fucking foxes.

Дэн натягивает широкую самоуверенную улыбку, когда ее нога соскальзывает с шеста, и делает вид, будто так все и запланировано, вовремя страхуя себя руками. Толстоватые и нелицеприятные на вид мужчины, окружившие зону для стриптиза, восторженно хлопают и жадно облизывают губы, некоторые спешно лезут в карман, чтобы достать бумажник и протянуть из него пару купюр Дэн — точнее, попытаться запихать в ее шортики, настолько короткие и обтягивающие, что это почти что латексные трусы. — Где вы, блять, были, что не прочли предыдущую главу? — бормочет она, едва шевеля губами, все еще сверкая ухмылкой, даже когда отвращение омывает ее раз за разом, стоит чужим пальцам задеть кожу или нырнуть особенно глубоко под скрипящий материал шорт. В предыдущей главе: Нил выясняет, что такое биполярное расстройство и наблюдает очередную ссору Элисон с Сетом из-за того, что последний бросил прием таблеток. Лисы стараются придумать способ, с помощью которого смогут вернуть Сету здравый смысл, но так и ни к чему не приходят. Эндрю увозит Нила и Кевина в торговый центр, где покупает на деньги Кевина телефон Нилу. Посопротивлявшись, — и в ходе этого выяснив, что Эндрю убил свою мать, избивавшую Аарона — он все же принимает подарок, в который Эндрю услужливо забивает все необходимые номера телефонов и ставит издевательскую песню на звонок. *** Нил замахивается, чувствуя стягивающую боль в локте и плече, и перебрасывает мяч Кевину, проворно подхватывающему его собственной ракеткой. Нил не знает, насколько целесообразно отрабатывать подачи, а не тупую отбивку по воротам, но и не спрашивает Кевина, как обычно находящегося не в духе. Несмотря на то, что источником его плохого настроения не является Нил и его, со слов Дэя, «посредственные» навыки, срывает свое раздражение Кевин именно на нем — резкими словами, острыми замечаниями, упорными тренировками до алеющего рассвета и дрожащей боли во всем теле. Последнее Нилу даже нравится в каком-то странном, наверняка не здоровом смысле: когда он после стоит в душе и глядит на жесткие мозоли на пальцах и ладонях, не позволяющие сжать руку в кулак, не вспоминая о том, как он их получил; когда в магазине, сидя за кассой, Нил прислоняется лбом к собственным сложенным на стойке локтям и поверхностно засыпает, точно зная, что в очередной раз не выспался из-за экси. С каждым новым днем все в нем кричит все больше об экси: и более выраженный рельеф рук, и темные круги под глазами, и разгорающийся аппетит, и тяжесть в теле, но легкость на душе. Нил дышит чуть легче, и будто даже вес мишени на его спине перестает придавливать его к полу, словно мушку, попавшуюся в широко расставленные сети жадного паука. Иногда ему почти стыдно из-за этого — из-за собственной беспечности, легкости, из-за свободы, которую так старательно ограничивала его мать, только для того, чтобы он дерзко нарушил все ее заветы, пересек все черты. Иногда эти мысли заставляют его замереть перед холодильником, в котором лежит вчерашняя пицца, которую Мэтт, возможно, заполучил не самым честным способом, но она достаточно свежая и вкусная, чтобы не обращать на это внимание; или остановиться, перебирая в руках продукты, которые протянул ему покупатель — консервы, та же фирма, которую всегда предпочитала Мэри. Каждый новый день и час становятся загадкой, и Нил не знает, что они ему принесут — резкую волну паники, сметающую хлипко стоящие стены, осознание того, как сильно он облажался, подвел ее, или хриплый, давно неиспользуемый и почти незнакомый смех, который вырывается из глубины горла, когда он попадает мячом прямо по шлему Кевина, заставляя того покачнуться и сердито сжать кулаки. По сравнению с его смехом, мрачные лица лисов кажутся еще более темными и озадаченными, и тучи сгущаются над домом секунда за секундой, звук грома заменяет грохот разбитой тарелки или чей-то недовольный крик. Молнии ударяют беспорядочно, и Нил застает Ваймака, с красными прожилками в глазах и напряженной веной у лба, разговаривающим с беспокойно стучащим ногой Сетом в гостиной, и поспешно ретируется наверх, слыша, как «разговор» перерастает в нечто более громкое и острое, режущее на части; но и там покоя нет. Комната девочек охвачена пожаром, электрический разряд угодил прямо в центр, и Элисон резко орудует кисточкой и тем, что нанесено на ее пушистую часть, раскрашивая свое слишком бледное лицо в приятный, более живой цвет. Ее рот открывается, и оттуда тоже вылетают молнии, делящие пространство, некоторые из них приземляются прямиком в Дэн, обеспокоенно хмурящую брови и отвечающую что-то со скрещенными на груди руками. Откуда-то с другой стороны комнаты, скрытой от взгляда Нила, вытягивается загорелая рука, синяки на которой бледнеют, исчезают, забываются, и теперь молния поражает самого Нила — он отпрыгивает в сторону, старые половицы выдают его скрипом, словно выражая недовольство или презрение, и Нил делает несколько шагов в сторону, доходя до ванной. Внутри горит свет, и дверь также неплотно закрыта — не желая вновь становиться свидетелем чего-то, что не предназначено для его глаз, он проходит мимо, кинув лишь мимолетный взгляд: внутри Кевин и Тея, его руки крепко, но бережно удерживают ее волосы, пока она низко склоняется над раковиной, то ли умываясь, то ли сплевывая что-то. Нил отмечает взгляд Кевина, что-то переживающее, несвойственное ему от слова совсем, и останавливается у последней двери, миновав ванную. Гроза сюда, судя по всему, не смогла проникнуть, остановленная неприятными надписями, расклеенными поверх дерева, замком и обитателями этой преисподней. Поколебавшись, Нил поднимает руку и тихо стучит, почти надеясь что звук утонет в шуме, будет подхвачен штормом. Его надежды не сбываются, когда через секунду дверь приоткрывается и в проеме предстает безэмоциональное лицо с криво налепленной сверху улыбкой. — О, какие гости, — Нил прослеживает взглядом неправдоподобно широко растянутые уголки губ, бледных и сухих, с трещинками, некоторые из которых заполнены бурыми остатками давно застывшей крови, прежде чем посмотреть Эндрю в глаза. — Вынужден тебя огорчить, в ассортименте только я. Приобретете товар или проследуете к магазину дальше по дороге? Он прикладывает ладонь к бровям, будто смотрит вдаль, пока на самом деле его взгляд устремлен на что-то среднее между комнатой Мэтта и Сета и той, которая принадлежит девочкам и Ники. Нил закатывает глаза, не скрываясь, и на секунду спрашивает себя, чего он вообще ожидал. Мысль развернуться и уйти кажется соблазнительной, хотя он не знает, где мог бы скрыться от грозы, однако все лучше, чем стоять истуканом на пороге. Нил почти разворачивается, когда Эндрю приоткрывает дверь чуть шире, действительно лишь чуть, и слегка кивает: — Ну, заходи. Будем красить друг другу ногти или заплетать косички? Или красить волосы, а? — Эндрю протягивает руку, будто хочет запустить пятерню в волосы Нила, и тот перехватывает его не особо сопротивляющееся запястье и отталкивает в сторону небрежным движением, проталкиваясь внутрь. Колкость, явно направленная на ненатуральный цвет волос Нила, не то чтобы жалит, но желание подколоть в ответ зарождается легко и быстро, как это всегда бывает рядом с Эндрю, и Нил ничего не отвечает только потому, что не может придумать нечто достаточно обидное. Его мозг работает в каком-то сонном, замедленном режиме, и это может быть виной как поздних ночных тренировок, так и пасмурной погоды внутри и за пределами здания. Он позволяет Эндрю выиграть этот раунд, и сам себе клянется отбрить что-нибудь достаточно острое в раз-другой. Раз уж он остается, живет здесь, возможность выдаться должна. Нил останавливается посреди комнаты, укрытой полумраком и желтоватым светом лампочки как теплым одеялом, которого у него не было много лет, и слегка дергается, когда звук захлопнувшейся двери застает его врасплох. Нил оборачивается и встречается взглядом с Эндрю, что все также щедр на ухмылки. Нил, подавив мурашки, запускает руку в карман темных шорт и оглаживает большим пальцем компактный корпус телефона, напоминая себе, что он в безопасности, Эндрю обещал защитить его, да и к тому же, несмотря на резкий звук, тот не закрыл дверь на замок, а лишь прикрыл, отделяя их от всего мира. Так что Нил молча отводит взгляд и, краем глаза осмотрев комнату еще раз, двигается к окну, оседлав шаткий подоконник. Воспоминания, одновременно слишком свежие и не слишком актуальные, забиваются несуществующим соленым запахом крови и пота в нос, и Нил выглядывает наружу, вспоминая, как судорожно цеплялся за небольшой выступ в попытках не упасть и уйти незамеченным. Он ведет плечом едва заметно, боли уже нет, хотя он может ее вспомнить, и тут же чувствует на себе взгляд Эндрю и опережает его очередную бессмысленную реплику. — Как ты догадался насчет волос? И насчет того, что я забирался к вам в комнату? — его голос чуть тише обычного, в звенящем покое комнаты не хочется повышать тон, да и сам вопрос задан не с целью выпытать методы Миньярда, а больше из простого интереса, желания услышать что-то, кроме склок и ссор, все чаще звучащих в доме, и Эндрю, как ни странно, подыгрывает ему. Нил слегка приподнимает подбородок, уместив ладони на шершавой поверхности подоконника между собственных колен, когда слышит тихий смешок и беззвучные мягкие шаги — Эндрю тоже подходит к окну, не глядя на Нила, и прислоняется плечом к стене, вставая в пол оборота к комнате и лицом к Нилу. Между ними почти половина