fucking foxes.

Сет дышит громко, стук подошвы дешевых кроссовок по асфальту отдает вибрацией в каждую часть тела — в просящие пощады ноги, прижатые к бокам руки, напряженный живот и голову, необычайно тяжелую. Мысли путаются в клубок из разноцветных шерстяных нитей, спутанных между друг другом так крепко, что потяни за одну и свяжешь их вместе еще туже. Он мечется между первой и второй, выбирает третью, выполняет четвертую, бросает неоконченной пятую и едва не падает носом вниз, когда спотыкается о камень на дороге, который не заметил. Чудом удержав равновесие, Сет запрокидывает голову, вдох и выдох сливаются в один громкий звук, и он чувствует себя живым настолько, что почти не хочет этого. Слишком громко, слишком много, слишком ярко — и все в его голове. — Надо было читать предыдущую главу, — он берет паузу после каждого слова, а затем, не дав себе толком отдохнуть, снова бежит. Но от себя убежать невозможно. В предыдущей главе: отношения Эндрю и Нила налаживаются, по крайней мере, больше не мелькают ножи; Кевин отчаянно пытается привлечь Нила к собственным ночным тренировкам по экси, и ему это удается. Нил рад вернуться к спорту, что был мечтой его детства, но только первые пять минут — Кевин суров не только по отношению к себе, но и к Нилу, не стесняясь высказывать свое недовольство его игрой. Несмотря на это Нил продолжает возвращаться с ним на поле вплоть до того дня, когда Кевин неожиданно предоставляет Нилу подарок — взамен потрепанной формы, взятой с чужого плеча, он покупает ему новую, из-за чего реальность происходящего обрушивается на Нила ударной волной, заставив сбежать. Его отыскивает Эндрю и, пока они едут домой, предлагает сделку — Эндрю защитит Нила от тех, кого тот так опасается, а в ответ Нил продолжит играть с Кевином и сделает все, чтобы он не вернулся к Рико Морияма, когда тот объявится. Нил принимает эти условия, прекрасно осознавая, что Эндрю, мальчишке с Саутсайда, не тягаться с Балтиморским Мясником и его подручными — и все же когда отец найдет его, он получит отсрочку достаточную для того, чтобы совершить побег. Вернувшись в дом, Нил застает странную картину — плачущая Элисон, успокаивающая ее Дэн и мрачный Ваймак. Как оказывается, причина в Сете, у которого биполярное расстройство… *** Ему нравятся машины. Скорость, рокот двигателя, пролетающие мимо деревья, сливающиеся в однообразное пятно, одинаковые дома, легкий скачок пульса при особенно резком повороте. Терапевты говорили с ним после аварии, кружили над бедным мальчиком, причмокивая криво накрашенными губами, щурясь в притворной жалости и выспрашивая, как сильно он испугался, стоит вколоть ли ему что. Он не был дураком — никогда, не мог себе этого позволить — и не дал себе правдиво ответить, хотя обезболивающие набили его голову ватой так плотно, что он почти выпалил заветные слова. Ему понравилось. Ох, как ему понравилась эта секунда, этот резкий поворот руля, этот блеск страха и слез в чужих глазах, момент столкновения, когда сердце почти выпрыгнуло из груди, а в следующую секунду он отключился, чувствуя влажное тепло крови, стекающей по виску. Они бы не поняли, они бы заперли его, если бы он сказал, что с радостью повторил. Поэтому Эндрю промолчал. Дело ведь было даже не в боли; несмотря на шрамы, наслаивающиеся друг на друга на предплечьях, грубо выступающие у особенно нежной части руки, — глубокие, резкие, короткие, тонкие, давно потерявшие свой прежний насыщенный розовато-фиолетовый цвет — ничто никогда не сводилось к боли. Боль была лишь подношением, необходимым актом, разменной монетой, чтобы получить что-то еще — в раннем детстве, когда люди еще верили, что Эндрю может быть нормальным, а он верил им в ответ, он обменивал боль на остатки вчерашнего хлеба и позеленевший с одного края помидор, если повезет, на ломтик ветчины — всего один, слишком соленый. Эндрю откусывал маленькие кусочки и долго держал их во рту, ожидая, когда слюна смоет яркий привкус соли, и только тогда начинал неспеша пережевывать, до кашицы, чтобы организму показалось, что он съел больше, чем было на самом деле. Став старше, он платил болью за саму возможность жить — существовать под крышей, будучи укрытым тонким лоскутом какой-то тряпки, которую назвали одеялом; от нее пахло потом и чем-то еще странным, неприятным, и когда Эндрю набрался смелости спросить, он купил ответ все той же измятой купюрой — это запах секса, сказал его приемный отец, и показал, что это, вдавливая его в хлипкую кровать, поверх которой лежала тряпка, до тех пор, пока по комнате не разлился этот запах. Эндрю больше не спрашивал, но это было и не нужно — оказалось, он оплатил не купюрой, а безлимитной картой, баланс на которой никогда не иссякал. Однажды ему даже довелось заплатить за любовь — он обналичивал чек за чеком, достиг нуля, ушел в минус, а она смотрела на него добрыми глазами, пекла шоколадное печенье, стирала простыни, которые, как взрослый Эндрю знал, пахли не сексом. Они пахли изнасилованием. Хотя была ли разница? Эндрю запускал пальцы в светлые волосы Рене, скользил ими по ее ключицам и мягким округлым шарикам груди и чувствовал то же отвращение, хотя никто не принуждал его. После Аарона, после Ники, после Ваймака, терминал не потерял свою ценность. О, эта валюта была актуальна всегда — он обменивал особенно резкий поворот, когда его впечатывало в дверцу, а пальцы стискивали руль, на секундный скачок пульса; удар по лицу Рене на сбивающую с ног подножку, его личный момент невесомого полета, когда сердце беспокойно бьется в груди; собственную безопасность на лжеца, согласившегося остаться. Это было глупо еще в тот момент, когда мысль сформировалась на кончике его языка, пододвинула остальные, по-царски разлегшись в самой середине — нагло, беспринципно. Как сам Нил. Он мог прятаться за маской добропослушного гражданина, скромного мальчика или за любой другой из тех тысяч, что он наверняка успел примерить, пока был в бегах — но скрыть истинную суть, вырезать ее из себя, искоренить, был не в силах. Эндрю нравится думать, что он видит его насквозь — как бы этот зайчонок ни притворялся, как бы ни изворачивался, Эндрю всегда удавалось схватить его под лапки и прочно зафиксировать в своих руках, внимательно заглядывая в нервно подергивающиеся усики, беспокойно шевелящиеся уши и круглые, большие глаза. Глаза. Эндрю проигрывает льдисто синий перед своими собственными, заевшая пластинка, крутящаяся на повторе в сотый раз. Смешно, учитывая, что ему даже не нравится этот цвет. Другое дело всепоглощающий черный — единственный терпимый по мнению Эндрю оттенок. Как ночь. Как темнота. Как широкие зрачки, одурманенные не наркотиками, а чистой яростью, когда Нил толкнул его к стене коридора, сжимая в своих руках его футболку с убийственным выражением лица — удар, последовавший за этим, стал расплатой за подскочивший пульс, за напряжение в животе, за это странное ощущение, окатившее Эндрю теплом, когда травоядный зайчонок жадно впился в его кровь, идя против своей природы — о, разве это не было завораживающе, как всего через секунду Нил заставил его покрыться холодом от упоминания того, что совершил его брат. Ники. Первый человек, который, казалось, бескорыстно проявлял заботу об Эндрю, не всегда умело и правильно, но искренне. Ники. Очередной человек, ударивший его в самый неожиданный момент, зарывшийся пальцами в старую рану, никогда не заживающую полностью, время от времени дающую о себе знать липким гноем, вытекающим из нее, или густыми кровяными каплями, оставляющими следы, куда бы он ни пошел. Сколько не сшивай, сколько не залечивай, она откроется снова — но кто бы знал, что в этот раз не сама по себе, а благодаря кому-то. Кому-то близкому и, если верить в семью, родному. Эндрю не верит. Но рана все равно свербит. Он дотронулся до него. Ники коснулся Нила против его воли, и Эндрю переворачивает эти шесть слов, меняет их местами, смотрит на их отражение в зеркале, когда просыпается посреди ночи от призрака рук, и не может понять, какое из них наполняет его этой всепоглощающей яростью, наливает глаза слепящим белым светом, так, что их жжет. Сначала он думает, что дело в Ники — если бы то же самое совершил любой другой лис, это не стало бы таким ударом, не оставило бы его скрюченным в собственной постели, воспроизводящим момент за моментом, когда Ники мог бы поступить так с ним. Но правда в том, что он не чувствует себя лучше, когда винит во всем второе слово, четвертое, пятое, шестое и, что почти странно, третье. Три буквы, сплошная ложь-ложь-ложь. Иллюзия, не иначе, дым, сначала плотными клубами окутывающий пространство, чтобы оставить после себя лишь горькое послевкусие, забивающееся в нос и рот, оседающее пеплом в легких. Эндрю привычен к курению — первую сигарету выкурил за школой, лет в тринадцать, выменяв ее за домашнюю работу по истории у одноклассника, гордо ошивающегося вокруг старших. Он помнит, как с чем-то близким к предвкушению поднес ее ко рту, зажав между передних зубов, и не с первой попытки поджег спичкой из полупустого коробка, взятого им из — приемного — дома. Вкус его не впечатлил — травянистый и глубокий, он заставил обычно не изменяющегося в лице Эндрю покраснеть и закашляться, едва не подавиться. Это было отвратительно по всем параметрам — именно поэтому он продолжил курить, одна обмененная сигарета в неделю превратилась в одну обмененную и одну украденную в неделю, затем три украденных в неделю, и так до тех пор, пока количество не стало измеряться в пачках. Тут все также — он смотрит в синий, и чувствует горечь и отвращение, как от самых первых сигарет, и продолжает заталкивать одну за другой в рот, развивая привычку, что погубит