останется Хваном, ибо в сердце его живет волк, что жаждет крови. Феликс понял это почти с самого начала, когда Хенджин избил несколько ребят, что задирали австралийского мальчика, до потери сознания; что остановился только, когда Феликс осипшим голосом сказал: «Хенджин…» Он по праву может называть его своим стоп-краном.
***
— Да, привет, Минхо. Как жизнь? -… — Хан Джисон? Он в порядке в какой-то степени. Хотя знаешь… Я не могу тебе сказать наверняка. В школе он появился последний раз в начале недели. Говорил, что устал ходить в школу, что хочет отдохнуть. Про тебя спрашивал… -… — Не говори так, Минхо. Он правда обеспокоен тем, что с тобой происходит. Может ответишь ему хотя бы что-то. Джисон попал в больницу на прошлой неделе. Он отравился… -… — Не думаю, что он думал об этом. Может просто хотел, чтобы разум ненадолго помутился. Ты ведь знаешь его. Он такой жизнерадостный… был. Ты правда сделал ему больно. Я не говорю, что он не заслужил, но ему ведь тоже непросто. -… — Ли Минхо! Я не на чьей стороне. Я за то, чтобы ты выслушал его. Не мне решать прощать его или нет. Мою позицию ты знал с самого начала. -…***
— Хенджин я устал, не трогай меня, — возмущается Феликс, пока парень оглаживает его плечи, поднимаясь все выше и выше к шее. — А когда ты перестанешь уставать? Ты порой даже не ночуешь у себя дома, что уже говорить обо мне. Признайся, что я тебе надоел или что-то вроде этого. — А если скажу так, что ты мне сделаешь? — Хенджин сильнее сжал руки на шее младшего. — Ничего, — он отпустил руки и пошел на кухню, — просто скажи мне сразу, если это действительно так. — Не еби мозг, хен, — устало простонал Феликс, — я целый день был занят делами. — Больше не буду ебать тебе мозг. Просто оставлю тебя в покое. Я ведь один не устаю тут. Каждый день балду пинаю. — Феликс хотел что-то сказать, но его перебили, — и только попробуй сказать, что это пассивная агрессия с моей стороны. — Пойду покурю, — пропустив мимо ушей бросил парень. Курить вредно, нервничать тоже… Тяжка за тяжкой, сигарета за сигаретой, пачка за пачкой. Это нескончаемый круг, ведь только так можно усмирить льва, что сидит в клетке под именем Ли Феликс. Жажда крови растет вместе с самим Феликсом. Он уже начал понимать, что ему не хватает насилия. Хочется кого-нибудь ударить, избить так, чтобы кровь со рта текла тонкой струйкой. Хочется оставить синяки на себе, на Хенджине, пусть он такое не любит. Хочется… — Феликс, не хочешь сходить за молоком? — аккуратно спрашивает Хенджин, аккуратно опираясь предплечьем о дверной косяк балкона. — Тебе не кажется, что время прошло как-то быстро? Будто оно пролетело мимо меня. — Хенджин ничего не ответил. Он понимал, что Феликс говорит о чем-то своем. — Что я делал вчера? А на прошлой неделе? — снова эта тяжелая пауза, которая молотком бьет каждую секунду по головам обоих. — А что я делал все эти месяцы в Корее? Я же просто убивал людей. Разрушал семью… — И себя в том числе, — договорил за ним Хенджин. Он тоже проходил через это. Через переломный момент, когда начинаешь осознавать, что твои руки познали текучесть крови, нос вдыхал запах сырой земли, а мозг пытался защитить тебя от всего этого. Но в итоге, только разбитая вдребезги душа. — Все кажется ненастоящим. Просто нереальным. — Феликс затянулся крепкой сигаретой Winston и посмотрел вниз. — Низко… — А толку от того, что ты умрешь? — этот вопрос застал Феликса в ступор. — Смерть — избавление от грехов? Не так ли? Скажи мне, Ли Феликс. Ты правда думаешь, что если умрешь, то все станет как прежде? — он шепчет эти слова почти на ухо. Его дыхание будто лезвие, что проходится прямо по душе. — Ошибаешься, Феликс. Мой ненаглядный принц. Ты можешь вернуться в Австралию и продолжить играть в приставку с Кристофером, однако… Будет ли он не против этого, когда узнает всю твою подноготную? Феликс повернулся лицом к Хенджину. Он не блефовал. Это не в духе клана Хван. Раскрытые карты и есть козырь. — Истинный Хван Хенджин. Не церемонишься, говоришь все в лоб. Таким я тебя помню. Таким ты мне нравился. — пауза. Хенджин в нетерпении, а Феликс только смотрит на него, ожидая чего-то. — Но влюбился я в нежного и доброго хена, который был готов помочь