подоконника и ворох секретов, лживых слов, болезненных ударов и предательств, которым только предстоит произойти, но Нил встречает взгляд Эндрю и чувствует себя почти спокойно, умиротворенно, бесстрашно — это неправильно, что он ощущает нечто подобное с кем-то подобным, и все же вот оно. Может, дело именно в подобии, молчаливо размышляет Нил. Он едва ли доверяет Эндрю, и тот со скрипом верит ему в ответ — и все же он приходит к Эндрю, и тот впускает его. — Мы опять играем в правду? — Эндрю приподнимает бровь, медленно и почти изящно, очень выразительно, и Нил фыркает в ответ, отводя взгляд. Конечно. Конечно, этот придурок ничего не расскажет просто так. И Нил не в подходящем настроении, чтобы делиться чем-то сокровенным — правда, вываленная им в торговом центре, до сих пор странно жжет грудь и слегка облизывает языками пламени живот, то ли согревая, то ли намереваясь оставить ожог. — Забудь, — бормочет Нил, слегка сдвигаясь, чтобы прильнуть спиной к шаткому стеклу позади себя и прижать колени к своей груди, опустив на них подбородок и прикрыв глаза. Посидеть в тишине он, в общем-то, тоже не против — правда, боится что уснет, а скоро ему предстоит очередная тренировка, и не дай бог он пропустит пас или попадет мимо конуса, Кевин сожрет его живьем, переварит, извергнет и заставит повторять до тех пор, пока не выйдет лучше. Картина не слишком приятная, но, по мнению Нила, правдоподобная, и он продолжает представлять себе ее, когда слышит скучающий голос Эндрю. — Душ. Ты вышел из ванной и нижние пряди были мокрыми, а капли — коричневыми, — он говорит это так надменно-безразлично, что Нил чувствует легкое покалывание кончиков пальцев, желающих сцарапать нелепую гримасу с лица Эндрю, прежде чем сосредоточится на смысле слов — душ, ванная, коричневые капли. Нил шепчет ругательство и неосознанно поднимает ладонь к затылку — сейчас волосы сухие и оттого жесткие, о многочисленных слоях краски говорит лишь структура. Как глупо. Такой очевидный момент, который легко предусмотреть, избавившись от свидетельств покраски полотенцем. Еще месяц назад его от осознания собственного промаха закрутило бы в спираль, в которой кулак матери обвился вокруг него пружиной и болезненно сжал бы, преподавая урок. Но в этом отрезке времени Нил лишь поджимает губы и слегка тянет за кончики волос, после чего опускает ладонь — сделанного не исправить, да и с прытью Эндрю тот наверняка бы нашел способ разгадать его секреты иным путем, и Нил не уверен, что этот путь понравился бы ему больше. — Ну-ну, только не плачь, успокаивать не буду. — Тебя никто и не просит, — рассеяно бросает Нил, сквозь полуприкрытые глаза наблюдая за тем, как Эндрю неторопливо лезет в карман свободных и потертых в районе колен серых спортивных штанов и достает оттуда сначала пачку сигарет, слегка примятую и полупустую, а затем и зажигалку, покоцанную, со следами царапин по бокам. Эндрю действует словно нарочито медленно, и пока вынимает одну сигарету из пачки и бросает остаток на подоконник между ними, и пока прокручивает тонкую полоску между пальцев, прежде чем отработанным движением зажать между передних зубов. Затягивается он также лениво, будто делая одолжение всему миру, и Нил моргает, когда едкий дым резко бьет в лицо, и слегка, но не полностью, отворачивается, понимая, что просто пялился. Знакомый запах, почти родной до той боли, на которую способны лишь самые дорогие сердцу вещи, приносит одновременно облегчение и легкую тяжесть — старый друг, по которому ты скучал, но не можешь найти слов, чтобы выразить это. Все еще удерживая сигарету между зубов, Эндрю протягивает руку, и Нил слегка съеживается, прежде чем понимает, что тот тянулся к оконной ручке — внимательные даже под действием препаратов глаза Эндрю прослеживают то, как сжимаются плечи Нила, однако едкий комментарий так и не звучит, молчание разбавляет лишь скулеж неохотно поддающегося окна, которое Эндрю раскрывает целиком и делает шаг в сторону, прежде чем встанет снова у подоконника, плечом мешая окну закрыться. Теперь между ними только половина половины подоконника, отмечает Нил, и из упрямства или безнадежной глупости не делает попыток отодвинуться. Теплый, но достаточно сильный для того, чтобы осесть мурашками на коже, порыв ветра забирается в комнату и колышет широко раздвинутые малиновые шторы, одна игриво оглаживает колено Нила и прилипает к стене — тетрадные листы, вероятно, оставленные Аароном, рассыпаются ворохом по комнате, и что Нил, что Эндрю не делают попыток их поймать или собрать; за окном пасмурно, темные тучи прячут темное ночное небо, асфальт пропах частыми дождями и переменчивой жарой, и Нил глубоко вдыхает одновременно и дым, и этот землистый запах. Эндрю, наконец, вынимает сигарету изо рта и помещает между указательным и средним пальцем правой руки, слегка наклоняясь вперед, выглядывая из окна, чуть покачнувшись. На секунду сердце Нила сбивается с ритма, а ладонь едва заметно дергается в сторону, стремясь удержать — Нил вовремя пресекает попытку и опускает осуждающий взгляд на собственную конечность. Это же Эндрю. И всего второй этаж. Учитывая, какая кровавая баня ждет всех лисов, когда Мясник придет за своим сыном, подобное падение покажется лаской матери или, если Эндрю упадет удачно и свернет шею, милосердием самой судьбы. Не заметив благородных порывов Нила, Эндрю все еще наполовину высовывается из помещения. Он поднимает левую руку и щелкает ею около лица Нила, привлекая внимание — тот сдвигается, не совсем ловко орудуя ногами и бедрами, пока пытается извернуться, и с сомнением смотрит в сторону улицы, наполовину ожидая стать тем, кто полетит из окна. Эндрю недовольно цокает языком, будто явная осторожность Нила оскорбляет его до глубины души, и щелкает пальцами снова, дважды, более настойчиво, видимо, посчитав, что рот его слишком занят сигаретой для понятных человечеству объяснений. — Да что там, — бурчит Нил и, поколебавшись, разворачивается всем корпусом на подоконнике, на что тот агрессивно скрипит. Он придвигается ближе к Эндрю, плечом задевая его бок — когда Эндрю не реагирует, Нил позволяет себе опереться на него еще чуть-чуть, наполовину проверяя, наполовину действительно не желая выпасть из окна — ему хватило многочисленных падений за годы в бегах, спасибо. Улица все еще самая обычная — перебойный свет редких фонарей и местами разбитая дорога, с влажной травой и зубастыми заборами по краям. Нил не понимает, на чем ему стоит сконцентрировать внимание, пока Эндрю не фыркнет и не постучит левой рукой по карнизу, находящемуся по другую сторону стекла — Нил опускает взгляд, и на грязновато-серой поверхности сразу выцепляет коричневатые отпечатки, подозрительно напоминающие… О. — Так вот как, — спустя почти минуту говорит Нил, наконец, осознав, что Эндрю в своей странной манере ответил на его вопрос. Уже второй, и оба пока бесплатны. Он вытягивает ладонь и, не зная зачем, накладывает собственную фалангу поверх уже отпечатавшейся — кровь засохла, и, когда он возвращает пальцы к себе, разглядывая их, те украшены только пылью. Как давно и недавно это было. От нужды тайком пробираться в комнату и рыться в чужих вещах, он перешел к тому, чтобы получить официальное разрешение войти. Нил криво усмехается, кто знает, может, еще пара месяцев и он и вовсе здесь поселится. На секунду возникает соблазн беспочвенно обвинить Эндрю, поделиться с ним тем как чертовски не просто было висеть снаружи, цепляясь побелевшими от усилий и утечки крови пальцами, но Нил может просчитать реакцию Миньярда наперед, и это вовсе не сочувственное похлопывание по плечу и искреннее сожаление. Так что Нил, поколебавшись, отодвигается обратно, плечо слегка холодит от потери контакта — Эндрю теплый даже сквозь ткань футболки и слои повязок, привычно обхватывающих предплечья и чуть выше, изгибаясь вокруг локтя. Ему почти хочется проверить удачу и спросить о чем-то более серьезном тоже, о тех же повязках, о таблетках, о потрепанной книжке под подушкой — и в то же время не хочется рушить неуместным любопытством тишину, подначивать Эндрю задать свои собственные вопросы. Сейчас, когда они не пытаются друг друга убить или покалечить, тишина между ними легкая — ничего не стоит ее сбросить, но оба предпочитают хранить. Эндрю выкуривает сигарету и избавляется от нее щелчком пальцев, внизу, если присмотреться, целое кладбище таких; и теперь тишина абсолютная, неразбавленная даже шипением тлеющего табака — возможно, ссора Ваймака и Сета сошла на нет, возможно, дверь и отдаленное расположение комнаты перекрывают ее. Нил приникает головой к пластику справа от себя и прикрывает глаза лишь на секунду — прохладный ветерок, задувающий из все еще открытого окна, не даст ему засну… — Нил! Он открывает глаза резко, чувствуя скачок пульса, тошнотворно быстрый переход из состояния покоя в полное напряжение и отсутствие пистолета под подушкой — отсутствие подушки вовсе. Голова Нила врезается во что-то жесткое и дребезжащее от столкновения, колени слегка болят, когда он пытается выпрямить ноги и встречает лишь пустоту. Испуганного распахнув глаза, Нил почти дико озирается по сторонам, пытаясь по кусочкам собрать, кто он и откуда — комната кружится перед ним, и он не сразу замечает Кевина, стоящего напротив с удивленно-недоверчиво-вопросительно-возмутительным лицом, а когда замечает, слегка замирает, восстанавливая цепочку событий, приведших его сюда. У Нила уходит около тридцати секунд, прежде чем он повернет