его в один день. По крайней мере, это будет его выбор — и синева, и смерть, и смерть от синевы, понимает Эндрю, когда предложение о сделке самовольно покидает его рот. На его попечении достаточно людей: начиная от Аарона, первого человека, чью спину он защитил и последнего из тех, кто от его защиты отказался, заканчивая Кевином, беспомощным червяком, чьи яйца навсегда остались на поле для экси, в одном ведре с мячами. Но Нил, о, Нил не такой как любой из них, и даже на самого Эндрю он не похож — Эндрю встречает проблемы кулаками и ножами, пока Нил бежит, Аарон жалуется на его защиту, пока Нил спокойно принимает условия, Кевин боится сделать шаг в сторону без него, пока Нил уверенно делает шаг к нему — чтобы встать рядом или нанести удар, пока не ясно, усмехается Эндрю, проводя большим пальцем по нижней губе. Нил смелее, чем Аарон и Кевин вместе взятые, и безрассуднее, чем Эндрю под таблетками мог бы быть — и в то же время осторожнее, деликатнее. В нем хищность зверя и глупость человека, и Эндрю соврал бы, если бы сказал, что не хочет выжать его до капельки, чтобы посмотреть, чем он может еще его удивить. Но главное не это — главное, Нил в состоянии сам себя защитить. Эндрю видит его уверенную хватку на пистолете, эти руки держат его не в первый и не в последний раз, наблюдает за твердым замахом клюшки, когда заканчивает свои упражнения раньше, чем они, буквально чувствует силу удара Нила, нанесенную его кулаком. Аарон так не может. Ему нужен Эндрю, по крайней мере, был. Кевин так не может. Ему нужен Эндрю, до сих пор. Нилу не нужен Эндрю, и, может быть, именно эта упертость, это яростное выражение лица, когда Нил бросает ему упреки один за другим в коридоре, эти лиловые пятна на чужих запястьях, это недоверие к миру, этот страх, этот вызов — все это заставляет Эндрю хотеть защитить его. Эндрю морщится. Слишком яркое слово. Жаль, что умные люди, составляющие одинокие буквы в связные конструкции, не нашли определения для смеси заинтересованности, интриги, необходимости удержать, изучить, препарировать, разорвать на части и сохранить целым, невредимым. Примерно это и подошло бы, чтобы объяснить его рвение занять первые ряды в программе защиты животных. Или, может быть, это просто чувство вины из-за Ники. Или вопрос верности Кевина, когда вернется Рико. Может быть. Эндрю присаживается на корточки, с трудом закрывая поржавевший замок. Через одно его плечо перекинута темная толстовка, а на асфальте стоит почти пустая бутылка воды. Убедившись, что гараж закрыт, Эндрю поднимается на ноги, подхватив бутылку и засунув ключ в передний карман штанов. Раскрутив крышку, он смотрит вверх — солнце неприятно бьет по зрачкам, а живот крутит от последствий долгого откладывания приема таблетки. С кряхтением Эндрю достает бутылек из кармана кофты, лежащей на плече — осталось всего несколько штук, ему бы на днях зайти к Би, чтобы та выписала новый рецепт, не говоря уже о том, что последний их сеанс был более недели назад, может, двух. Эндрю потягивал горячий шоколад, вкусный, насыщенный, не такой, какой подают в дешевых забегаловках по типу той, где они с Аароном работают; Бетси терпеливо ждала, держа открытым цветочный блокнот на коленях, ручка с синими чернилами зажата между страниц. Разговор, конечно, крутился вокруг того же самого, что и с конца мая — заевшая пластинка, песня, которую переслушиваешь раз за разом до тех пор, пока не надоест до отвращения, до тошноты, до мгновенного переключения, стоит заслышать первые ноты. Эндрю пока не надоело. Что действительно выводило его из себя, это Ваймак, поймавший его на крыльце собственного дома несколько дней назад. — Осторожнее, Тренер, не подходите слишком близко. Говорят, я беспричинно нападаю на людей, — Эндрю затянулся сигаретой, костяшки пронзило привычной болью, неотступно ступающей за ним попятам. Заживут ли они когда-нибудь? Позволит ли Эндрю им зажить? Ваймак безрадостно фыркнул, как если бы его одновременно позабавили слова Эндрю и в то же время огорчили по непонятным причинам. — Двигайся, — скомандовал он, и Эндрю, сопротивляясь желанию поступить назло и расставить ноги шире, не оставляя места и не давая пройти, неохотно сжал колени вместе, прижимаясь плечом к дряхлым деревянным перилам — те тихо, нерешительно скрипнули в ответ и сразу смолкли, стоило Ваймаку со вздохом сесть — упасть — на ступени рядом с Эндрю. Эндрю ждал. Он хорошо это умел, даже когда таблетки отравляли его кровь зудящим нетерпением и клокочущей энергией. Он ждал выговора, но не крика — Тренер крайне редко злился настолько, чтобы срывать гланды на своих… лисов. Скорее, тот просто отчитает его или, может, даже придумает наказание, слишком легкое для того, чтобы на самом деле считаться таковым. — Ну и зачем? Эндрю усмехнулся — рана на губе вспыхнула. Если бы он чуть менее активно задействовал свою мимику, та не открывалась бы каждые пару дней заново, напоминая о кулаке, что ее нанес, и причине. Но вдруг именно это и нужно было ему — никогда не забывать, постоянно помнить, знать, что опасность близко — в руках окружающих, среди доверенных людей. — Вы поверите, если я скажу, что он заслужил это? — Эндрю произнес это больше в шутку, чем действительно стараясь воззвать к чему-то в Ваймаке. Это было неблагодарное дело: молить людей поверить, уверять их в своей правоте, приводить аргументы ошибочности суждений других… Утомительная и неработающая система, научившая Эндрю еще в детстве тому, что слово практически бесценно в самом дешевом смысле — оно не стоило ничего, и ничего не стоило его нарушить. Другие уже не верили ему — Сет и Мэтт нависали мрачными тенями, словно человеческие кандалы, готовые в любой момент сомкнуться на его запястьях; Элисон и Дэн роняли презрительные взгляды, разбавленные капелькой отвращения и потаенного страха — убийственная смесь; даже Аарон избегал его, хотя ему ли не знать о жестокости психа, то есть, своего брата? Ваймак просто кивнул. — Я поверю, что ты сделал это не «беспричинно», — он поднял руки в воздух, имитируя кавычки, отсылая к предыдущим словам Эндрю. Тот отметил это краем глаза, пока подносил сигарету ко рту — пепел ощущался более явственно, чем обычно. — Будь на моем месте Бетси или Эбби, с этого момента началась бы речь о том, что насилие — не выход, и всегда найдется другой метод решения проблем. Мы пропустим эту часть, потому что рано или позно ты все равно вернешься к терапии с Би и еще услышишь все это дерьмо от более одухотворенного лица, чем я, так что приступим к сути. Что он сделал? — Он? — Эндрю улыбнулся — вопрос ощущался как осколок в груди. Если его вытащить, можно погибнуть от потери крови, если оставить — долго все равно не проживешь. Не выдержав, Эндрю тихо рассмеялся, выпуская дым вместе с хриплым смехом. — Он поцеловал Нила. Дважды. Против воли. Прикоснулся к нему. Но вот незадача. Нил не помнит где. Потому что я накачал его наркотиками. Лично проследил, чтобы он принял дозу. И отдал Ники вторую, чтобы его накрыло наверняка. Эндрю повернул голову к Ваймаку — тот уже смотрел на него, без осуждения или удивления, без всего вообще. Это была тяжесть темноты и пустоты, двойное ничто, придавливающее к земле силой. Эндрю не отвел взгляд. Его пальцы дернулись, преследуя пустоту, когда Ваймак отобрал его сигарету и сам жадно затянулся, отворачиваясь к пустой дороге. Несколько мгновений — или минут — они провели в тишине, Эндрю не стал доставать новую сигарету из пачки или комментировать нездоровый образ жизни того, кого все называли Тренером. — Я поговорю с Ники, — просто сказал он, но Эндрю уловил поостревшую челюсть с заметной щетиной, легкую дрожь перепачканных кончиков пальцев с облупленными ногтями, мешки под глазами, растущие изо дня в день, и проглотил любую насмешку, порожденную остатками веществ в его организме, сцепляя руки в замок между собственных коленей. — Но сначала я должен поговорить с тобой. — Свободная страна, Тренер, вы никому ничего не должны, — фыркнул Эндрю, ожидаемо не услышав смешка в ответ. — Тогда переформулируй это в «хочу». Я хочу поговорить с тобой, — поправился Ваймак, прижимая кончик тлеющей сигареты к подошве собственного ботинка — дешевый пластик зашипел и задымился, прежде чем умолк, сверкая выбоиной. Он помолчал, прежде чем продолжить, и Эндрю не торопил его, хотя чувствовал, как его начинает слегка мутить — пора было закинуться новой таблеткой или улечься спать, может, и то, и другое сразу, да еще запить алкоголем, чтобы сработало наверняка. Эндрю слегка тряхнул головой — нет, нет, глупые мысли. Ему еще везти двух помешанных на корт и послушно, как женушка, ждать после. Ваймак понизил голос, специально или нет, хотя вокруг никого не было — монотонный звук разговора лисов на кухне изредка разбавлялся взрывом хохота или другим случайным звуком, к которому оба они были привычны. — Ты… исключаешь его? Из своих… своих? — мужчина прозвучал нерешительно, как будто сам был не до конца уверен, о чем спрашивает, однако Эндрю прекрасно понял его — Тренер учтиво пытался уточнить, собирается ли он и дальше приглядывать за спиной Ники, отдавать ему свои ключи от машины, отвозить в клуб — собирается ли он хоть сколько-то доверять ему? Первой реакцией Эндрю был смех. Второй — категорическое нет. Как он мог? Как он мог? Ники не порвал его любимый свитер, не разбил дорогую кружку и не ударил проходящего мимо котенка; он напал на человека, на Нила, навязал себя ему, дотронулся, прикоснулся, его пальцы прошлись по темным, слишком жестким от постоянной покраски волосам, глаза заглянули в бесконечный синий слишком близко, и его рот упал на потресканные губы пухлой формы, нижняя чуть больше верхней, язык скользнул внутрь в