мне сделать домашнее задание по корейскому и сварить вкусный кофе. Не внешность обманчива, Хёнджин. А наши собственные иллюзии о тех, кто нам нравится. Не дожидаясь ответа, разорвав зрительный контакт, Феликс прошел вперед. — Ты кушал? Я принес лапшу из того ресторанчика под домом. — он будто бы не слышал тех слов, что ураганом прошлись сквозь мысли Хёнджина. — Скажи, хен. Я тебе все еще нравлюсь? Хоть немного? Или уже надоел? Сколько мне еще нужно тереть все твои… Терпеть болтовню Феликса, когда он начинает загоняться просто невозможно. — Винстон с ягодой. Мой любимый. — задумчиво прошептал он в самые губы. — Феликс, ты мне нравился, нравишься и будешь нравится до тех пор, пока рядом с тобой бьется мое сердце. Это не признание в любви, нет. Это просто мои чувства к тебе сейчас, в данный момент. В 00:45. — Чертов романтик. Поцелуй — это не просто прикосновение губ и языков. Это целое искусство о том, как понять человека. Его привычки, настрой, позицию. Через губы можно прочитать человека. Не как открытую книгу, взятую с полки художественной литературы в библиотеке, но…***
Все идет своим чередом. Как и должно быть. Но нет. Все далеко не так… как обычно. Вернее будет сказать как прежде. Изначально два клана, что не одно поколение соперничали между собой, объединились исключительно из-за общей цели. Но объявлять перемирие? — Хван Хенджин! — за дверью кабинета главы послышался громкий, но слабый голос мужчины. — Сопляк, как ты смеешь перечить мне? — Отец, не стоит, — прибегнул к попытке успокоить его нынешний глава Донджин. — Не встревай, — грозно зыркнул на него старый, сморщенный дед с седой тонкой бородкой. — Ты не смог воспитать своего сына, так еще и смеешь указывать мне? Ты кем себя возомнил мальчишка? — Прошу прощение. Чувство вины — лучшее средство манипуляции. Заставь человека сомневаться в себе, и он сразу же станет искать в себе изъян, пытаться исправить его и стать лучше. На этом основана политика воспитания семьи Хван. Даже спустя тридцать лет, внушая чувство вины взрослому мужчине, этот старый дед может усмирить его пыл, заставить вспомнить все свои ошибки и неудачи. Жестоко? Нет. Совсем нет. Это привычное дело для клана Хван. — Я еще раз спрашиваю Хван Хенджин, — снова начал старик. — Что ты намерен делать с отпрыском Ли? — Ничего, — послышался тихий, ледяной голос. — Все, что происходит между мной и Ли Феликсом, — это сугубо наше с ним дело. — Звучит уверенно, спину держит ровно, но колени все равно мелко дрожат: помнят события былых времен, как ломали ноги за непослушание, выламывали суставы пальцев за промах по мишени, как бесчисленное множество раз запирали на холодном чердаке, где не было ни капли света. — Поди прочь с глаз моих, Хенджин.- Голос старика заметно стих, его было еле слышно. — Я в тебе разочарован. Ты был моим любимым внуком, Хёнджин. Но теперь, — он поднял свои красные блеклые глаза на парня и произнес, нет! выплюнул на него до истерики больные слова, что хуже сотни переломов, — смотря на тебя, меня тянет блевать от того, насколько ты прогнил. В этой семье тебе больше нет места. Ли, думаю, не возжелают приютить нашего отпрыска. Тебе остается скитаться по миру в одиночестве, дурья башка. Прежде, чем связываться с кем-либо, подумай, к чему это приведет. Мерзость. Мерзкий ублюдок, — его голос снова сорвался на крик, что разрывает барабанные перепонки. «Остается только уйти», — подумал Хенджин, и на трясущихся ногах вышел из кабинета, что пах сандаловым деревом, кожей и кровью.***
Ночной Сеул больше не вызывает тех отвратных эмоций, что были прежде. Теперь ночь не ассоциируется у Хенджина с винтовкой, фотокарточкой и дыркой в виске. Нынешний Хенджин чувствует запах кофе там, где его нет, слышит до боли родной голос в каждом углу, в каждом переулке. Жизнь теперь не есть что-то плохое, когда рядом с ним есть человек, от которого пахнет терпким запахом табака с примесью аромата ягод. — Хенджин, да ради бога, что случилось? — допрашивается младший, но тот так и не раскололся. — Феликс, — посмотрел он на него, — я просто немного устал и всего-то, — натягивая маску невинного лица, произнес он. — Хван Хенджин, если ты мне не скажешь, что случилось, я тебе