голову влево и обнаружит там все также стоящего Эндрю — едва ли тот сдвинулся на миллиметр с тех пор, как Нил смотрел на него в последний раз. Медикаментозная улыбка сползла, оставив кривое подергивание уголков губ и глухую пустоту в глазах. Он выгибает бровь в ответ на взгляд Нила и отталкивается от подоконника, слегка поведя плечами и наклонив шею в разные стороны, как если бы та затекла. Нил полусонным взглядом наблюдает за ним, после чего вновь поворачивается к Кевину, подняв ладонь и прижав ее к правому глазу. — Тренировка? — хриплым тоном уточняет Нил. Кевин отвечает не сразу, все еще выглядя так, будто увидел приведение или крайне маловероятное явление — на секунду его глаза перебегают к Эндрю, возможно, желая уточнить, видит ли тот то же, возможно, включая его в то самое уравнение, которое сам Дэй никак не может понять. — Да, — заторможенное слово приходит в тот момент, когда Нил спрыгивает с подоконника, явственно ощущая, как протестует спина, колени и шея; короткий сон — по крайней мере, Нил предполагает, что проспал недолго — оставил после себя только еще большее желание завалиться в постель. Не говоря уже о том, как неосмотрительно было отключиться в присутствии Эндрю — сидеть рядом в тишине одно, а пребывать в бессознательном состоянии — совсем другое. Нил коротко, незаметно для других двух находящихся в комнате, осматривает себя — одежда не сдвинута, хоть и кое-где замялась, телефон все также оттягивает карман. Это заставляет плечи Нила чуть более расслабленно опуститься. Свое обещание по защите Эндрю, как и сказал, держал, в том числе и от себя самого. — У тебя две минуты, чтобы собраться. Буркает Кевин и проходит мимо, к собственной кровати, видимо, тоже собираясь — Нил подавляет фырканье, как будто его «сборы» включают нечто большее, чем спуститься вниз и забрать сумку, в которую все уложено, и выйти на улицу. И все же он не возражает Кевину и молча выходит в коридор, потирая заднюю сторону шеи ладонью; темно, все другие двери уже закрыты, хотя сложно сказать, спят ли их обитатели или предаются чему-то иному. Оправившись от недавнего потрясения, всю дорогу до поля Кевин молчит, хмуро перебирая что-то в руках. Нил не знает, связано ли его недовольство с Теей, последней, с кем Нил видел его, или с общей ситуацией в доме лисов, и является ли это недовольство недовольством, а не замаскированной обеспокоенностью. Чем бы то ни было, выражает Кевин это более, чем агрессивно, на поле, и Нил, вынырнув из своих мыслей, едва успевает поддеть мяч, заставляя его с мягким отскоком упасть в сетку. — Плохо. Еще раз, — рычит Кевин сквозь сцепленные зубы, и Нил со вздохом повторяет, еще и еще. Когда они заканчивают, дыхание вырывается из его грудной клетки толчками, резкими и острыми, почти застревающими кашлем на выходе — Кевин выглядит немногим лучше, годы тренировок и вынужденного поддерживания образа перед камерами научили его держать лицо даже тогда, когда оно неизящно залито потом, капающим с его носа на перед темной футболки. — Собери мячи, — коротко бросает Кевин. Какая бы сила ни двигала им во время тренировки, какой бы запал он ни использовал для своих яростных ударов и хлестких слов, сейчас он, кажется, полностью выплеснул все это на поле, оставив по меньшей мере половину себя во влажном блеске травы, примятой их ногами. Нил думает о том, чтобы возразить, воззвать к прежнему раздражению Кевина, но не находит сил — короткий сон отнял у него больше энергии, чем подарил, да и то малое количество Нил уже растратил. Так что он кивает, проглотив любые слова, и нагибается за первым мячом, одновременно положив ракетку на землю, а затем за вторым. Ведро медленно, но верно наполняется, и Нил, приложив ладонь к глазам, смотрит на другую сторону поля, где несколько мячей долетели до самых ворот. Он вздыхает и доходит до них неторопливым шагом вместо привычного бега, приподнимая низ футболки, чтобы сложить туда все мячи — когда дело оказывается выполнено, Нил оборачивается, намереваясь вернуть их к собратьям, прилежно лежащим в ведерке, однако лишь чертыхается и делает шаг назад, когда неожиданно обнаруживает перед собой Эндрю. — Чего тебе, — он опускает низ футболки пониже, боясь засветить белые линии, хаотично наслаивающиеся друг на друга, и из-за этого едва не роняет все с таким трудом собранные мечи. Эндрю издает глухой смешок, и Нил бросает на него предупреждающий взгляд, после чего продолжает идти к своей первоначальной цели. Изнутри его поскребывает какое-то странное, почти неизвестное чувство — не совсем стыд, больше нечто, напоминающее неловкость, недосказанность. Нил хочет спросить, почему Эндрю позволил ему уснуть, почему не причинил вреда, пока он был в беззащитном состоянии. Он хочет спросить у Эндрю, какого черта его собственный организм вообще определил тот подоконник безопасной зоной для сна, но на этот вопрос тот явно не ответит, впрочем, как и на два предыдущих — Эндрю же псих, как принято выражаться в доме лисов, и мотивы его постичь адекватному человеку невозможно. Нил слегка морщится; он и адекватность тоже не лучшие друзья. Эндрю что-то насвистывает и лениво шагает следом за Нилом, отставая на несколько метров и нисколько не беспокоясь об этом. Когда же Нил доходит до ведра, сзади него раздается голос, заставляющий замереть: — Поедешь в «Сумерки Эдема»? — Нилу кажется, что он что-то не так расслышал, и он моргает, мысленно проигрывая слова; его рука, остановившаяся на половине процесса вываливания мячей в ведро, слегка дергается, когда смысл, наконец, доходит до Нила. — Ты издеваешься? — Нил опустошает низ футболки и фыркает, не глядя на Эндрю. За какого идиота он его держит? Что, позволил Нилу один раз уснуть рядом с собой, и теперь считает, что тот полноценно доверяет ему, позабыв все их разногласия в прошлом? Да пошел он нахуй. Это Нил и озвучивает. — Иди нахуй. Эндрю издает какой-то звук, может, вздох, может, сдавленный смех — Нил не оборачивается, беря в одну руку ведро, а в другую оставленную рядом с ним ракетку, направляясь к выходу, где Кевин наверняка уже извелся ожиданием. Шаги позади него слегка ускоряются, и Эндрю догоняет Нила, идя рядом с ним. — Не сейчас, — говорит он так, будто Нила смутило лишь время, а не сама нелепость предложения. Нил опускает взгляд на свою руку и отметает вариант вывалить шары на Эндрю, слишком много работы после. Зато если вдарить ему клюшкой, то из последствий только труп — все приятнее, чем носиться по полю за скачущими мячами. Отволочь его в сторону и расчленить? Потребуется слишком много времени, Кевин наверняка заподозрит неладное — а если даже не заподозрит, то, когда Нил выйдет к нему один, а Эндрю не появится ни разу после, все точно станет очевидно. — Завтра. Послезавтра. Наверное, послезавтра. Нил косит глазами на Эндрю — выглядит тот спокойно и незаинтересованно, руки в карманах, знакомая толстовка застегнута до шеи. Нил пытается рассмотреть насмешку, очередной сарказм или злую шутку, но лицо Эндрю ровное, даже когда он ловит взгляд Нила и вскидывает бровь, как бы напоминая ему ответить. Нил повторяет: — Иди нахуй, — они почти доходят до входа в помещение, когда Эндрю делает резкий шаг вперед и поднимает руку, преграждая Нилу путь — его левый глаз, кажется, дергается, и Нил сжимает пальцы в перчатках вокруг деревка ракетки крепче. Впрочем, какое значение имеет мнение Кевина, если Нил сбежит сразу после убийства? Мать избавлялась от людей с осторожностью и необходимостью, и на них ни разу не вышла полиция; может, настал его час блеснуть, в последней попытке доказать ей, что он не полностью облажался, не полностью подвел ее, усвоил уроки. — Так это нет? — Эндрю, игнорируя или не замечая напряжение Нила, склоняет голову набок, как кот. Нил никогда не имел котов. Иногда встречал на улицах, худых и голодных зимой, с отмороженными ушами и хриплым звуком, который, наверное, означал что-то между «мяу» и «забери меня». Иногда встречал их летом, с прикрытыми глазами разлегшихся на поджаренном солнцем капоте машины или ловко маневрирующих между пробоин забора. Первые зачастую были гораздо более ласковыми, чем вторые, однако Мэри запрещала приближаться и к тем, и к другим. Однажды Нил улучил момент, когда мать пыталась состряпать из извечных круп и консервов то же самое, что они ели на протяжении нескольких лет, и протянул руку к одному такому пушистому созданию, тихо тыкающемуся в его голени. Кот был уже взрослый, со слишком круглым животом, но не из-за обильного питания, а паразитов, обитающих в его теле, и Нил успел лишь дважды провести по его голове, слегка задевая торчащие уши, прежде чем дверь позади него распахнулась, и Мэри, собиравшаяся отправить сына в магазин, находящийся недалеко от их временного места пребывания, остановилась, как вкопанная. На улице она, конечно, не стала наказывать его; только после, в доме, Нил принял пару глухих ударов и натянутых до боли в материнском кулаке волос. Она повторяла правила, позволявшие им выжить, а Нил думал о том, как недоуменно склонил голову набок кот, когда Нил отдернул руку и скрылся в доме. Эндрю смотрел на него также. — Только не говори мне, что ты серьезно рассчитываешь на «да» после того, что было в прошлый раз, — мысль о матери, как это часто бывало, всколыхнула искру, мгновенно зажегшую сухую поляну эмоций Нила, сведя их к одной — огню. Эндрю слегка сужает глаза, будто усиленно думает над чем-то или пытается прочесть по выражению лица Нила, чем конкретно тот недоволен. — Ники