жаркое тепло, и… Эндрю закрыл глаза. Его мутило все больше, а руки слегка дрогнули. Ники привел его и Аарона в дом Ваймака. Поселил их в своей комнате, потратив половину сбережений на двухъярусную кровать. Попросил Мэтта установить замки, когда заметил, как Эндрю подпирает дверь стулом на ночь. Ники сидел на полу у его кровати, когда он просыпался от кошмаров, и обеспокоенно спрашивал, что ему принести, чего он хочет, может ли он обнять его. Ники долгими вечерами после работы втолковывал им слова на незнакомом языке, подробно разъясняя грамматику и падежи, терпеливо отвечая на вопросы. Ники устроил Эндрю и Аарона в кафе, в котором и сам вальсировал с подносом, а когда встал вопрос сокращения персонала, уволился по собственному желанию, чтобы не пришлось уходить кому-то из них. Когда Эндрю начал посещать Би, он поддержал его — испек торт, горелый и совершенно невкусный, совсем не такой, какой делала Касс, но за этот никто не заставил Эндрю позже задыхаться в собственных простынях; никто из лисов не стал есть его, и Эндрю избавился от торта в одиночку, проглатывая каждый несъедобный кусочек со странным комком в груди. Когда Эндрю начал принимать таблетки, он не поддержал его — но и не осудил, позволив Эндрю решать самому, что для него лучше. Когда Эндрю заключил сделку с Кевином и настоял на его переезде в их комнату, Ники без споров переселился к девочкам — даже сами девочки возмущались больше, чем он. Ники хранил потрепанную по краям библию, исписанную пометками на немецком, сделанными не его почерком, под подушкой, и Эндрю отказался брать ее в руки, когда на первой же странице увидел выведенное ручкой «Wie kann Liebe eine Sünde sein?». Ники приклеил бумажным скотчем к обратной стороне кровати толстый конверт, заметно поредевший с появлением близнецов — внутри лежали аккуратно сложенные купюры, а сверху было написано короткое размашистое «Erik». Однажды Тренер упомянул, что Ники всегда хотел уехать — и Эндрю не хотел складывать два и два, куда и к кому, и также не хотел проводить равно, чтобы указать, почему он остался. Третьей и окончательной реакцией Эндрю стало молчание. Он так ничего и не ответил Ваймаку, а тот больше ничего и не спросил, будто все было понятно и без слов, и на секунду Эндрю испытал соблазн попросить Тренера объяснить, что именно он понял, донести это и до Эндрю тоже — потому что он, блять, больше не черта не понимал. *** Биполярное расстройство. Нил хмурится, когда слова повисают в воздухе, крепясь невидимыми ниточками к потолку; все смотрят на него, как будто он должен моментально понять, что это значит, но Нил, при всем многообразии изученных им языков, вынужден разочаровать их — он понятия не имеет, что в сочетании двух этих слов заставляет Элисон плакать, Сета — бросать таблетки, а Ваймака осушать бутылку пива среди дня. Заметив сложное выражение лица Нила, Дэн слегка поджимает губы — уж она-то явно знает, что это такое, но не спешит пояснить. Тогда вмешивается Элисон, отлипающая от плеча подруги с покрасневшим лицом, влажным от слез и разводов туши — на футболке Дэн остались следы там, где она прижималась к ней, но девушка не жалуется, лишь еще раз пропускает светлые волосы Элисон сквозь свои пальцы, бережно распутывая перекрутившиеся пряди и концы. Прочистив горло, Элисон говорит: — Это как качели, — ее голос более хриплый, чем обычно, и вся она не похожа на себя без ровной укладки и высокомерного изгиба горделиво приподнятого носа. Не то чтобы Нил осуждает ее внешний вид — его кроссовки дышат на ладан, а расчесать волосы он удосуживается максимум два раза в день, так что не ему быть экспертом в сфере красоты. Просто… это непривычно, и, пускай у Нила никогда не было возможности стать человеком привычки, каждый рухнувший столб стабильности странно давит на него распадающимися осколками. — Если он принимает таблетки, то они стоят на месте — иногда чуть-чуть колеблются, но это едва ли заметно. Если же не принимает… качели стремительно взлетают и также стремительно срываются вниз. Нил молчит; принцип работы качелей ему, в общем-то, и до этого был известен, даже если подобное развлечение на своей шкуре конкретно он не испытывал, но сейчас явно не подходящий момент для остроумного замечания — пальцы Элисон слегка подрагивают там, где она вцепляется ими в спинку стула, чтобы скрыть дрожь; Ваймак не пропускает этот жест мимо себя, обеспокоенно нахмурившись. — Ты имеешь в виду настроение? — спустя некоторое время задает вопрос Нил, и Элисон скупо кивает, шмыгая розоватым носом. Нил снова медлит, а после снова спрашивает. — И… в чем это выражается? Элисон всплескивает руками, едва не ударив Дэн по груди. Несмотря на очевидный гнев и обиду, Нил рассматривает в этом жесте также отчаяние — глубокое и вязкое, оно шелковыми водорослями обвивает тонкие лодыжки Элисон и тянет ее на дно: — Во всем. Его бросает из стороны в сторону, когда он на подъеме — одна сумасшедшая идея за другой, полная потеря контроля над собой, полное безумие! — она вдыхает, словно ей не хватает воздуха, но за окном почти плюс тридцать, летний ветер нежно треплет оборванные с одного конца шторы и наполняет кухню сладковатым запахом жары. Элисон же выглядит так, будто тонет. — И, конечно, следом — полная недееспособность. В один день он пробегает мили, а в другой — не может встать с дивана. А все потому, что он, очевидно, лучше ебаных терапевтов знает, что ему принимать и не принимать… Окончание предложения слегка заминается, когда Элисон наклоняет голову и смотрит на откатившуюся в сторону баночку с таблетками — ее взгляд обжигает холодом, хотя, конечно, вовсе не препараты она винит. Она снова берет их в руку, сжимает флакон до вмятин на гибком пластике, один из ее ногтей — красных, острозаточенных — трескается, на что Элисон не обращает внимания, а Нил не может не смотреть. Представляет ли она на месте бутылька Сета? Действительно любит его так сильно, как утверждает, если в эту секунду так отчаянно ненавидит его? Или она ненавидит его столь яростно именно потому, что любит? Вопросы мелькают чередой, и прежде, чем Нил успеет задуматься, откуда они взялись и как на них отвечать, они скроются в уголках подсознания, прикрываясь другими мыслями как щитами. — Он ведь извинялся, — беспомощно, глухо шепчет Элисон, но в тихой кухне ее слышит каждый: Ваймак, непривычно серьезный, лицо почти пугающе напряжено; Дэн, непривычно тихая, сам Нил, непривычный к таким ситуациям. — Принес ебаные цветы. И где они сейчас? И где он, блять, сейчас? По ее щекам начинают вновь бежать слезы еще до того, как она договорит, и Элисон не ловит их руками и не смахивает ловким движением пальца — она позволяет им падать, и падать, и падать на стол, одиночные лужи сливаются в озера невысказанной печали, отравляющей душу и все ее существо. Ответ приходит сам — буквально приходит, когда позади девушек распахивается дверь, и в комнату влетает покрасневший и пропотевший Сет; дыхание вырывается клочками и урывками, и он удивленно смотрит на собравшихся на кухне, а когда замечает заплаканное лицо Элисон, повернувшейся на звук, интуитивно делает шаг вперед — может, чтобы утешить, может, чтобы спросить, кто обидел ее, может, чтобы защитить, лениво размышляет Нил, наблюдая за тем, как взгляд Сета падает на то, что Элисон сжимает в правой руке, и все выражение лица разом меняется, нога замирает в полушаге, комичная поза, не вызывающая ни у кого смех или даже улыбку. — Я… — выдавливает Сет, несколько оторопело и неверяще, прежде чем нахмуриться, стиснуть кулаки, и отступить назад. — Ты рылась в моих вещах? Вопрос бесцеремонный и грубый, и даже тон, которым он его задает, оставляет порезы, заставляет кровоточить, распарывает швы — Элисон все же издает смешок, совершенно не радостный, не позабавленный. Это смесь преданности и преданности, горьковатая боль, приправленная острой злостью, кислый привкус недоверия на языке. Нил вздрагивает, когда Элисон с силой швыряет баночку с таблетками в Сета — не ожидав нападения и не успев наклониться или поднять руку, Сет прикладывает пальцы к стремительно алеющей щеке — это, должно быть, неприятно, но в следующую секунду Элисон подлетает к нему рассерженной гарпией и вскидывает маленькие, но серьезно нацеленные на причинение вреда кулачки — удары сыпятся градом, стихийным бедствием, и в этом насилии есть та эмоциональность, которой никогда не доставало хлестким пощечинам Мэри или заломам руки Натана в те редкие моменты, когда оба они предпочитали вымещать гнев друг на друге, а не на Натаниэле. Нил почти заворожен, но то же самое можно было бы сказать и про остальных — Ваймак и Дэн стоят, явно не собираясь вмешиваться, и в том, как их глаза обращены на Сета, прослеживается равное разочарование. — Как ты мог! Я люблю тебя, Элисон, я хочу тебя, Элисон, я был не прав, Элисон — что, это просто слова для тебя? Ничего не значит? Как и я сама, да?! — Сет не останавливает руки Элисон, и Элисон не думает останавливаться сама, хотя больнее, чем ее руки, бьют ее слова — Нил видит, как каждое из них пронзает Сета по-своему, пригвождает к месту. — И ведь дело не только во мне, знаешь? Ты обманул не только меня — ты обманул Тренера. Она, не глядя, очень точно указывает большим пальцем через свое плечо на то место, где к холодильнику прислоняется Ваймак. Сет, словно ведомый, поднимает взгляд на него — что он бы там ни увидел, это заставляет его опустить глаза в пол. — Ты обманул Би. Ты обманул всех нас! — Элисон делает глубокий вдох. Когда она снова начинает говорить, ее руки опускаются по бокам, а в голосе дрожит спокойствие, которого она на самом деле не чувствует. — И все ради чего? Тебе это нравится? Нравится ни черта не