самолично ноги вырву, что так противно трясутся вот уже 3 минуты подряд. — Меня выгнали из клана… — Что? — будто не поверил своим ушам переспросил Феликс. — Стой, подожди. Это неправда, — кого он пытается убедить? — Только не говори, что это из-за меня. — Не из-за тебя. Из-за того, что они не могут принять все происходящее. Вы попадали в такую ситуацию? «Какую?» — спросите вы. Да вот в эту. Родители не принимают вас и ваших возлюбленных. Казалось бы какая им разница, ведь это ваш выбор и ваша собственная жизнь, но не каждый родитель принимает это. Вот, например, в прошлом, будучи подростком, вы мечтали стать врачом или каким-то ученым, неважно, но по некоторым причинам этому не суждено было сбыться. «Если не вышло у меня — выйдет у моего ребенка», — подумаете вы. Но нет. Ваш ребенок не вы, его жизнь — не ваша жизнь. Но чтобы принять этот факт, придется сломать себя и свои устои, понять, что подобная система может сломать и вас, и вашего ребенка. Донджин не понял.***
— Привет, Крис. — О, Феликс. Давно не слышал тебя. Как ты там? — Феликс уже очень давно не общался со своим лучшим другом, потому, услышав до боли и приятных воспоминаний родной голос, он нечаянно пустил слезу. — Эй, малыш Феликс, ты плачешь? — Не плачу я. — Нагло врет парень. — Прости, что так неожиданно, но мне нужна твоя помощь. — Я весь во внимании, мой дорогой друг.***
— 1 апреля 20** года. В этот день семью Ли постигло огромное горе. Зал погружен в безмолвие, и только с первых рядом, там где сидят самые близкие люди почившего, были слышны еле уловимые стоны, хрипы, шмыганье носом и такой тихий, но такой оглушающий горький плач. Напротив сидящих теперь стоит не священник — мать покойного. Ее речь разобрать очень трудно. Слова полные скорби, как тупой нож, больно резали по самому сердцу. Все в зале слушают о том, как начинал свой путь тот, кто буквально пару дней назад его и закончил, как он провел свое детство, как любил ловить бабочек в деревне и читать о них в книгах. «Смотри, вот эту бабочку называют Адмиралом. Красивая правда?» — Я, я не знаю, что говорить в таких ситуациях, — начинает юноша, — не знаю, о чем можно говорить, о чем нельзя. Но если кратко, я разочарован… Разочарован в себе. Из всех людей, что окружали его, я был далеко не последним в списке. Но тем не менее я оставался его. Он остался один, когда так сильно нуждался в моей поддержке. Я искренне надеюсь, что та, Ли Минхо, будешь счастлив там, наверху. Спасибо тебе, что показал мне ту книгу про бабочек. Спасибо, что ты был в моей жизни. И прости, прости, что не выслушал вовремя. Тишина, оглушающая до боли в голове тишина. И только мать все также горько плачет, закрыв лицо руками. По щеке Джисона стекает слеза, потом еще одна и еще. Ноги ватные, он почти падает на скамейку, когда доходит до своего места. Совсем нет сил, желания и мотивации. — Джисон, ты хорошо справился, — говорит ему Феликс, кладя ладонь на колено, что не перестает трястись с самого начала церемонии. — Феликс… Пошли отойдем Они встали с черных скамеек и выходят из церкви. — Это нормально, что теперь я не хочу жить? — так, невзначай спрашивает Джисон. — Почему ты не хочешь жить? Из-за того, что тебе стыдно, может потому что Минхо умер. Или это из-за того и другого? — Третий вариант, но больше склоняюсь ко второму. На душе так противно, а в горле стоит тошнотворный ком из несказанных слов. Он ведь даже не отвечал на звонки. Я общался с Сынмином, а он с свою очередь — с Минхо. Так я и узнавал о нем что-то новое. Переживал за него сильно, что даже не заметил, как все продукты испортились, а потом лежал в больнице. — Ты мудак, Хан Джисон. Но тем не менее, я вижу, что тебе больно, что ты раскаиваешься и коришь себя. Не знаю, достоин ли ты прощения… Да и не мне решать это. И некому уже… — Ты будешь плакать, если я умру, — он говорит это таким тоном, будто в этом вопросе нет ничего такого. — Не смей, Хан Джисон. Еще одной смерти в этом году я не перенесу. Эта фраза граничила между просьбой, приказом и мольбой. А может Феликс имел ввиду все сразу? Он просит его не умирать, приказывает оставаться в живых, чтобы не произошло, и молится о том, чтобы Джисон не покидал его раньше времени.