не поедет, — говорит он спустя несколько секунд, и Нил подавляет желание рассмеяться. — Дело не в нем. Не только в нем. Я, по-твоему, совсем ебанутый? И поеду повторно в клуб, где меня накачали наркотиками, угрожали, избивали и едва не выебали? — Эндрю морщится, неизвестно, из-за грубой формулировки или несогласия со словами Нила, но того это, раз уж на то пошло, мало ебет. Он припоминает ядовитую сладость на языке, и даже без Ники, который, как надеется Нил, уяснил, что с ним лучше не связываться, он не настолько глуп, чтобы повестись на одну и ту же уловку дважды — это все еще клуб, это все еще наркотики, это все еще сотни рук, это все еще опасность. Как бы ни наладились их отношения с Эндрю, какого бы взаимопонимания они ни достигли, какая сделка бы ни связывала их, это не тот уровень доверия, где Нил беззаботно отдастся фальшивому счастью и ночи — такого уровня доверия в системе Нила и вовсе нет. Эндрю слегка мотает головой. — В этот раз будет по-другому. Мы же договорились. Я держу свои обещания, помнишь, паровозик Томас, — слова Эндрю чувствуются легким отпечатком пальцев чуть ниже пупка, и Нил почти вздрагивает, прежде чем отгонит навязчивое воспоминание о чужой руке. Ему хочется потереть кожу, чтобы точно избавиться от наваждения, но руки заняты, Эндрю заслоняет дверь, его плечи ноют после тренировки и терпение никогда не было той чертой, которой славился бы Нил. — Ну и держи их, но подальше от меня. Мне не нужно, чтобы ты таскался за мной, как за Кевином. Мне нужно, чтобы в нужный момент ты оказался рядом, на связи — разве не для этого ты купил мне телефон? — Нил делает шаг вперед, устав от бесполезной траты времени, которое он мог бы потратить на сон, и почти упирается грудью в руку Эндрю; глубоко вздохни, и они точно соприкоснутся, но не это является конечной целью Нила, так что он дышит ровно, нормально, может, лишь чуть быстрее, чем обычно — виной всему ракетка и ведро мячей, притягивающие его к земле. Конечно. Он ловит своими глазами глаза Эндрю — в отсутствии освещения они кажутся до того темными, что от медового остается только пленящий черный, и Нил упорно стискивает челюсть, принимая борьбу. — Я не поеду в этот чертов клуб, и точка, и неважно, будет Ники там или нет — если не он, то найдется кто-нибудь другой, кто воспользуется оставленной без присмотра игрушкой. Под шлемом губы Нила растягиваются в улыбке, от которой свербит горло и горечь скользит меж зубов. Он смотрит Эндрю в глаза прямо, ровно, не отводит взгляд ни на секунду, зная, что по краям сгущаются тени — мельтешащая перед глазами дорога, одинокий фонарь, знакомый магазин, тот, чье имя не вызывает у Нила страха, — не того, что вызывает отец — но вызывает отвращение, жгучую обиду, ненависть. Иногда по вечерам Нил все еще оглядывается, пока запирает стеклянную дверь, а его руки покрываются липким потом, поспешно вытертым о шорты. Иногда он ускоряет шаг, когда видит в проулке похожий силуэт. Иногда он сжимает биту между пальцев, крутит ее поворотом запястья и дергается, когда колокольчик возвещает о новом покупателе. Это не страх. Это не страх. Он не боится! Но иногда. Иногда это так. Его слова можно было бы принять за справедливое опасение — в конце концов, кто не нарывался на ублюдков, не умеющих держать руки при себе или бывающих излишне навязчивыми, в клубах. Однако как Нил видит эту несмываемую грязь, эти сухие останки пережитого, закопанные так глубоко, что обнаружить их могут лишь специалисты, в Эндрю, так и Эндрю слегка хмурится, суживая взгляд, будто знает, чувствует, что Нил не просто беспокоится о том, что может произойти нечто подобное. И теперь то странное ощущение, оставшееся на коже живота, теплится внутри — Нилу не нравится быть увиденным, пойманным, понятым. Это все то, чего они с матерью так отчаянно пытались избежать; это все то, что он никогда не должен был обнаружить — нигде, ни в ком, не в дыре под названием Пальметто, не в дрянном оранжевом доме, и уж точно не в Эндрю. Молчание затягивается и становится тяжелым, давящим на плечи и прижимающим подбородок к груди — Нил не подается, но тихо вздыхает, когда Эндрю все же опускает руку. Нил не успевает сделать и шага вперед, когда Эндрю делает шаг в сторону и теперь своей грудью заслоняет Нилу дверь, внимательно глядя на него снизу вверх. Теперь это, кажется, надолго, и поскольку Нил решил все же не убивать Эндрю, он приседает на корточки, аккуратно опустив ракетку на побитый асфальт, и с другой стороны от себя кладет ведро. Его пальцы вспыхивают благодарностью и притоком крови, и Нил разминает их, сжимая и разжимая, прежде чем потянуться к застежке шлема и защиты для горла, избавившись одновременно и от того, и от того. Волосы липнут ко лбу неровными завитками, и Нил проходится неказистой ладонью в перчатке по ним в тщетной попытке то ли пригладить, то ли откинуть со лба — Эндрю все еще молчит и все еще смотрит, заставляя безмолвное напряжение заструиться по его телу вместе с потом. Только когда Нил бросает попытки привести грязные волосы в порядок, Эндрю подает голос, и опасность, сквозящая в нем, почти ощутима, хоть и явно были приложены усилия, чтобы ее скрыть: — Что ты имеешь в виду? — светлые брови Эндрю застыли, слегка сведенные к переносице, и это, наверное, самое серьезное лицо, которое он когда-либо строил при Ниле — оно не нравится ему также, как широкие улыбки и каверзные ухмылки, решает Нил. Есть в нем все та же неестественность, искусственность, фальшивость, знакомая Нилу как обратная сторона ладони — до коротких ногтевых пластин, едва заметных мелких шрамов, до кривоватого безымянного пальца, сломанного много лет назад. Нил вскидывает подбородок, еще плюс сантиметр над Эндрю, и цепляется за этот сантиметр мыслями, лишь бы не дать им сорваться в глубокую пропасть, бесконечную спираль, выход из которой также далеко, как и вход. Он мерно вдыхает и также выдыхает, сжимая воздух меж пустых кулаков — мозоли под перчатки слегка ноют и отрезвляют, так что ответ срывается с языка сам, может, капельку ядовитый, капельку обвиняющий, но искренний: — То, что говорю. Неужели ты думал, что я так вспылил только из-за Ники? Да он едва тронул меня, по сравнению с… — Нил прикусывает язык, впивается зубами в кончик, буквально останавливая рот, почти принявший форму буквы «Ф». Внимание Эндрю тут же оказывается привлечено этим действием, и он смотрит так пристально, что Нил давит еще сильнее, хотя ткань никак не рвется, и кровь не выступает, и Нил лишь немного огорчен этим. Зрачки Эндрю стремительно разрастаются, пожирают карий цвет и золотистые прожилки, оставляют непроглядную тьму — она чувствуется как стена, как удар, как пустота, когда Эндрю вновь встречается с Нилом взглядом, нарочно или нет придавливая, расщепляя, превращая в песок. Нилу хочется вжать голову в плечи и отступить, сжаться, будто все произошедшее — его вина и его ответственность, но Нил стоит на месте и не шевелится, вовсе не двигается, даже когда Эндрю глухо выдавливает вопрос: — С кем? Нил молчит. Имя кружит на его языке, обвивается вокруг мыслей, заполняет собой пространство так, что Нил почти чувствует его — и кисловатый запах пива, и соленость пота, и грубую хватку, и темноту ночи, так похожей на сегодняшнюю. — С кем? — Эндрю повторяет и делает шаг вперед, маленький и незаметный, угроза, исходящая от него, едва ли не осязаема — она гипнотизирует Нила темными провалами зрачков, слабым светом ламп на коже, и он, проклиная себя внутри, делает шаг назад, в три раза больше того, что сделал Эндрю. — Это важно? — в конце концов выдавливает Нил, отводя взгляд. Ему становится душно, потная форма ощущается слишком влажной и слишком жесткой против кожи, против шрамов, и пальцы Нила дергаются в подавленной попытке дотянуться, расчесать в кровь. Ветер, слабо гуляющий по улицам Пальметто, не помогает — Нилу не становится холоднее, но тело одолевает дрожь, легкая, цепкая, не выпускающая его из своих лап. Он напрягает челюсть, стараясь говорить ровно. — Ты все равно не знаешь этого человека. И ничего не можешь сделать. Слишком поздно. Нил не смотрит на Эндрю, но замечает момент, в который его слова пронзают чужую грудную клетку подобно пуле — Эндрю слегка дергается, как если бы Нил действительно наставил на него свой горячо любимый пистолет, сейчас мирно лежащий на законном месте на дне сумки, запертой в комнате Ваймака. — Слишком поздно, — Эндрю вторит за Нилом едва слышно, на секунду даже кажется, будто тот и вовсе ничего не сказал, но Нил стоит слишком близко, в ночной тиши он слышит слишком ясно и чувствует, что они ступают на шаткую территорию слишком остро. Земля колеблется под его ногами, сотрясается невидимыми толчками, и впервые Эндрю выглядит так неустойчиво, так, будто тоже чувствует это землетрясение, но ничего не может сделать — ни удержаться, ни упасть в разломы. Нил неохотно вновь смотрит на него, и отмечает, как слегка подрагивают кончики пальцев Эндрю — это может быть ломкой из-за лекарств, нехваткой сигарет, это может быть тем же колючим ощущением, что бежит по венам Нила. Он открывает рот, примеряя какой-нибудь грубый комментарий, способный отвлечь, когда Эндрю резко сжимает пальцы в кулаки и удерживает их так, возвращаясь из тех глубин разума, куда никому другому не дотянуться. Нил наблюдает безмолвно, как силой подавляется дрожь, подавляется любой признак слабости, эмоции, как все это оказывается закопано, надежно зарыто — надежно ли? Когда-нибудь это все