иметь контроль над собой, убивать своих близких своим состоянием? Может, тебе нравится не мыться неделями и ссать, черт возьми, под себя, потому что не хватило сил дойти до туалета? Нравится просыпаться обдолбанным под забором на другой стороне города? Нравится проебывать все, раз за разом, каждый гребаный шанс и каждого гребаного человека, которому не плевать на тебя? — Это лучше, чем эти таблетки! — когда Сет отвечает, никто не ожидает, что это будет крик — Нил невольно отступает на шаг, и Ваймак, поймав боковым зрением это движение, неожиданно выступает вбок и вперед, вставая перед Нилом, наполовину загораживая ему — его — вид на Элисон и Сета. Сет резко отпинывает флакон с препаратами, упавший к его ногам после броска Элисон, и тот с шумом врезается в стену около лестницы, обижено покатившись в сторону стиральной машинки. Он поднимает глаза на девушку — и это ответная ярость, ответная боль. Это все то же самое, что Нил видит в Элисон, полное отражение, как в зеркале — разные лишь причины. — Они убивают меня, Эл. Я, блять, жить не хочу, когда их принимаю — неужели ты не видишь…? Он подступает к Элисон, ближе, и та позволяет ему положить руки на свои щеки, позволяет поймать свой взгляд. — Посмотри на меня. Посмотри на меня, Эл. Я сейчас похож на несчастного или обдолбанного? Не… не заставляй меня возвращаться к ним. Они… Блять, они разрушают меня, — Сет смотрит на нее так, будто та должна, нет, просто обязана понять — и Нил представляет, как Элисон кладет руки ему на шею, притягивает к себе и бормочет успокаивающий бред, суть которого в том, что она, конечно, прощает его за обман и, естественно, он может забыть об этих таблетках — но картинка кажется фальшивой даже в его голове, неправдоподобной и глупой. Нил не удивляется, когда Элисон медленно, но четко качает головой. — Нет, Сет Брайан Гордон, — говорит она тихо и отчетливо, отчего-то до мурашек пробирающе. — Это ты разрушаешь себя. Не нравятся таблетки? Отлично, пойдем к Бетси, сменим курс. Не нравится Бетси? Отлично, я найму тебе самого дорого специалиста в этой гребаной стране. Но ты не хочешь этого. Ее острый ноготь утыкается в его грудную клетку, ровно напротив сердца, которое, судя по лицу Сета, разбивается в этот момент. — Ты хочешь выбрать самый простой путь — сделать вид, что все вокруг тебя плохие, что все желают тебе зло. Отлично. Отлично! Но я с тобой по этому пути не пойду. И, в конце концов ты обернешься и увидишь, что на этой дороге никого нет, — она разворачивается, резко и храбро, с прямой осанкой и привычно вздернутым носом, но теперь, когда Элисон стоит к нему и Ваймаку лицом, оба могут видеть набегающие слезы, трещины на фарфоровой маске, на идеально красивом лице. — Ты не любишь меня, — слова вырываются изо рта Сета глухим приговором, и его взгляд разрезает утонченную линию позвоночника Элисон ножом. Она не вздрагивает и не оборачивается, хотя Нил видит, как слеза, молчаливо и по-своему гордо, стекает по ее щеке. — И никогда не любила. Острые слова наверняка формируются на кончике ее языка — оскорбления, выкрики, патроны, обращенные в буквы, но в конце концов она лишь вздыхает, почти рассеянно роняя слова, прежде чем протолкнуться мимо Нила и Ваймака, которые послушно отступают в сторону: — Я люблю себя. И тебя, достаточно сильно, чтобы уйти. *** Следующее утро приносит в Пальметто запах озона, влажный воздух пропитан ощущением надвигающейся грозы, и Нил почти уверен, что первая молния ударит в середину стола, за которым собрались все, кроме Сета и Ники — настолько густым кажется напряжение, скапливающееся между сведенных бровей Ваймака, посеребренных потраченными нервами; омывающее обеспокоенную фигуру Мэтта, пожевывающего свою губу; плескающееся в чашке с успокаивающим чаем, который Элисон цедит с лицом явно не спокойного человека. Даже Аарон хмурится, и Кевин выдает презрительный смешок, когда Ваймак рассказывает о том, что Сет бросил таблетки и отказывается возвращаться к ним. Эндрю единственный сияет улыбкой, слишком яркой для пасмурного утра и слишком белой для мальчика, живущего в Саутсайде и не имеющего медицинскую страховку. Он подталкивает Нила локтем в бок каждый раз, когда говорит, а говорит он часто, то и дело вставляя ехидные комментарии. Никто не жалуется лишь потому, что если бы не Эндрю, то и вовсе висела бы безнадежная гнетущая тишина. — Да бросьте, Тренер, не первый и не последний раз, — Эндрю звучно отхлебывает из бокала, стоящего перед ним, и Нил морщится, сдвигаясь правее, когда локоть Эндрю врезается в его ребро — не совсем больно, больше раздражающе, и тот наверняка понимает это, а потому и продолжает толкать его. — В прошлый раз мы поймали его раньше на том, что он бросил таблетки, — отвечает ему Дэн, выходя из туалета — ее глаза огибают Эндрю по спирали, в которую также включен и Нил, и он не может не вспоминать их утренний разговор с ней, что-то на грани сна и яви, нечто, что невозможно повторить. Не то чтобы ему хотелось. — Всего через пару дней. И Элисон быстро уговорила его вернуться к ним. — Ох, что бы мы делали без Элисон, — пожимая плечами, беспечно ухмыляется Эндрю. Его локоть впечатывается в пустоту, и он озабоченно смотрит в сторону Нила, будто не понимает причину, по которой тот отодвинулся от него. Нил отвечает ему приподнятой бровью и пристальным взглядом в ответ — ухмылка Эндрю становится шире, и Нил ударяет своим локтем в ответ, не игриво и раздражающе, как Эндрю, а действительно вкладывая силу в это движение. Уголки губ Нила приподнимаются, когда Эндрю слегка склоняется над столом, не ожидав ответного удара — его лицо, как ни странно, искажает не боль, а чистый восторг, когда он смеется. Придурок. Остальные наблюдают за их взаимодействием с разными, но одинаково странными выражениями лиц: резкое неодобрение у Дэн, ленивый интерес у Элисон, прищуренный взгляд Кевина, сидящего с другой стороны от Эндрю, прикушенная усмешка Мэтта, позабавленного тем, как Нил заставил Эндрю согнуться, быстро мелькающие между ними двумя глаза Ваймака, словно складывающего в уме сложный пример. Аарон прокашливается. — Нужно что-то делать, — буркает он, опираясь на стойку позади стола. Элисон закатывает глаза. — То-то мы, блять, не знали, — грубо отвечает она, но никто ей не перечит и не просит сбавить пыл — лишь Кевин фыркает, чем зарабатывает пристальное внимание Дэн и Мэтта, но он не выглядит хоть сколько-то затронутым этим. Возможно, причина его плохого настроения — не состоявшаяся вчера тренировка. Эндрю, сославшись на «необходимость держаться вместе в трудные времена» отказался вести их, а без него Кевин ни за что не покинул бы дом лисов ночью один или вместе с Нилом. Нил не собирался признаваться или вслух озвучивать это, однако он был даже немного благодарен Эндрю — десятичасовой сон, продлившийся практически без перерывов, заставил его чувствовать себя таким отдохнувшим, что это было даже жалко. Возможно, Кевин просто не считает, что персона Сета заслуживает какого-либо внимания, и уж тем более такого пристального — если Дэн и Элисон он по-своему уважает, терпит Мэтта, а Эндрю, Аарона и Ники держит в своих союзниках, то своего пренебрежения к Сету он никогда не скрывал. Это было даже взаимно, о чем говорили выразительно закатывавшиеся глаза и другие раздраженные жесты, когда другой не видел. Нил, на самом деле, во многом разделяет его точку зрения. Для него Сет — чужак, практически незнакомец несмотря на тесное сожительство, длящееся почти два месяца. Не считая Аарона, именно с Сетом Нила связывает меньше всего. И все же он здесь, на своеобразном внеплановом собрании, и никто не смотрит в его сторону так, будто он не заслуживает здесь находиться, не имеет права обсуждать проблемы, касающиеся семьи, частью которой он не является. — Может, поставить ему ультиматум? — предлагает несмело Мэтт, кидая взгляд на Ваймака. — Или он берется за голову, или может убираться отсюда. Он уже совершеннолетний, так что… Ваймак твердо качает головой, переплетая пальцы на столе. Он, как всегда, выглядит несколько потрепанно и устало, старше своих лет, и Нил невольно задается вопросом, не жалеет ли он о том, что когда-то принял решение усыновить троих детей. Сделал бы он это снова, если бы знал, что три превратиться в шесть, и даже эта цифра не станет окончательной? — Нет, — окончательно говорит Ваймак, слегка наклоняясь вперед, чтобы заглянуть каждому в глаза и стрельнуть в сторону стоящего в некотором отдалении Аарона. — Сет не мой сын, но он мой ребенок, такой же, как и все вы. Каким отцом бы я был, если бы грозился выбросить его при малейших трудностях? Нил невольно отводит взгляд — вес сделки с Эндрю давит на плечи явственнее, как и его тайные и вовсе не альтруистичные мотивы, когда Ваймак, не моргнув, включает Нила в список своих «детей», наградив его таким же пристальным взглядом, как и всех остальных. Он напоминает себе, что ему не о чем жалеть или сожалеть здесь — вопрос выживания всегда был его приоритетом; Эндрю был тем, кто предложил подобные условия первоначально; они сами навлекли на себя его жестокость, когда отправили в тот чертов клуб. Никакой жалости и никаких сожалений. И все же, что-то в нем скребется, тихо скулит — Нил не знает, совесть это или лишь то, что от нее осталось, может, зачатки привязанности или когти вины, но он отмахивается от того, другого и третьего с ловкостью человека, годами игнорирующего свои эмоции и чувства. Было бы проще, если бы у него их не было совсем — но этому он так и не научился, хотя мать, несомненно, сделала все, чтобы вбить подобное полезное качество в него. Аарон что-то бормочет себе под нос, звук тонет в грохоте за окном, заставляющем Нила и Кевина