Цветы в пепле

- Мама, - я ощутила прохладные пальцы на щеке. Было буквально физически больно открыть глаза. Рядом сидел Атлас, он не сводил с меня взгляда. - Сынок, - произнесла я, - ты почему опять здесь? Я огляделась, он сидел в палате, рядом с кроватью, держа на коленях поднос с едой. - Бабушка сказала, чтобы ты поела, когда проснешься. От одной мысли о еде меня затошнило. - Может немного попозже. - Нет, Чичек, - в палату вошла Томрис, - стоит это сделать сейчас. Атлас сбегай вниз, посмотри, что ещё вкусного можно принести сестре Чичек. Мальчик выбежал. - Искендер? – Только и смогла сказать я. - Состояние постепенно начало приходить в норму, вторую операцию делать не пришлось. Я почувствовала, как в груди всё освободилось, наконец, стало тихо, будто сердце уже не знало, как биться. - Можно его увидеть? – Прошептала я, не в силах больше говорить. - Нет, - она замотала головой, - он ещё слишком слаб. - Пожалуйста, - я заметила её нерешительность, - только на две минуты. Томрис молчала. - Если только пообещаешь после этого поесть и поехать домой, нормально отдохнуть. - Хорошо, да, конечно, - согласилась я. - И только на две минуты. *** Он лежал, бледный, прямо в цвет белоснежных стен палаты. Я вошла так тихо и осторожно, будто боялась его разбудить. - Искендер, - произнесла я едва слышно, дрожащими губами. Мой враг, ненавистный, чужой, и вдруг – неизбежный. Тот, в котором когда-то потеряла себя, в том взгляде, улыбке, словах, в той трепетной заботе… Мой неизбежный Искендер. - Знаешь, когда мы стояли и разговаривали с тобой наедине, впервые после твоего возвращения, я не могла найти ни одного вопроса, чтобы задать тебе. Чтобы спросить о нас. А теперь у меня столько вопросов, но ты молчишь. Я дотронулась до его руки, ощутив её холод, безжизненность, отчего телом пробежала дрожь. - Ты бросил меня в огонь один раз, но я сгораю до сих пор. С той минуты, когда ты поцеловал меня на набережной, когда не ответил на мои письма, не пришёл на встречу, я горю Искендер. Эта тишина, длинная и бессмысленная, в которой мы так и не поняли, кто кого перемолчал. Знаешь, я больше так и не смогла вспомнить того момента, когда ты отпихнул меня в пламя. Зато помню, как записывала твоё признание, чтобы затем отнести комиссару. Я не признавалась, но очень боялась, что ты возненавидишь меня за это, но теперь я и этого не боюсь… Теперь только боюсь потерять тебя, навсегда, бесповоротно. Потому, что не знаю, как смогу жить в мире без тебя… - Чичек, - услышала голос Томрис, - всё давай, больше не стоит оставаться. По лицу всё ещё катились слёзы, когда я видела, как передо мной закрываются двери в его палату. - Чичек, - услышала голос Сулеймана, - ты что, плачешь? Он подбежал запыхавшийся, со странным пристальным взглядом. - Как он? – Следом подошла Рюйя. Я не хотела сейчас смотреть на них, говорить что-то, говорить о нем… не хотела. - Его состояние нормализовалось, - ответила Томрис. - Слава Аллаху! – Сказала Рюйя, всё ещё пытаясь перехватить мой взгляд. Но, мне казалось, что всё моё тело сейчас соткано из шёлка, развевающегося на ветру. У меня не было сил, чтобы даже злится на подругу. Я прошла мимо, держа обещание поехать домой. Сейчас мне действительно отчаянно хотелось поехать домой. - Подожди Чичек, - возле лифта меня догнал Сулейман и ухватил за руку, - почему ты так расстроена? Неужели из-за этого парня? Кто он? «Моя душа, моё пламя» - промелькнуло в мыслях, и пальцы едва ощутимо коснулись места на тыльной стороне руки. - Сулейман я и вправду очень устала. - Но почему? Ты не говоришь мне, но я сам догадался, что между тобой и этим… - Мы расстаемся, - быстро перебила я, непонятно откуда найдя в себе силы. - Что? – Спросил он. - У меня больше нет сил всё это продолжать, прости, - мой голос звучал глухо и хрипло. Он догнал меня только на улице, не позволив сесть в машину. - Я хочу договорить. Ты бросаешь меня из-за этого парня? - Нет, - я замотала головой, - у нас всё равно бы не вышло. Ты был рядом в непростой для меня период, спасибо, но эти отношения уже себя исчерпали. Я не люблю тебя, прости. Между нами повисла тишина, он будто ждал продолжение этой фразы, а я лишь ощущала, как усталость всё сильнее окутывала тело. - Вот это честность, - наконец произнёс Сулейман, - ничего не скажешь. А кого ты любишь? Его?! Он буквально прокричал это, привлекая к себе внимание, требуя продолжение спектакля, но мне было не до этого. - Прости, - ещё раз произнесла я, голосом раненого зверя. Да, это было несправедливо по отношению к Сулейману, но я ничего не могла с собой поделать, больше мне было невыносимо ощущать его рядом. Слушать эти истерики, терпеть его ревность… Это как после крепкого турецкого кофе снова попробовать суррогат. Уж лучше пускай вот так, открыто и честно, нежели тащить за собой его вполне обоснованное недоверие и уже разломанное на части подобие отношений. - Знаешь, - буквально прошипел он, - так даже лучше. Мне было трудно с тобой и твоим сыном, который даже не является твоим ребёнком, пытаться найти с ним общий язык, пытаться стать лучше и понравиться тебе, бежать с кем-то наперегонки и всё равно проигрывать, я тоже от всего этого устал. - Как прекрасно, - вздохнула я, ощутив этот особый запах свободы, когда он отступил от меня и кинул напоследок эти слова. Действительно воздух стал ощущаться чище, после его фраз. Правильно говорят: « Если хочешь услышать правду – разозли человека».