перегнеет, станет плодородной почвой для взрыва, который предотвратить ни сам Эндрю, ни кто-либо еще будет не в силах. Нил закрывает рот. Он просто хочет верить, что в тот момент, когда это произойдет, он будет уже в нескольких штатах от лисов, и вся неиспользованная ярость Эндрю выльется на его отца, обожжет и расплавит. — …Это важно. Кто? Голос Эндрю вернулся к нормальной громкости, к нормальной интонации — не хватает легкой насмешки, показывающей, что ему всегда плевать на собеседника, но в остальном промашек нет. Нил невольно сглатывает — после увиденного он растерял тот запал, которым пользовался для нанесения собственных ударов. Остались лишь колкие раны, рикошет его собственных слов, и недосып, и желание принять душ, и желание ответить, не утаивая правду. Несмотря на слова Эндрю, Нил знает, что на самом деле это не важно — что бы ни двигало Миньярдом: его интерес, извращенное чувство вины или ненависть ко всем представителям альтернативных сексуальных наклонностей, это не изменило бы ход событий того вечера и не прибавило бы Нилу желания вернуться в гребаный клуб. Даже если он скажет — что, Эндрю пойдет и разделается с этим человеком, как разделался с Ники? Да где он его найдет? И с чего вообще так поступит? Такая сильная ненависть? Такой сильный интерес? Неуемная жажда насилия? Та самая подавленная агрессия, лишь способ дать ей выход? Сделка не связывала их, когда это произошло, и с таким же успехом Эндрю мог бы кидаться на все те десятки, если не сотни людей, что ранили Нила за всю жизнь, если причина крылась только в желании сдержать обещание, быть верным принципам до конца, до критического края — он убил человека из-за сделки с Аароном, и выглядит так, будто готов убить кого-то из-за сделки с Нилом. — Фрэдди, — в конце концов выдавливает Нил; как он и думал, по выражению лица Эндрю не похоже, что он осведомлен о том, кто это. Он добавляет, опережая любые распросы, желая по скорее разделаться с этим. — Я не знаю его фамилию. Он был покупателем в магазине Ваймака. Все. Нил ожидает увидеть разочарование или какую-то другую негативную эмоцию в глазах Эндрю, однако находит лишь ровную гладь, когда он пожимает плечами и говорит, наконец, сдвигаясь в сторону, освобождая проход: — Значит, Тренер знает, — Эндрю разворачивается и, повернувшись к Нилу спиной, открывает дверь, первым исчезая внутри помещения, выглядя так равнодушно, так безразлично, что Нил невольно фыркает, опускаясь на корточки за ведром и ракеткой, пытаясь маневрировать ими и шлемом, имея всего две руки и четыре задачи. О лжи говорят не слова и не ловко нацепленная маска, а то, как напряжены чужие плечи, как тяжелы шаги. Нил со вздохом следует за ним. Оставив мячи в той же комнатушке, в которой лежат и конусы, и прочее потрепанное временем спортивное оборудование, Нил спешно залетает в раздевалку, почти находу избавляясь от защиты, липучками зафиксированной на теле — он предвкушает спор с Кевином, его крики и упреки, но оказывается встречен практически тишиной. Удивленно подняв взгляд с того места, где наполовину избавился от нарукавников, Нил находит Кевина хмуро сидящим на лавочке, неожиданно поджавшим слишком длинные ноги к груди и разговаривающим по телефону. Он не удостаивает Нила и взглядом, и, с кем бы ни говорил Кевин, Нил благодарен этому человеку за то, что тот отвлекал его все это время — он не собирается подслушивать, и поэтому продолжает быстро и бесстрастно избавляться от тех частей снаряжения, от которых может, не оголяя участки со шрамами. Обрывки разговора все равно долетают до него, но Нил позволяет им скользить из одного уха в другое, а затем растворяться в затхлой комнате, не вслушиваясь. — Может, стоит обратиться к врачу? Прекрати… Я бы заплатил… Хотя бы к Эбби, — голос Кевина низкий и тихий, и Нил, бросая грязные вещи в сумку, старается не показывать удивления, когда в его тоне сквозит неприсущая Кевину… эмоциональность? Обеспокоенность? Нил не знает, что это, но оно создает впечатление, что Кевин действительно взволнован, и не в лучшем значении этого слова. Остаток разговора скрывается от Нила за стенами душевой и звоном капель, бьющихся о кафель — он принимает душ так быстро, как только может, пользуясь предварительно одолженным из дома лисов куском мыла, с запахом яблок и корицы. Годы выживания наложили свой след, научив его справляться с личной гигиеной за считанные минуты, и Нил выходит, едва просушив волосы полотенцем, в футболке и шортах, что липнут к наполовину влажному телу. Он кладет оставшиеся вещи в сумку и поднимает взгляд на Кевина, ожидая почувствовать пристальный взгляд, осуждающий Нила и всю его родовую линию, — если бы Кевин только знал — но вместо этого натыкается на Кевина, смотрящего в пол, уже завершившего телефонный звонок. Не совсем уверенный, Нил прочищает горло, и Кевин вскидывает голову, будто только вспомнив о Ниле и мире вокруг себя в целом. Его хмурый взгляд быстро обегает влажную одежду Нила и волосы, поверх которых лежит полотенце, прежде чем Кевин поднимется с места и слабо махнет рукой. — Пойдем, — Нил следует за ним без возражений, не зная, как себя вести с таким Кевином, и в машину, пропахшую сигаретным дымом, они садятся в тишине. Эндрю избавляется от сигареты щелчком пальцев и оставляет окно слева от себя открытым — Нил прислоняется лбом к руке, согнутой в локте, и почти нервно ожидает, что Эндрю поднимет тему их разговора вновь, но он молчит, как и Кевин, и от этого только хуже. Эндрю даже не смотрит на него, понимает Нил, когда Эндрю высаживает их с Кевином около дома, не поднимая глаз от руля и не бросая привычную остроту. Не может смотреть на него или не хочет, или почему это вообще волнует его, бормочет Нил, ложась на знакомую мягкость продавленного дивана и сжимая в руке гладкий корпус закрытого телефона. Он закрывает глаза, и его ресницы лишь слегка дрожат, когда входная дверь едва слышно открывается и закрывается снова. В тихой поступи Нил угадывает шаги Эндрю, и старается ровно дышать, всем видом изображая утомленный крепкий сон. Нил чувствует, как вязкая слюна наполняет рот, когда шаги неожиданно затихают — не совсем близко, не совсем далеко. Шестое чувство, вбитое в него кулаками матери, заставляет волоски на руках встать дыбом — Эндрю смотрит на него, и Нил делает все возможное, чтобы не двигаться. Объективно на это нет причины, ничего страшного не случится, если он даст понять, что не спит — и все же Нил продолжает лежать безмолвно, его грудная клетка поднимается и опускается ровно и мерно, а Эндрю продолжает стоять. Минуты тянутся липкой жвачкой, и Нил почти проигрывает битву с глотательным рефлексом, когда Эндрю, наконец, сдвигается с места — его шаги мягкие и скользящие, походка человека, давно вызубрившего все скрипящие ступеньки, еще в детстве научившегося обходить опасные участки и углы. Хватка Нила на телефоне слабеет, и он тихо вздыхает, утыкаясь щекой в подушку. Правильно ли он поступил, рассказав Эндрю? Что тот будет делать с этой информацией теперь? У него нет ответов на эти вопросы, но где-то в глубине Нил чувствует небольшое облегчение — как будто то, что произошло с Ф… с Фрэдди, отравляло его, как грязный секрет, противодействием к которому было признаться вслух перед кем-то. Люди переживали и худшее, Нил смотрел в лицо смерти множество раз, и это кажется излишне драматичным — так переживать из-за несостоявшейся попытки. Попытки изнасилования. Даже в его голове эти слова кажутся слишком серьезными, тяжелыми, не тем, что должно описывать произошедшее. Словно он обязан оправдаться перед кем-то: нет, все было не так плохо, пара поцелуев, да, и его рука в моих штанах, но ничего смертельного, я даже не поранился, ну и что, что синяки, синяки — обычное дело, в конце концов, ничего же на самом деле не произошло, ну что вы, в самом деле. «Это важно» Но Эндрю сказал, что это важно. *** Нил просыпается и действует, как отлаженный механизм, складывая постельное белье и уталкивая его в шкаф, стоящий под лестницей в гостиной, где помимо его подушки, одеяла и простыни прячутся лишь пара зимних курток, какая-то шуба и бесчисленное количество молей, судя по количеству дыр на этой шубе. Элисон проходит мимо него в майке, задирающейся почти до груди и полосатых трусиках, пробормотав то ли приветствие, то ли нецензурное выражение — Нил просто кивает, захлопывая дверцу шкафа, и совершенно не думает ни о Эндрю, ни о Фрэдди, и ни о чем из того, что полночи — или пол утра — мешало ему уснуть. Он подливает кофе Мэтту по его просьбе, наливает себе вдвое больше, чувствуя, что ему может понадобится заряд энергии, и усаживается на стул, стоящий спиной к стене и лицом ко всей комнате. — Он спит? — Элисон интересуется так мимолетно, словно невзначай, пока роется в холодильнике, наклонившись так, что всей кухне открывается вид на ее ягодицы и прочие… прелести. Мэтт скользит незаинтересованным взглядом по ее позе и моргает, прежде чем до него доходит, что вопрос был предназначен ему. — Да, — заторможенно отвечает он, громко отхлебывая кофе. Нил морщится, хотя сам тут же делает глоток, гораздо тише, стоит отметить. Он протягивает руку к многочисленным бутербродам, несколько пожухлым, но сделанным заботливой рукой Мэтта на всех — или на нескольких, как минимум. — Наконец-то. Я заебался просыпаться в пять. Элисон фыркает, но безо всякого юмора и смеха. Синяки под ее глазами неглубокие, однако особо заметные без макияжа, когда она выпрямляется с банкой какого-то творога