синхронно вздрогнуть, а Эндрю, сидящего между ними, на секунду замяться, лекарственную улыбку дрогнуть на его лице — но это просто гром, предвестник беды или, можно сказать, ее начало. Аарон повторяет громче: — «Малейшие трудности» — это когда прошлой зимой нам не хватило на отопление, и мы почти неделю спали, ели и, блять, срали в пуховиках. Или когда этой весной прорвало трубу и затопило двор, и выйти из дома могла только Дэн в своих стрипах. Или когда какой-то конченный продырявил стену в твоем магазине, — Нил подбирается, затылком почувствовав, куда устремлены чужие глаза, на кого именно, но Аарон, будто тут же потеряв к нему интерес, продолжает. — Все это было неприятно. Но терпимо. Сет же, бросивший таблетки еще недели две-три назад и сейчас, очевидно, находящийся в состоянии мании — ебаная тикающая бомба, которая снесет нас всех взрывной волной. И будет еще хуже, когда он свалится в депрессию. Не говоря уже о том, что все его, блять, препараты имеют накопительный эффект, и даже если он начнет принимать их сегодня, понадобится дохуя времени, чтобы получить результат. Мне продолжать? — Этого достаточно, — обрывает его Ваймак. — Я не изменю своего решения. Сет может уйти сам, если хочет, но никто из вас не отнимет у него дом. Мы справимся с этим, как справлялись с любым другим дерьмом — вместе. Эндрю закатывает глаза с насмешливым фырканьем, но остальные, отмечает Нил, кажутся затронутыми словами Ваймака: Элисон молча смотрит вниз, но ее покрасневшие глаза выдают все то, что она никому не скажет, как и прикушенная губа Дэн, чью руку находит рука Мэтта и мягко, но крепко сжимает. Даже Кевин несколько теряет свой негативный настрой — его лицо разглаживается до более нейтрального, пальцы правой руки отбивают неровный ритм поверх косых шрамов на левой. Нил снова чувствует себя до неуютного чужим, подделкой в большей мере, чем обычно, и кидает взгляд на часы — он уже как два часа и три минуты должен быть в магазине, наедине с товаром и покупателями, пытающимися либо обокрасть его, либо склеить — но не залезть в душу; с часов Нил переключает внимание на Эндрю, единственного в комнате, также не тронутого короткой, но пронзительной речью — светлые волосы спадают на его глаза, когда он ковыряет ногтем потертую скатерть, разрывая едва заметные дырки до тех, что требуют заплаток. Он реагирует так из-за таблеток? Или настоящему Эндрю, человеку, которого Нил никогда не видел, тоже плевать? Велика ли между ними разница? Раз Нил решил остаться, выдастся ли у него возможность узнать? Он первым подталкивает Эндрю локтем — не так сильно, как в предыдущий раз, не потому, что не хочет причинить боль, а потому, что не хочет снова привлечь внимание всех остальных. Глаза Эндрю дергаются в его сторону, признавая существование Нила, но он ничего не говорит, очевидно, ожидая, что Нил сам даст знать, что ему нужно. Тот придвигается ближе, слегка, все еще достаточно для сохранения норм приличия, и понижает голос почти до шепота: «Хочешь узнать больше обо мне? У тебя будет шанс, если я позволю тебе остаться.» — Так что насчет твоих родителей? Ты убил свою мать? — он начинает сразу с козырей, не церемонясь, и глаза Эндрю распахиваются чуть шире, демонстрируя неподдельное удивление — сам факт того, что ему удалось застать Эндрю врасплох, тянет уголки губ Нила в противоположные стороны, но он сдерживает усмешку; лисы наверняка не так его поймут, если увидят, что он насмехается во время разговора о положении Сета, а отношение Дэн к нему, находящееся на уровне пола, расколет паркет и вонзится в недры земли. Эндрю же не сдерживается — спустя секунду, он весело фыркает, и никто не награждает его презрением или отвращением в ответ, привыкнув к его повадкам. Эндрю поворачивает голову в сторону Нила, взгляд скачет от его глаз — Нил начинает слегка беспокоиться о том, что забыл надеть линзы из-за того, насколько пристальным оказывается внимание — до его носа, впрочем, быстро соскальзывая ниже, ко рту. Осмотрев его, Эндрю с ухмылкой тихо отвечает: — Я, если честно, не рассчитывал, что ты останешься, не говоря уже о том, что вспомнишь об этом уговоре, — несмотря на это он не кажется расстроенным, вовсе нет — Эндрю больше похож на довольного кота, которому хозяева приготовили мясной деликатес после годов кормления сухим кормом, и Нил выгибает бровь в ответ, то ли подталкивая его ответить на свой первоначальный вопрос, то ли безмолвно задавая новый: что так обрадовало Эндрю в словах Нила, обличающих его в убийстве собственной матери? Эндрю фыркает, прежде чем сказать. — На этот вопрос я, так и быть, отвечу, раз уж тебе удалось отбить местечко под солнцем. Но ради большей информации придется придумать нечто другое, чтобы заинтересовать меня. Это не так уж сложно, Нил мысленно усмехается. Пока все, что он делал, так или иначе привлекало внимание Эндрю и интересовало его, даже когда Нил меньше всего на свете хотел этого. Но что он может предложить Эндрю в обмен на правду о себе? Что может быть достаточно эквивалентным, сравнимым по стоимости? Нилу в голову приходит только один ответ, и он поднимает взгляд к Эндрю только чтобы поймать его на том, что тот все еще смотрит на него, намекающе поигрывая бровями, явно думая о том же. Нил отворачивается. — Забавно. Ты думаешь, что мне интересно что-то еще о тебе, — бормочет он, почти сразу задохнувшись от боли, вспыхнувшей слева в боку — локоть Эндрю впивается нещадно в его ребра, и Нил проглатывает вскрик, вместо этого прижав руку к пострадавшей части тела и зло обернувшись. Другие лисы уже смотрят на них, прервав обсуждение проблемы с Сетом и, очевидно, заметив то, как согнулся Нил и довольно лыбится Эндрю. Тот лишь беспечно пожимает плечами. — О, какая жалость. Кажется, зайчик порезался о капкан — нужно срочно отвести его к ветеринару, быстрей, быстрей, пока он не потерял слишком много крови и возможность ходить, — Эндрю поспешно отодвигается от стола, ножки прочерчивают по паркету скрипучие полосы, заставив всех разом поморщиться, и встает со стула, воспользовавшись ситуацией, чтобы наконец уйти. Нил хмурится, прощупывая ребра — ничего не сломано, конечно, иначе боль была бы просто адской, но все равно не слишком приятно, особенно учитывая то, что у него возможности уйти нет. — Эндрю… — брови Ваймака сводятся к переносице, и он вздыхает, хотя не делает попыток остановить Миньярда — слово заключает в себя смесь принятия и легкого раздражения, которое усугубляется, когда Эндрю щелкает пальцами перед лицом Кевина, намекая ему подняться тоже, и тот с явным облегчением делает это под пристальным вниманием остальных людей, находящихся за столом. Брови Ваймака расправляются и резко подлетают, когда Эндрю вытягивает вторую руку перед Нилом и также щелкает, слегка склоняя голову набок, как если бы недоумевая, почему он до сих пор сидит. Нил моргает, глядя на пальцы Эндрю перед своим лицом, и моргает еще раз, просто чтобы убедиться, что те никуда не денутся. — О, — трагично вздыхает Эндрю, опуская ладонь. — Этого я и боялся. Кровопотеря слишком велика, у него началось кислородное голодание, пожирающее клетки мозга одну за другой. Есть только один способ помочь ему… Он заносит руку, и Нил вскакивает быстрее, чем та успеет приземлиться на его затылок, и отталкивает ее от себя хлестким движением. Эндрю не кажется задетым или обиженным; прижав отвергнутую «помощь» к сердцу, Эндрю всхлипывает из-за несуществующих слез, скатывающихся несуществующими дорожками под вполне реальным скептическим взглядом Нила. — Помогло! Спасибо, господи, или как там принято благодарить врачей… — Эндрю качает головой, якобы не веря происходящему на его глазах чуду, хотя его фарс не держится долго, и вскоре он радостно хлопает в ладоши. — Это надо отпраздновать. Пойдем. Он первым обходит стол и выходит из кухни на улицу, не обернувшись, и Кевин с Нилом разменивают «Он в адеквате?» — «Естественно, нет» взгляд, прежде чем последовать за Эндрю под тихие ядовитые слова Элисон. — Конечно. Катитесь, — фыркает она, звуча рассерженно и обиженно одновременно. Нил невольно заминается на пороге: воспоминания о том, как Элисон нежно пропускала его пряди волос через пальцы и смывала краску, включающую в себя половину химических элементов, а также уверенно и спокойно говорила о возможности стать друзьями, еще свежи. Внутри него что-то неприятно сжимается, оседая в глубине живота, и это вовсе не боль от удара Эндрю. Это нечто, не имеющее физического воплощения, и оно ползет по его венам, заставляя ускорить шаг и захлопнуть за собой дверь, огораживая себя от кухни, от Элисон, от проблем Сета, от сделки с Эндрю, подразумевающей предательство всех лисов, даже тех, кто был добр к нему, или, как Дэн, пытался быть добрым, прежде чем понять его гнилую, провонявшую наследуемой болезнью натуру. Снаружи Кевин, запихав руки в карманы темных шорт, стоит рядом с Эндрю, лениво прикрывающим глаза от солнца, кое-как выбившегося из-за туч, постепенно заполоняющих небо черной пеленой. Нил спускается по ступеням к ним, замерев на последней, жар летнего дня облизывает его голени, подсвечивая светлые, под определенным углом рыжеватые волоски на ногах, пока прохладный ветер остужает солнечные лучи. Это чувство все еще сжимает его внутренности в кулак, когда Эндрю кивает. — Отлично! Все в сборе. Пойдем, — Нил вскидывает бровь, намереваясь спросить, куда они направляются, но Эндрю не ждет ни возражений, ни их самих, срываясь с места. — У меня работа, — напоминает Нил, не сделав и шага, чтобы присоединиться. Кевина, судя по нейтральному выражению лица, не слишком волнует, куда их ведет Эндрю, лишь бы подальше от собрания в доме. Эндрю останавливается и вместо того, чтобы обернуться, как любой другой адекватный человек, запрокидывает голову назад и слегка прогнувшись, встретив взгляд Нила, хотя надолго его не удержав, поскольку глаза Нила скользят ниже, по шее Эндрю, напрягшейся в таком положении и выглядящей в полтора раза толще, чем обычно, с более ярко выраженным кадыком и линиями ключиц, уходящими под футболку. Слева на шее у него родинка, отстраненно замечает Нил и облизывает губы, вернув внимание глазам Эндрю — зрачки шире, чем были, когда он смотрел туда две секунды назад. В далеке гремит гром, и Нил чувствует, как солнце уступает тени, уходя под покрывало из чернильных облаков. — Работа подождет, — губы Эндрю медленно расплываются в ухмылке, из-за которой трещит по швам едва зажившая рана на губе — это Нил тоже замечает отстраненно, как и блеск светлых волос под последними лучами перед грозой, слепяще-золотистый, и движение кадыка под бледной кожей, когда Эндрю сглатывает и, устав валять дурака, выпрямляется, наклонив голову сначала в одну сторону, затем в другую до характерного хруста, и только после нормально развернувшись. Кевин что-то неразборчиво произносит себе под нос и лезет в карман шорт за телефоном, уткнувшись в него. — У нас же есть дела поважнее. Нил невпечатленно смотрит на него: — Рад за вас. Держите в курсе, — он спускается вниз по ступенькам и огибает Эндрю, делая шаг в сторону, пусть и не успевает далеко уйти — чужие цепкие пальцы ловят его запястье, и Нил хмурится, стряхивая хватку Эндрю и косо глядя на него. — Именно это нам и нужно! — Эндрю широко улыбается. — Так что не усложняй задачу и шагай вперед, и только вперед. Эндрю кладет руки на локти Нила и без особых усилий поворачивает его лицом к маршруту, ведущему не к магазину Ваймака. Нил раздраженно выдыхает — видимо, ему не удастся избавиться от Эндрю, тот до странного настойчив и прилипчив сегодня, и будет проще, если он уступит ему. Это не в характере Нила, так что он бросает многозначительный взгляд на Миньярда, прежде чем все же неохотно двинуться в указанном направлении. — Ты будешь должен за пропущенные часы работы. — Воздам тебе сполна, Скрудж Макдак, не беспокойся, — Эндрю усмехается и обгоняет Нила, по пути наступив на ногу Кевина, заставив тем самым оторваться его от телефона, зашипев, и игры, где, как Нил успевает заметить, змейка вгрызается в собственное тело, ознаменовывая поражение. — Дэй, не зевай. Проспишь все самое интересное, — Эндрю также подталкивает его локтем, когда Кевин равняется с ним, и тот закатывает глаза, уталкивая телефон обратно в карман. — Что, например? Ваш флирт? — недовольно бормочет он, оглядываясь по сторонам прежде чем перейти улицу. Эндрю лишь смеется на его слова, предупреждающе вскинув палец и покачав головой, а Нил никак не комментирует, хотя слегка тушуется, идя позади обоих парней. Флирт? Он, конечно, не эксперт в романтических взаимодействиях, но между ним и Эндрю флиртом и уж тем более романтикой и не пахнет — только стальной запах свежепролитой крови, легкое покалывающее электричество, звук спускаемого с предохранителя пистолета, прижатого к животу Нилу, и переклик стучащих друг о друга ножей, обвивающих предплечья Миньярда. Нил ведет плечами, когда прохладный порыв ветра заставляет шорты облепить его ноги, потирает пальцы друг о друга, стараясь их согреть — первая капля окрашивает в темно-серый асфальт как раз когда они доходят до гаража Эндрю, и Нил с Кевином отступают в сторону, наблюдая за тем, как Эндрю возится с замком. — Лучше бы поехали сейчас на тренировку, — бросает Кевин либо в неудачной попытке завязать разговор, либо просто жалуясь Нилу — скорее всего последнее, учитывая, что к вежливым беседам ни о чем тот, как успел заметить Нил, был склонен только под вспышками камер. Впрочем, Нил согласно кивает: на свете действительно мало вещей, которые могли бы для него сравниться с экси и тренировкой по экси, особенно сейчас, когда поле так близко, а память о том, как Кевин протянул ему новенькую сумку, полную свежего, пахнущего магазином комплекта, так отчетлива. Со странной эйфорией Нил внезапно осознает, что все эти вещи — его, и он может ими воспользоваться в полной мере, раз остается здесь, с Кевином, с Эндрю, с лисами. Это почти заставляет его улыбнуться, и он прикусывает губу, делая шаг назад, чтобы Эндрю смог спокойно выехать. Теперь, когда Кевин поднял эту тему, Нил не может думать ни о чем другом. Уже сегодня ночью он сможет прикоснуться к плотной ткани, закрепить не рассыпающуюся в прах в его руках защиту и сделать вид, что имеет на это права, что имеет будущее, которое, по словам Эндрю, нагрезил ему Дэй. Это опасная иллюзия — но до чего приятная, и Нил дразнит себя ею всю поездку, длящуюся пятнадцать-двадцать минут. Дождь снаружи отчаянно пытается перерасти в ливень, и Нил пытается вглядеться в боковое стекло, чтобы рассмотреть, куда привез их Эндрю, но там не видно ничего. Очищением лобового Миньярд также пренебрегает — с ухмылкой, достойной всех чертей преисподней, он под недовольно-испуганное бормотание Кевина дожидается, пока то не окажется скрыто полностью под весом спешащих капель, и только после неохотно и лениво позволяет дворникам прибрать его, следом повторяя процесс с самого начала. Нил дергает ручку на дверце, но та оказывается закрыта — повернувшись к Эндрю, уже смотрящему в его сторону, сложив руки с черными повязками на руле, он вопросительно выгибает бровь, хотя на секунду его сердце падает; он обещал защитить тебя, напоминает себе Нил, ты не должен его бояться. — Ван Хельсинг, возможно, захочет оставить свой арбалет в машине, — Нил, как и в большинстве случаев, не узнает персонажа, на которого ссылается Эндрю, но интуитивно понимает, о чем тот говорит, и прижимает ладонь к низу живота, там, где широкая резинка удерживает пистолет — металл нагрелся от его кожи и кажется продолжением самого Нила, совсем как тогда, когда они с матерью держали каждый по пушке под подушкой и не могли уснуть без горбатого напоминания о их безопасности. — Если только у него с собой, чисто случайно, не завалялось разрешение на отловлю ведьм и вампиров. Нил стискивает зубы. О каком разрешении на оружие может идти речь? У него даже удостоверения личности своего, настоящего, нет, не говоря уже о документах, подтверждающих его возможность на хранение и «управление» оружием. Его пальцы нерешительно выстукивают глухую дробь по рукояти пистолета, прикрытой футболкой — было бы до ужаса глупо столкнуться с копами из-за такой мелочи, учитывая его обширный арсенал преступлений. Судя по тому, как долго ехал Эндрю, они примерно в центре города, на его «чистой» стороне, где редко кого-то подстреливают в подворотне и кокаин не распихан по всем углам. Опасность, на которую Нил может нарваться здесь, минимальная, чего нельзя сказать о гипотетической ситуации, в которой его останавливают и спрашивают разрешение на оружие, а не получив такого, увозят в участок, где раскапывают Стефана, Криса, Алекса и даже его покойную мать. К тому же, Эндрю защищает его — снова напоминает себе Нил. Мысль достаточно новая и сюрреалистичная, учитывая, как с самого начала не задались их отношения, как остаток былого противостояния между ними пролегал до сих пор, сведясь к чему-то менее смертельному, но все также будоражащему кровь. Нил вздыхает и приподнимает футболку, не пропустив то, как глаза Эндрю, произвольно или нет, скользнули ниже, отслеживая движение, вытягивает пистолет — резинка шорт с тихим хлопком впечатывается в кожу его живота, испещренную шрамами, и Нил опускает футболку обратно, убедившись, что Эндрю не увидел многого — улыбка сползла с его лица, а взгляд направлен все еще куда-то в район пупка Нила, и такое пристальное внимание отчего-то смущает его. Он поворачивается в сторону и приподнимает кофту Эндрю, валяющуюся на заднем сиденье, чтобы положить под нее пистолет, пока Кевин, очевидно, теряя терпение, издает тяжелый вздох. Вскоре все они выходят из машины: Нил оборачивается по сторонам и щурит глаза, когда капли стремительно впитываются в ткань на его плечах и слепляют темные пряди волос вместе. Кевин быстрее него соображает, куда нужно идти, и спешит следом за Эндрю, уже идущим по направлению ко входу в четырех-пятиэтажное здание, продолговатое по форме и с яркими крупными вывесками — Нил понимает, что это торговый центр, и, представив себе скопление людей внутри, ведет плечами, однако бежит следом за ними. К тому моменту, как они окажутся внутри, плечи Нила и перед футболки заметно липнут к коже, а капли стекают по лицу, но внутри достаточно тепло, чтобы все это высохло в течение десяти минут. Эндрю намок меньше всех — или на нем меньше всех это видно, учитывая, что он как обычно в черной футболке. Кевин же сыплет ругательствами, слегка наклонив голову и запустив пальцы в волосы, чтобы стряхнуть еще не впитавшиеся бусинки воды. Эндрю спокойно ждет, пока он закончит, сжимая и перебрасывая ключи от машины в руках до раздражающего звона, чей звук тонет в гомоне многочисленных разговоров и ритмичных переливах заедающей мелодии, играющей, по ощущениям, из каждого магазина сразу. Нил поднимает глаза — вокруг люди, и хоть и не так много, как он себе представил, все же их гораздо больше, чем нужно для его комфорта. Некоторые зябко ведут плечами, стоя у входа в насквозь промокшей одежде — явно забежали, чтобы спрятаться от надвигающейся грозы. Другие с пакетами деловым шагом идут от одного магазина к другому, зажимая телефон между ухом и плечом. Третьи занимают немногочисленные лавочки, лениво закинув ногу на ногу и обмениваясь смешками. Нил чувствует себя чужаком среди каждой из этих групп людей, слишком беззаботных и, поскольку они в