и, проверив состав и калорийность, садится с ним за стол, покосившись на тарелку, уставленную бутербродами. — Скажи это ему, — многозначительно говорит Элисон, слегка приподняв брови. Она облизывает ложку с творогом и, осматривая кухню, натыкается взглядом на Нила, словно только заметив его. Он отвечает ей таким же пристальным взглядом, хоть и не знает, что сказать — они практически не взаимодействовали с ней с того момента, как Нил поспособствовал избиению Ники, и хотя Элисон не игнорировала его так резко, как Дэн, перемены были заметны. — Выглядишь дерьмово. Ее слова заставляют Нила дернуть уголком губ в легкой усмешке, и он отвечает, пряча лицо за чашкой кофе: — Спасибо. Ты тоже. Или сейчас в моде темно-синий? — он выразительно стучит указательным пальцем под своим собственным глазом, и Элисон едва заметно улыбается, зачерпывая полную ложку творога. Это совсем ничего, но ощущается как перемирие, и Нил не знает, какая сила растягивает его губы в похожей улыбке, но он не противится ей. Покончив с завтраком, Нил выбирается из дома почти как вор — постоянно оглядываясь, ожидая оклика. Но Эндрю не появляется ни пока он ест, ни когда он уходит, и сложно сказать, радует это Нила или вызывает противоположные эмоции. Последние слова Эндрю и тон, которым он с ним говорил, твердят, что тот не собирается оставлять полученные сведения пылиться на дальней полке своей головы, в то время как явное пренебрежительное отношение отчаянно намекает на обратное. Может, Эндрю действительно не собирается больше приставать к нему с этой темой, размышляет Нил то и дело во время рабочего дня, может, он удовлетворил свой интерес, получив ответ, и успокоился, а я накручиваю себя, переживая понапрасну. Он вздыхает и кидает взгляд на часы, уже девять, и глаза Нила слипаются, но он упорно держит их открытыми и утаскивает с полок напиток в особенно яркой упаковке, обещающей мгновенную бодрость духа без вреда здоровью — явно бред, но Нил салютует жестяной банкой в камеру и отпивает, прислоняясь к прилавку. Тут же морщится: скулы сводит от сладости, и Нил с трудом сглатывает, после чего делает еще несколько глотков — раз открыл, придется допивать, и ничего с этим не сделать. Может, написанное крупным шрифтом окажется правдой, и Нил действительно взбодрится достаточно, чтобы хотя бы сегодня не вырубиться перед тренировкой. Он успевает осушить банку только наполовину, то и дело борясь с собственным рвотным рефлексом, когда колокольчик над дверью звенит, и Нил вскидывает глаза, так и замерев с банкой, не доведенной до рта. Эндрю слегка ухмыляется, когда плавающей походкой добирается до Нила и, не колеблясь, отбирает у него напиток; пальцы Нила послушно разжимаются, и он наблюдает за тем, как Эндрю запрокидывает голову назад, делая крупный глоток — у него, судя по довольному выражению лица, проблем с концентрацией сахара в этом орудии массового поражения нет. Отвернувшись, Нил слегка нагибается вперед, вглядываясь в дверь, но за ней не видно остальных «монстров» — улица пуста и тиха, здесь только Эндрю, и это настораживает Нила. Так странно. Он весь день изводил себя мыслями, а когда решил, что Эндрю позволит их диалогу ускользнуть, остаться просто одной из раскрытых тайн, тот объявился, выглядя привычно опьяненным фальшивым счастьем, ни следа вчерашнего напряжения, дрожи, темноты. — Где Кевин? — Нил задает вопрос первым, и Эндрю с тихим шипением газировки неохотно отстраняется от банки в своих руках и смотрит на него с противной усмешкой. — Дома. Сидит, прикованный к стиральной машинке, и трясется от каждого шороха, — Эндрю тихо смеется от собственных слов, и в глубине души Нил признает, что хотел бы увидеть подобное, но внешне лишь выгибает бровь, не веря сказанному. Заметив его выражение лица, Эндрю ухмыляется и отвечает более честно, однако не более понятно. — За ним присматривают. Принцесса получила лучшего рыцаря из возможных. Нет, не так. Самого дракона. Уф-уф! Нил не комментирует этот бред. Он понимает в лучшем случае половину метафор, озвученных Эндрю под воздействием таблеток, и эта явно не одна из них. На что бы тот ни ссылался, Нил надеется, что Кевин действительно в безопасности — по пальцам одной руки он может сосчитать все разы, когда эти двое разделялись, и, хотя сам Нил считает такое пристальное внимание и тесное товарищество излишним, пока Кевин остается в сохранности, он не имеет права придираться к методам Эндрю, так что просто кивает и опускает взгляд на собственные руки, сложенные рядом с калькулятором. Свои же пальцы кажутся ему незнакомыми, выведенными под неправильным углом, и Нил несколько нервно натягивает рукава толстовки почти до кончиков, потом прячет руки в мягком материале кофты целиком, затем зацепляется кончиками за стол и бормочет, ковыряя ногтем царапину, рассекающую деревянную поверхность. — Мы скоро закрываемся, — он бросает взгляд на Эндрю, лениво бултыхающего напиток в банке, осталось совсем немного на самом дне, судя по звуку. Эндрю оборачивается и вылавливает взглядом часы, Нил ожидает какой-то остроумный ответ, однако получает лишь тишину, длящуюся ровно шесть минут и тридцать четыре секунды — по истечению этого времени, тщательно отсчитываемого Нилом, Эндрю возвращает свое внимание Нилу, с широкой улыбкой известив: — Уже закрыты! Пойдем, — допив одним глотком содержимое, Эндрю ставит банку на стол и щелчком пальцев отправляет ее Нилу, подхватывающему ее около самого края. Нил непроизвольно хмурится, его сердце пропускает удар, а затем ускоряется, и Нил чувствует, что получит ответ не «домой», когда спросит Эндрю, и все равно делает это. — Нил-Нил, смотри, чтобы твой любопытный нос никто случайно не отрубил, — довольный собственной рифмой, Эндрю снова смеется, а Нил лишь смотрит на него. Что-то ему все это напоминает, то самое утро, когда Эндрю разбудил Нила и также, ничего не объясняя, повел наверх только для того, чтобы указать, что именно сделал Ники. Нил сглатывает, предчувствие или предвкушение сворачивается в его животе, тревожное ощущение того, что ожидание, морившее его весь день и ночь, наконец привело к чему-то. — О, и вот это прихвати, ладно? Завтра отнесешь обратно, Тренер даже не заметит пропажу. Нил опускает взгляд, проследив им за направлением пальца Эндрю, и почти не удивляется, когда утыкается глазами в мирно лежащую за прилавком биту, все такую же покоцанную и обветшалую, отполированную всеми разами, что Нил хватался за нее, привидев знакомый до дрожи силуэт, спутав голос, не различив тени. Кровь стучит в висках гулко, звонко, сомнений не остается, и Нил открывает рот и повторяет, медленнее, серьезнее во внезапной жажде, нужде услышать ответ: — Куда мы идем? — Эндрю, уловив интонацию Нила, находит его глаза своими, его лучезарная улыбка лишь слегка осыпается по краям, на секунду уголки губ дергаются, будто в попытке свестись вместе, но препарат побеждает, и Эндрю смеется вновь. — Догадайся, — он подмигивает Нилу и нетерпеливо стучит короткими ногтями по столу, возвращая внимание к бите, но Нил не спешит наклоняться за ней, продолжив пилить Эндрю прямым упрямым взглядом. В конце концов, Эндрю сдается и вздыхает так трагично, будто Нил принудил его к чему похуже, чем к простому ответу на вопрос. — Ну же. Давай. Хочешь, вместе? По слогам. По буквам! Ф-р-э… Нил прерывает позерство Эндрю сдавленным вздохом. Он прикрывает глаза, хотя услышал то, что и ожидал — как и в случае с Ники, Эндрю, по какой бы то ни было причине, не собирался оставлять все как есть, довольствуясь мнимой уверенностью, что подобного не повторится. Это, наверное, должно обрадовать Нила: отомстить обидчику, тем более чужой рукой — стиль его матери более, чем на сто процентов, мастерство, которое она постигла безупречно. Подставленные продавцы поддельных документов, сдавшие их Мяснику, становились целями органов правопорядка по наводке взволнованной женщины, «случайно» «заставшей» их во время заключения нелегальных сделок. Ловко расставленные сети ловушек для людей отца, пара ласковых слов и взгляда из-под ресниц — и местные байкеры убеждены, что группа людей преследует бедную красавицу и ее молчаливого ребенка без особой на то причины, но с явно недобрыми намерениями. Красота и кротость были оружием, к которому она не любила, но могла прибегать — та самая опасность, которую таили все женщины и о которой она столько раз предупреждала Нила, не позволяя ему заглядываться на девушек. Это должно обрадовать его. Но вместо этого Нила скручивает смесь тревоги и странного нежелания — за прошедшие недели Нил почти поверил в безопасность магазина вновь, оградил себя от случившегося невидимым забором — сейчас же Эндрю предлагал, настаивал этот забор перелезть, свесить ноги над пропастью, а после прыгнуть. Увидеть Ф. Фрэдди снова. Обвести свежей краской тщательно стираемый портрет. Встретиться с ним лицом к лицу, хоть и с явным преимуществом на стороне Нила, все еще… Все еще заставляет его покрыться мурашками, каким-то липким ощущением, неприятно стягивающим кожу. Как грязь. Как страх. Как отвращение. Это сложно объяснить словами, невозможно поместить в помесь букв, и также невозможно чувствовать это — Нилу хочется смыть это чувство, утопить его собственными руками, прижать большой палец к судорожно бьющейся точке пульса и медленно наблюдать, как гаснет в глазах свет. Вместо этого он стискивает кулаки и отворачивается, наклоняясь за битой — прежде, чем протянуть ее Эндрю, он обводит шероховатые неровности, находя