центре города, слишком богатых по сравнению с ним. Кевин вписывается отлично во все три, так что Нил мимо него смотрит на Эндрю, почти успокаиваясь от того, как они оба похожи в непохожей манере — кроссовки Эндрю также доживают свою жизнь, полную страданий, как и кроссовки Нила, через которые вода медленно добирается до носков, и их шорты выглядят одинаково потрепанными — учитывая, как вычурно оделся Эндрю в клуб, странно видеть его таким небрежным относительно стиля сейчас, но Нил не жалуется. Было бы гораздо хуже, если бы выделялся только он один. — Пойдемте, — щелкает пальцами Эндрю, закидывая ключи в карман, и Нил, часто оглядываясь по сторонам, послушно идет следом. Кевин, стоит им достичь эскалатора, снова утыкается в телефон, судя по агрессивным нажатиям изо всех сил стараясь не скормить самой себе змейку. Внимание Нила приковано к витринам — стеклянные и широкие, они выставляют напоказ манекены и ассортимент товаров, а также снующих внутри магазинов консультантов и покупателей. За все годы в бегах он бывал в подобных местах не так часто — большое скопление людей могло послужить как и препятствием для тех, кто их разыскивал, так и преимуществом. Если Мэри все же считала необходимостью посетить какой-либо молл, от Нила все время требовалось одно — держать глаза опущенными и, подражая подросткам, утыкаться в телефон, делая вид, что он пишет сообщение или, как Кевин, играет в бесполезную игрушку. На самом деле он в основном нажимал на кнопки в случайном порядке и стирал написанное, входил в меню и выходил из него — если бы Мэри вернулась и поймала его на том, что он действительно играет, она безжалостно поколотила бы его после. И у нее на то были бы все причины, думает Нил, свободно скользя взглядом по торговому центру — сейчас он может все это рассмотреть, оценить слепящие фасоны одежды, которую никогда не примерит, или то, как мало для воображения оставляет лиловое белье, встречающее посетителей интимного магазина. Это почти другой мир — и по сравнению с жизнью Нила, и по сравнению с Саутсайдом. Ярко, шумно, весело — все то, что под запретом. Нил впитывает это, как губка, доза нормальности, доза детства или подросткового возраста, которой ему отчаянно не хватает, и даже не смотрит, куда Эндрю их ведет. Он приходит в себя только тогда, когда они подходят к конкретному магазину; Кевин, завидев вывеску, поднимает бровь в сторону Эндрю, но ничего не говорит, следуя внутрь, где участливый консультант практически сразу подскакивает к нему — Кевин, взмахнув рукой и отвернувшись в другую сторону, отходит в угол магазина и остается там, на виду у Эндрю, но не у всех остальных. Нил замечает, как Эндрю протягивает руку и быстро, хотя и не незаметно, вытягивает нечто из карманов Кевина, на что тот не сопротивляется, лишь раздраженно сводит брови. В сочетании с тем, что они находятся в магазине техники, это заставляет Нила непонимающе нахмуриться и пойти следом за Эндрю, насвистывающим мелодию и проходящим со скучающим лицом между плоских моделей телефонов, чья цена превышает трехгодовой заработок Нила в магазине Ваймака, помноженный на два — он прижимает руки к бокам, боясь случайно задеть один из этих дорогостоящих смартфонов. — Что мы здесь делаем, — бормочет он, чувствуя спиной подозрительные взгляды продавца и охранника, наверняка также озабоченных, что такие оборванцы забыли здесь. Тяжесть их внимания уменьшается, когда они с Эндрю доходят до самых дальних полок — модели здесь значительно старее, и цены не светят бесчисленными нулями, отчего Нил чувствует себя чуть расслабленнее, хотя это все еще больше того, что он может себе позволить в ближайший год. Эндрю оборачивается к нему с широкой улыбкой и наклоняется ближе с таким видом, будто хочет рассказать секрет — Нил не отодвигается из упрямства. — Мы, — многообещающе начинает Эндрю вкрадчивым тоном. — Покупаем тебе телефон. Нил непроизвольно делает шаг назад; его сердечный ритм ускоряется, когда он пропускает слова Эндрю через себя, и Нил решительно качает головой. — Нет, — он старается говорить твердо, но в его словах есть зыбкость, вязкость, подавленная давным-давно дрожь. Он встречает взгляд Эндрю, почти сразу утопая в черных зрачках, широких, как от наркотиков, и еще раз качает головой, словно тот не увидел этого раньше. — Мне не… не нужен телефон. Я не могу… — И почему это? — Эндрю плавно приподнимает бровь, хотя все остальное в выражении его лица выдает неподдельный интерес, словно ему доставляет удовольствие открывать по кусочкам и разрывать на кусочки Нила. Он сглатывает, вдыхая запах, которого здесь нет — дым, которым провоняла одежда, кровь, забившаяся под ногти, песок, мелкими холодными частицами липнущий к грязной потной коже, пластик телефона в руках, с одним-единственным номером, бесполезным, потому что никто больше не ответит. Запах дыма становится гуще, он царапает его ноздри и забивается в горло черными клубнями, когда Нил приоткрывает его, понимая, что не может дышать. Он едва не падает, когда неожиданная сила давит на его шею сзади, заставляя присесть — он чувствует себя куклой, марионеткой с перерезанными нитями, безвольно оседающей на пол не в силах сражаться с тяжестью, пригибающей его к земле. — Нил, — кто-то выдыхает имя — его имя, отдаленно понимает Нил — и впивается пальцами в заднюю сторону его шеи, вес, который уронил его — всего лишь рука. Крепкая, но самая обычная, с пятью пальцами и шероховатой теплой кожей. Нил моргает, и поднимает взгляд на Эндрю, присевшего на корточки возле него; почувствовав себя неловко, Нил с клацающим звуком захлопывает рот. Дыма нет. И если есть, то только в его голове. Он глубоко вдыхает через нос, и пахнет новой техникой и каким-то цветочным ароматизатором для помещения, приправлено тонким горьким шлейфом сигарет, слишком легким, чтобы вновь напомнить ему о дыме. — Вот так, ага. Дышать можешь? Нил поднимает руку и кладет пальцы на запястье Эндрю, отталкивая его руку — он чувствует себя неловко, и даже осознание того, что это не первый раз, когда он поддается панике на глазах у Эндрю, не смягчает его приговор, вынесенный самим собой самому себе. — Да, — буркает он коротко и слегка смещается, голые колени жжет прохладой от соприкосновения с плиткой, и Нил, уперев руку в пол, поднимается на ноги, единожды качнувшись. Обернувшись по сторонам, он краснеет, видя, как у кассы шепчутся сотрудники, не стараясь скрыть объект своих пересуд — Эндрю же, тоже поднявшись, фыркает и, наклонив голову так, чтобы взглянуть на них через плечо Нила, нелестно показывает средний палец. Нил отворачивается, не слишком интересуясь их реакцией, и чувствует себя почти благодарно. Почти. — Мне не нужен телефон. Эндрю лениво возвращает внимание Нилу и спокойно говорит: — Нужен. Я не собираюсь таскаться за тобой, как за Кевином, но у тебя должна быть возможность всегда связаться со мной, если что-то пойдет не так, — если они доберутся до тебя, читает несказанное Нил, и подавляет горькую усмешку. О, если они доберутся до него, то ему уже ничто не поможет, ни один звонок. — Эй, я серьезно. Знаешь, как сложно быть серьезным, когда из-за таблеток не можешь сконцентрироваться на чем-то дольше двух секунд? — Так зачем ты их принимаешь? — резко спрашивает Нил, и Эндрю замолкает. Это не то молчание, которое говорит о том, что он и сам без понятия, вовсе нет; это молчание говорит о том, что Эндрю точно уверен в причине, и какой бы она не была, очевидно, она перевешивает и недолгосрочную концентрацию внимания, и вечный широкий оскал, и синдром отмены, и многое другое. Изначально Нил задал вопрос с целью оборвать цепочку, ведущую от телефона к Нилу, но теперь ему действительно интересно. — Я же говорил, — Эндрю небрежно фыркает, улыбка медленно растягивает его губы, превращая лицо в гримасу. — Заинтересуй меня для большей информации. Дай мне что-то взамен. Нил упрямо складывает руки на груди. — Ты еще не ответил на первый вопрос. Не думай, что я забыл — что, совершить убийство это раз плюнуть, а признаться в этом кишка тонка? — Эндрю пренебрежительно фыркает, отворачиваясь к полкам. Он берет один из телефонов и вертит его между пальцев, не боясь уронить или повредить. — На самом деле, это была автомобильная авария — бедняжка Тильда и ее сынок Аарон, находящийся на переднем сиденье машины, слетели с дороги, бум! Врезались прямо в дерево, — секунду Нил недоумевающе хмуриться, пытаясь понять, причем тут Аарон, но вскоре до него доходит, в голове всплывает затершийся диалог с Ники, случившийся незадолго до злополучной поездки в клуб — и его глаза непроизвольно раскрываются шире, когда он тихо и уверенно говорит: — В машине был не Аарон. Там был ты, — он кивает сам себе. Конечно. Спланировать полноценное убийство так, чтобы тебя в нем не обвинили, действительно сложно, особенно в условиях ограниченных ресурсов — его отец мог расшвыривать трупы направо и налево, пока у него была целая команда людей, готовых за ним прибрать. Другое дело быть просто подростком, решившимся на такой отчаянный шаг. Автомобильная авария достаточно спонтанна и полна многих моментов, которые невозможно предусмотреть, так что это одновременно и идеальное, и слишком опасное оружие, которое в любой момент может оказаться острым с другого конца. Эндрю ведь и сам мог погибнуть, осознает Нил, смотря на чужое нейтральное лицо. И он наверняка знал это, когда садился в ту машину, когда, вероятно, своими руками выхватил руль, сбив их с курса. Это не совсем то, что может понять Нил — для него его жизнь всегда была приоритетом, и чтобы он ни делал, он делал это ради выживания, ради возможности дышать на секунду дольше, на секунду дольше отравлять своим существованием этот мир. Вот так положить себя на весы, довериться и понадеяться на случай, кажется полной дикостью — что вообще могло заставить Эндрю пойти на такой шаг? Эндрю откладывает телефон в сторону и проходит дальше, постукивая пальцами по бедру, пока рассматривает предложенные варианты, возможно, разыскивая что-то конкретное. — Почему ты сделал это? — против собственной воли спрашивает Нил, вытягивая руку и осторожно касаясь упаковки каких-то наушников, чтобы отвлечь себя и не пялиться все время на Миньярда. Тот приглушенно смеется. — «Почему ты сделал это?», «Почему ты принимаешь таблетки?» — как много вопросов для того, кто утверждает, что не заинтересован мной, — Нил закатывает глаза. Конечно, он соврал тогда — чего еще Эндрю ожидал от него? Разве мог он признаться, что хочет препарировать все секреты Эндрю, рассмотреть черные дыры и прорехи, чтобы узнать, что делает его таким похожим на него самого. Он даже сам не мог связать все это в слова, не говоря уже о том, чтобы делиться собственными чувствами с Эндрю. Когда Нил краем глаза смотрит на Эндрю, тот прижимает большой палец к губам, придавливая усмешку. Поймав его взгляд, Эндрю усмехается шире и, выбрав наконец какую-то модель смартфона, подходит ближе, останавливаясь рядом. — Почему ты не можешь принять телефон? Ответишь, и я отвечу на твой вопрос. — Правда за правду? — хмыкает Нил, дергая носом — запах дыма так и не вернулся, но сигаретами все еще пахнет, запах легкий и едва заметный, усиляется только тогда, когда Эндрю приближается к нему. Ему даже слегка нравится этот горьковатый аромат, несколько смущенно думает Нил, делая глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Ладно. Отлично. В последний раз, когда у меня был телефон… мой последний телефон… я выбросил его после смерти ма… родителей. Мне некому было звонить и не к кому обратиться, а по телефону только легче было бы меня отследить. Его голос звучит хрипло и почти беззвучно под конец, но Эндрю слушает внимательно, хоть и нетерпеливо. Когда Нил заканчивает, Эндрю фыркает и, протолкнувшись мимо него, задевает его плечом, пока идет к кассе: — Сколько проблем может быть у человека, Нил? Попробуй относиться к вещам проще, твоя дерьмовая жизнь не стоит того, чтобы так убиваться из-за мелочей, — он добирается до стойки и со слишком широкой улыбкой, чтобы быть обворожительной, подталкивает по плоскому столу коробку с телефоном в сторону девушки, стоящей по другую сторону — та едва успевает поймать товар до того, как тот соскользнет со стола, и гневно смотрит на Эндрю, прежде чем пробить штрихкод. — Это не так просто, — возражает Нил, наблюдая за тем, как Эндрю наклоняется ближе, опираясь одним локтем на стойку, и что-то говорит девушке. Та кивает с недовольным выражением лица и тянется куда-то за себя, доставая то, в чем Нил узнает сим-карту — ох, сколько подобных они вместе с матерью сломали, утопили и просто выбросили, избавляясь от следов, путая дороги. Раньше получение нового номера телефона было самым обыденным процессом, ритуалом, к которому он приучился с детства. Сейчас же это ощущалось как глотание ножей и предательство всех маминых принципов одновременно — остро, больно, неприятно. Эндрю расплачивается пластиковым прямоугольником темного цвета, достанным из кармана — так вот что он стянул у Кевина, карту, понимает Нил, бросая взгляд в ту сторону, где Кевин со страдающим лицом ожидает их, прислонившись к стене у выхода, потеряв интерес не только к игре со змеей, но и ко всему человечеству, судя по его гримасе, в целом. — Не усложняй, — коротко советует Эндрю и, получив чек, не спешит уходить. Он разворачивается к Нилу и начинает вскрывать упаковку прямо на месте, разбрасывая тонкую пленку, покрывающую маленькую коробочку, вокруг себя. Достав зарядку, Эндрю, не глядя, протягивает ее Нилу, и тот принимает ее с беспомощным выражением лица, сжимая между пальцев блок, обернутый проводом. Вскоре Эндрю добирается до того, что так тщательно и упорно разыскивал — достав телефон, он отработанным движением вскрывает сим-карту и вставляет внутрь, также не позаботившись узнать, куда именно упал оставленный им мусор. Нил не решается взглянуть на лицо женщины, стоящей за кассой и отчетливо наблюдающей за ними — его щеки слегка нагреваются от такого пристального внимания, вызванного явно осуждением, если не гневом. Разобравшись с сим-картой, Эндрю включает его — экран маленький, куда больше места занимают кнопки, по которым он уверенно водит пальцами, вводя один номер за другим, что понимает Нил, наклонившись вперед. Первым в списке значится собственным номер Эндрю, затем — Ваймак, третьей идет Эбби, а номера остальных лисов, как предполагает Нил, введены без подобной иерархии, просто вразнобой. Нила почти поражает легкость, с которой Эндрю заполняет его контакты, то, как он ни на секунду не останавливается и не задумывается о том, что вписать. Есть также пара незнакомых Нилу имен: первое записано коротко, просто «Рене». Второе содержит больше подробностей в виде уточнения профессии — «Джереми (коп)». Закончив, Эндрю выходит из контактов и переходит в настройки, умело орудуя пальцами — Нил теряет суть того, что тот пытается сделать, и отводит взгляд, безмолвно ожидая. Мысль о том, что вскоре этот телефон будет принадлежать Нилу, чувствуется некомфортно, слишком склизко в его животе, и он старается не думать об этом, все еще несколько наивно надеясь, что Эндрю передумает, поняв, что это не нужно ему. — Та-дам! — провозглашает Миньярд, протягивая Нилу телефон с довольной улыбкой. Сжав зарядку в другой руке чуть сильнее, Нил неохотно принимает телефон — пластик чувствуется инородно в его руке, и Нил проводит большим пальцем по экрану, пытаясь нащупать забившийся в уголки песок или застывшие кровавые мазки. Ничего нет. Нил равнодушным взглядом смотрит в темный экран, в котором отражается он сам, и пытается сопоставить два образа — напуганный и потерянный мальчишка, смотрящий в экран телефона, через секунду полетевшего в море, и напуганный и потерянный мальчишка, смотрящий в экран телефона, через секунду полетевшего в морду Эндрю. Он непроизвольно вздрагивает и едва не выпускает телефон из рук, когда песня об уезжающем поезде разрезает пространство магазина, экран вспыхивает с именем Эндрю, настойчиво смотрящим на него. Подняв глаза к Эндрю напротив, Нил замечает, как тот прижимает собственный, поцарапанный по краям телефон к уху, кивая Нилу, чтобы тот поднял трубку. Слегка дрожащим пальцем Нил нерешительно нажимает на «Принять вызов», и прикладывает трубку к уху, почти ожидая услышать хрипловатый от лет курения голос матери, строгий, железный, отчитывающий его и обещающий такое наказание, какое он никогда не забудет. Вместо этого он слышит голос Эндрю — возраст и годы курения еще не наложили на него свой след, а таблетки добавили фальшивой радости, которой никогда не было у Мэри. — Смотри на меня, — приказывает Эндрю на немецком, и Нил, не колеблясь, послушно поднимает взгляд. — Тебя зовут Нил Джостен, и твои родители мертвы. Ты в Пальметто, живешь на южной стороне города и работаешь в магазине Ваймака. Ты не в порядке. Нил хочет насмешливо фыркнуть — он, конечно, знает все это, даже знает, что Эндрю и не догадывается, что половина озвученного им — ложь, но что-то застревает в его горле, и насмешка умирает на губах. Он может лишь покорно стоять и слушать, прижимая трясущуюся руку к новому телефону, вдавливая его в ухо до легкой боли. — И меня зовут Эндрю Миньярд, и я пообещал защитить тебя. Мне все равно, воспользуешься ли ты этим телефоном через день или через месяц, хоть через год. Но ты воспользуешься им вместо того чтобы убегать. Ты останешься. Ты все запомнил? Нил приоткрывает рот, чтобы ответить, но не находит слов — те ускользывают сквозь его пальцы, как песок, который он бессильно сжимал в ладонях, стоя у останков собственной матери, закопанных в глубине. Так что он просто кивает, не зная, врет ли он сейчас себе или Эндрю, и врет ли он вообще. Эндрю, увидев его кивок, довольно качает головой и, убрав руку от лица, завершает вызов — глухие гудки ударяют Нила по ушам, и он медленно опускает ладонь, все еще крепко цепляясь за пластик, потеплевший в его хватке. Эндрю продолжает на немецком: — Ты спросил, почему я убил Тильду, — он протягивает руку, и на несколько секунд его пальцы прижимаются к пальцам Нила, согревая их касанием, заставляя Нила вздрогнуть; Нил убеждает свою ладонь расслабиться, когда понимает, что Эндрю просто старается забрать из его руки телефон, и позволяет ему это. — Все просто: я пообещал, что если она еще хоть раз поднимет руку на Аарона, я ее прикончу. Кожа Нила покрывается мурашками, волоски встают дыбом на его руках, протестуя против тянущего ощущения, теплом омывающего его конечности, когда Эндрю приподнимает низ его футболки, специально или нет задевая кожу кончиками пальцев, оставляя едва заметное касание ногтей; непроизвольно, резкий выдох вырывается у Нила, когда Эндрю также оттягивает ткань его шортов в сторону, лишь слегка, прикладывая телефон к животу, прижимая резинкой на манер того, как обычно Нил носит с собой пистолет. Телефон легче. Нил едва ощущает его вес. Он сглатывает вязкую слюну, и взглядом находит глаза Эндрю, прижимая кисть к животу, чувствуя прямоугольный гладкий выступ. — Я сдерживаю свои обещания, Нил, — Эндрю говорит тихо, серьезно, и Нил понятия не имеет, на каком языке — может, это был немецкий, может, они вернулись к английскому, может, тот и вовсе не сказал ничего. Все, что нужно было, Нил прочел в его широких зрачках, выталкивающих золотистую радужку. О, думает Нил, о, это проблема. И сам не знает, что включает в себя «это».