успокоение в отработанных движениях. Эндрю принимает биту со спектаклем, вытянув обе руки и наклонив голову в покорной позе, и Нил поджимает губы — проведя значительную часть вчерашнего вечера и ночи с более трезвой версией Миньярда, Нилу еще более противно смотреть на эту, полную химии, фальши. Он не может представить себе причину, по которой кто-либо добровольно подвергнул бы себя подобному — постоянному запиранию в клетку своего истинного «я», постоянной лжи: от улыбки и до каждого приторного слова, преувеличенного жеста. Не ему утверждать, что он знает, каков Эндрю на самом деле, но если Нил делал бы ставку, то все его немногочисленное имущество было бы потрачено на веру в то, что этот Эндрю и настоящий не имеют ни-че-го общего. Эти мысли немного помогают ему отвлечься, как и Эндрю, фальшиво-учтиво придерживающий для него дверь. Нил закрывает магазин, не оборачиваясь через плечо ни разу, лишь мерно прокручивая ключ и дыша, возможно, слишком шумно для пустынной улицы. — Ты знаешь, где его найти? — голос Нила хрипловатый, и он прокашливается, пряча руки в карманах кофты; Эндрю, насвистывая мелодию, вполне вероятно, известную только ему, закидывает биту на плечо легко и ловко, и кивает, не прерывая песню. — Hey, hey, mama said the way you move, gonna make you sweat, — мычит Эндрю, мотая головой в разные стороны. Нил следит за его взглядом и точно знает, что они идут в противоположную сторону тому, где находится дом лисов. Это, в некотором роде, дарит Нилу облегчение — чем дальше Фрэдди находится от их дома и непосредственно от самого Нила, тем лучше, лучше для всех. — Gonna make you groove… Ага, я уточнил маршрут у нашего старика. Несмотря на возраст, с памятью у него все в порядке, ха. Нил дергает бровью; не составляет труда догадаться, кого Эндрю имеет в виду под этим прозвищем, куда больше удивляет Нила то, что Эндрю все же спросил у Ваймака, а тот ему ответил — неужели ничего не заподозрил и даже не стал задавать вопросов? Верится слабо, но у него нет никакого желания торговать правдой или пытаться выпытать ответ у Эндрю, Нил заранее видит, что это никуда его не приведет. Мимо них проходит мужчина, бросая подозрительный взгляд на биту за плечом Эндрю, на что получает широкую улыбку в ответ и поспешно ускоряет шаг. Нил не оборачивается на него, но заводит руки за шею и накидывает на свою голову капюшон. Хотя он искренне сомневается, что хоть кому-то в этом богом забытом районе будет дело до их разборок с Фрэдди, не в его положении рисковать и подставлять себя под удар, светя лишний раз лицом. Одни проводы в участок — и можно перечеркнуть жирной красной линией все предпринятые им меры, чтобы остаться. Улицы сужаются до тонких змей, едва заметных ужиков, и это уже не улицы, а узкие дворы — Эндрю ловко петляет между тесно посаженных домов, специально или нет сбивая садового гнома у одного из них в траву: игрушка мягко падает, и Нил убеждается, что тот сделал это специально, когда Эндрю возвращается и пяткой потрепанных кроссовок отшибает причудливому созданию голову. — Это было необходимо? — интересуется Нил, натягивая капюшон ниже и ускоряя шаг, надеясь, что обладатель фигурки не выскочит из дома. Эндрю, кинув на него взгляд, весело фыркает и слегка наклоняется в его сторону, будто хочет разделить секрет. — Ну конечно! Это же дом Дэвида. Тот еще мудак. Никогда не оставляет чаевые, — Нил хмыкает, не считая это такой уж вопиющей причиной для причинения вреда имуществу, но больше ничего не спрашивает. Чем дольше они идут, тем сильнее завязывается узелок у него в груди, и он не знает, требует ли проклятая веревка, чтобы они быстрее со всем покончили, или чтобы оттягивали «удовольствие» как можно дольше. Пасмурный, но сухой день оставил часть мрачных туч для своей подруги ночи, и сейчас они пластами лежат на звездах, затемняя путь — фонари кончились два дома назад, последний был незадолго до Дэвида, и Эндрю не выглядит хоть сколько-то обеспокоенным этим. Он в принципе не выглядит так, будто его волнует хоть что-то, кроме пресловутой мелодии, намертво приклеевшейся к его губам. — I gotta roll I can't stand still, got a flaming heart can't ge… — Эндрю останавливается так резко и неожиданно, что Нил лишь чудом не прошибает своим опущенным лицом его плечо. Нахмурившись, он поправляет капюшон и глядит в ту же сторону, что и Эндрю — дом слева от них больше похож на собачью будку, не размером, но состоянием. Деревянные ступеньки явно подгнили, с перил краска облупилась еще два десятилетия назад, оставшись лежать крупными, но редкими хлопьями в траве, достающей почти до колена Нилу — к дому ведет протоптанная тропа, ни о какой стрижке газона не идет и речи, а раскиданные в стороне пивные бутылки лишь дополняют вид. Нил сглатывает, звук кажется слишком громким в звенящей тишине ночи, и переводит взгляд на Эндрю за подтверждением, которое на самом деле не требуется. — …t my fill. Мы на месте. Ну что, кто постучится? Или сыграем в камень-ножницы-бумага? Нил нерешительно сжимает пальцы в карманах и смотрит на деревянную дверь, с квадратным стеклянным окошечком, закрытым шторкой с внутренней стороны дома, как на монстра, вылезшего прямиком из подвала отца — так мама объясняла истошные крики, иногда разрывающие покой дома, достающие отчаянными руками до ушей маленького Нила. Она рисовала в его голове сказочные картины, пугающие ребенка до сковывающего ужаса, и уверяла в том, что бояться нечего, ведь монстры заперты в подвале, скребут когтями бетонные стены и никогда не выберутся, чтобы причинить реальный вред. Это была по-своему хорошая сказка, верить в которую Нил перестал, достигнув четырех лет — достаточно взрослый возраст, чтобы узнать, что такое ложь, и как связаны люди с завязанными глазами, которых Патрик тащит по лестнице вниз, с ночными воплями. — Ты, — коротко бросает Нил, слово отскакивает от зубов резво и быстро, утопая в тишине. Он смотрит исподлобья на Эндрю, ожидая насмешку или поддразнивание, но тот лишь дергает плечом, сбрасывая биту в собственную ладонь, и подкидывает ее дважды, прежде чем неожиданно перекинуть Нилу. — Не мой стиль, — криво усмехается Эндрю, поворачивая шею сначала вправо, затем влево, пока Нил поудобнее перехватывает деревко, недоуменно глядя на Миньярда. — Да и на пороге не взять размах. Выманю нашу пиньяту сюда. Договорив, Эндрю, не теряя времени, резво подходит к ступенькам и запрыгивает на нижнюю, заставив ее громко застонать под его весом — Нил морщится, его руки покрываются влажным потом, и он вытирает поспешно пальцы о шорты, задевая оттягивающий левый карман телефон. Сердце обгоняет шаги Эндрю, на один его оно отвечает минимум десятком своих, шум заползает в уши Нила невидимыми червями, скользкими и мерзкими, их никак не скинуть, остается только терпеть, терпеть, пока костяшки Эндрю, вечно бордово-фиолетовые, отмеченные слишком большим количеством драк, с глухим грохотом настойчиво ударяются о поверхность двери, заставив ту слегка пошатнуться под натиском. Первые секунды нет никакого ответа, и Нилу почти кажется, что он слышит, как по его спине скатываются капли холодного пота. Затем раздается смутный звук, неясное бормотание, шорох шагов. Пальцы Нила стискивают биту сильнее, он кладет вторую руку поверх первой, удерживая от едва заметной дрожи. Дверь распахивается рывком, заставив Нила, но не Эндрю, вздрогнуть — Нил смотрит в лицо мужчины, высунувшегося наполовину и недовольно потирающего заплывшие глаза, и замирает. Майка может быть той же самой или одной из многих одинаковых, одинаково грязных и неопрятных. По лицу бегут две параллельные линии, рассекающие щетинистую щеку до самого лба — следы от подушки, в темноте напоминающие шрамы, наложенные поверх знакомого лица. Фрэдди. — Э, — он издает полувздох, полу нечленораздельное мычание и поднимает налитый кровью взгляд на Эндрю, недоуменно обведя его фигуру от кончиков светлых волос до топчащих порванный приветственный коврик кроссовок. — Пац-цан, че тебе надо, а? Я вроде никого не заказывал. Он явно пьяно усмехается и оглядывает Эндрю снова, более выразительно — Нил не видит выражение лица Эндрю, но его собственное сжимается от жгучего отвращения, от того, насколько знаком этот липкий взгляд, насколько пробирающим он кажется даже когда не направлен на него. — Ха, — судя по тону, Эндрю усмехается в ответ и делает небольшой шаг назад — пульс Нила, и без того судорожно бьющийся в горле, подскакивает еще выше, почти ложится на язык, еще секунда — и выйдет вместе с содержимым желудка. Неужели Эндрю… отступает? — Ты — Фрэдди? Фрэдди начинает растягивать губы в улыбке, когда замечает маленькое движение Эндрю, и кивает, но не успевает сделать больше ничего — Эндрю, получив подтверждение, выкидывает правую руку назад, а затем впечатывает ее в лицо Фрэдди с такой силой, что тот дергается в сторону, его висок жестко встречается с дверным косяком, заставив мужчину охнуть и вцепиться в дверь, чтобы удержать равновесие. В отличие от избиения Ники, когда Эндрю наносил удары один за другим, жестоко и грязно, не давая тому и шанс отбиться, в этот раз он ждет и отступает назад, словно завлекая, играя со своей жертвой. Фрэдди медленно выпрямляется, прижимая ладонь к быстро опухающей щеке, и переводит удивленно-непонимающий взгляд на Эндрю — раз, два, и этот взгляд сменяется жаркой яростью, мгновенной и безудержной, и Фрэдди бросается вперед, обхватывая руками талию Эндрю и подныривая под его подмышкой; толчок, поворот, и оба падают, заставив Нила сдавленно выдохнуть и дернуться в сторону — Эндрю прикладывается о ребристые ступени спиной, но умудряется перевернуться в моменте падения и оседлать живот Фрэдди, явно сильно ударившегося о прикрытую влажной травой холодную землю. Мужчина раскатисто рычит на выдохе и вскидывает руки, вцепляясь ими в шею Эндрю, но тот с силой сводит колени вместе и безжалостно наносит еще один удар кулаком, и еще, кровавое марево омывает его руку. Третий выходит слабее предыдущих двух, но не потому, что Эндрю внезапно теряет запал — он теряет кислород, и стремительно, понимает Нил, сглотнув. Перехватив биту покрепче, до вспышки боли в мозолях, до скрипа, Нил нерешительно делает шаг вперед, и еще, пока не окажется достаточно рядом, не нависнет над ними — с его ракурса бить неудобно, и Нил, потратив мгновение на раздумье, вскидывает ногу, а затем резким движением опускает на лицо Фрэдди, пятка кед против его носа, хруст, раздающийся от соприкосновения, почти оглушительный, и Фрэдди ревет, рефлекторно разжимая хватку. Эндрю не тратит лишний миг, чтобы перевести дыхание, и поспешно поднимается с Фрэдди — это могло бы быть отступлением, как Нил подумал в первый раз, но теперь он видит в этом стратегию, нарочную игру, правила которой устанавливает Эндрю. И Нил, понимает он, его глаза расширяются от осознания. Чего стоило Эндрю выхватить нож и полоснуть по Фрэдди, заставив его переключиться на собственную боль? Во скольких драках он участвовал, чтобы не суметь в такой ситуации найти выход, не суметь дать отпор? Эндрю хотел, чтобы Нил присоединился. Он сказал, что выманит Фрэдди, и сделал это. Вывел на открытое пространство, где легче и удобнее нанести удар. Приподнес Нилу на блюдечке, считай. — В-вы… — Фрэдди переворачивается на живот, прижимая пальцы к безнадежно сломанному носу — кровь бежит ручейками, окрапляет майку и падает на землю на манер диковенных красных цветов. У Нила перед глазами встает знакомая картина: Эндрю, коридор второго этажа, испачканный ковер и разбитый нос — но если тогда они были по разные стороны баррикад, то сейчас неведомым способом оказались сведены вместе, не против друг друга, а за. Мысль заставляет Нила изогнуть уголок губ в легкой ухмылке, неверящий смех, смешанный со странной эйфорией, бурлит в глубине его горла, и он ловит взгляд Эндрю горящими глазами — заметив выражение лица Нила, тот тоже усмехается, а затем, не сдерживаясь, смеется. Это заставляет Фрэдди вскинуть голову, стоя на четвереньках, и упереться в Нила, стоящего прямо над ним. В темных зрачках мелькает узнавание, и Фрэдди повторяет, вкладывая в это еще больше яда, еще больше удивления — он явно не ожидал, что карма за сделанное когда-нибудь настигнет его, и Нил чувствует, как опадают его плечи, напряжение вытекает из него также стремительно, как кровь — из носа этого придурка, и Нил по-настоящему понимает тягу Эндрю к насилию только в этот момент. — Т-ты… Нил молча наблюдает за тем, как Фрэдди шатко занимает сидячее положение, садится на собственные голени, с ненавистью глядя на Нила, припечатывая его взглядом, возможно, разрезая на части. Он позволяет ему; он позволяет ему смотреть, ненавидеть, обижаться, дрожащей ладонью сжимать опухший нос. — Ага, — Нил не узнает собственный голос, когда тот звучит в тишине, прерываемой лишь шумным дыханием — слишком сладко, слишком льдисто, слишком горячо. Он улыбается почти пьяно и добавляет. — Скучал? До того, как Фрэдди осознает суть вопроса и сможет выдавить ответ, Нил замахивается, и бита встречается с его челюстью с глухим звуком, голова Фрэдди дергается в сторону по инерции, и очередной вскрик разрезает ночную гладь — на всякий случай Нил оборачивается, но ни в одном из соседних окон не загорается свет. Это не удивительно — в такой дыре каждый заботится лишь о себе и знает лучше, чем выходить на улицу, заслышав чей крик или стон. И это же им на руку. Фрэдди едва не заваливается на бок, но вовремя упирается ладонью в землю, окровавленные пальцы впиваются в верхний слой, грязь забивается под ногти. Он медленно, осторожно поворачивает голову к Нилу, трясясь то ли от боли, то ли от злости — Нил видит, как шестеренки неровно крутятся, спешно вертятся в его глазах, осознание собственного положения настигает Фрэдди, и он снова рычит, а затем бросается вперед, слепо выставив руки, поддаваясь отчаянию, порыву. Его кончики пальцев едва задевают лодыжку Нила, прежде чем Эндрю вмешивается, грубо поставив ногу на поясницу мужчины и жестко толкнув его; не ожидавший этого Фрэдди влетает сломанным носом в землю перед собой, его рука падает рядом с ногой Нила и он скулит от боли под тихий смешок Эндрю. — Что ты хочешь с ним сделать? — Эндрю продолжает удерживать ногу на спине Фрэдди, выглядя при этом несколько скучливо — только тот факт, что Фрэдди, несмотря на трепыхания рук и ног, никак не может скинуть его, говорит о том, сколько на самом деле силы вкладывает Эндрю. Нил задумчиво сводит брови к переносице, кладя биту на свое плечо, и опускает взгляд на распластавшееся тело у своих ног — что он хочет с ним сделать? Как сильно он хочет заставить его страдать? Проведя черту перед смертью, перед ним открыт весь спектр физического насилия, какое только возможно — и Эндрю, кажется, только рад поддержать любой выбор, какой бы он ни сделал. — Что насчет пальцев? — Нил отвечает вопросом на вопрос, встречаясь глазами с Эндрю — видимо, в какой-то момент падения лестницы Фрэдди зацепил его скулу кулаком, небольшой отек наливается розоватым цветом на его правой щеке. Эндрю, поняв замысел Нила, молча ухмыляется и опирается на ногу, давящую на поясницу, всем весом, припечатывая мужчину к земле, заставив того повторно издать звук. Нил приседает на корточки, откладывая биту временно в сторону, так, чтобы Фрэдди не дотянулся до нее — его руки покалывает от отвращения от мысли, что придется прикоснуться к человеку перед ним, и Нил делает короткий вдох и выдох, собираясь с мыслями, прежде чем схватит указательный палец Фрэдди. — Что ты задумал… — голос Фрэдди прерывистый, полный незатаенной боли и ненависти, но Нил слышит то, что видел в отражении прозрачной двери магазина, то, что казалось ему в тенях — страх, явственный, такой густой, что Нил почти может ощутить его в воздухе, как и металлический привкус крови. Нил мягко улыбается — может, это улыбка его отца, просто… меньше, не такая острая, но знакомо опасная. Может, это улыбка самого Нила — не того, кем он пытался стать, скрываясь за тихими и неприметными образами, а настоящего его, того, кем он должен был быть. Сын Мясника. Разочарование отца. Недовольство матери. Результат союза людей, что никогда не любили друг друга, и не смогли полюбить свое дитя. Жестокость в чистом виде. Сама смерть. — Преподаю урок, — Нил поднимает взгляд, и ловит Эндрю, уже смотрящего на него; сложно сказать, понимает ли тот отсылку на свои собственные слова, сказанные в то утро, когда он затащил Нила в комнату девочек и Ники. Эндрю наклоняет голову набок, и Нил улыбается шире, потому что да, Эндрю понимает. Чертов придурок. Конечно, он понимает. Хруст, ознаменовавший перелом первого пальца, теряется в крике Фрэдди — он крупно вздрагивает всем телом, особенно заметно трясется его рука, и Нил сжимает ее крепче, переходя к следующему. Работа не слишком интересная, пусть и требует определенных усилий — вывернуть, надавить до упора, пока Фрэдди выброшенной на берег рыбешкой бьется под подошвой Эндрю, истошно кричит, переходит на хрип. Нил знает точно, как это ощущается, хоть и сам никогда не ломал все пальцы разом, может представить боль, которую ему довелось испытать, помноженную на десять. Это не останавливает его, только подстегивает, добавляет движениям резкости. Заживить такое будет гораздо сложнее и неприятнее, чем перелом запястья, с которым имел дело Кевин. И это гарантия того, что Фрэдди не тронет никого по крайней мере несколько месяцев. К тому моменту, как Нил доходит до второй руки, Фрэдди почти смолкает — всхлипы и редкие проклятия сменяют крик, кровь, перемешанная со слезами и соплями, капает на землю перед ним. Если раньше было осознание, то сейчас это принятие, полное понимание того, что ему никуда не деться, пока они с ним не закончат. Услышав подтверждающий треск мизинца, Нил слегка отстраняется, вытирая руки о примятую траву — на фалангах остались следы крови Фрэдди, смазанные и сухие, вызывающие желание сунуть руки под кипяток, тереть кожу, пока та не сойдет, обнажая кости. Потом, все потом; Нил поднимается на ноги, не забыв прихватить биту, и слышит вопрос Эндрю: — Ты закончил? — поколебавшись, Нил кивает. Он мог бы сломать ему что-нибудь еще, воспользоваться ножами Эндрю и вырезать предупреждение на его коже, выбить битой возможность ходить и размножаться — и Эндрю, несмотря на то, что это могло бы занять всю ночь, даже не возразил бы. Но Нил опускает взгляд на Фрэдди, нет, тело, свернувшееся у его ног, пристально разглядывает его сальные волосы, растрепавшиеся и покрывшиеся потом, майку, безнадежно испорченную кровью и следом от подошвы Эндрю, дрожащие плечи, безвольно опущенную голову. Он уже сломан. Они могли бы развлекаться с ним до утра, но удовольствия в этом было бы не больше, чем в пинании сдутого мяча — больше утомительно и неудобно, чем увлекательно. Подняв ногу, Нил носком ботинка зацепляет подбородок Фрэдди, заставив того поднять голову — глаза расфокусированы, кровь, преимущественно застывшая, коркой облепляет кривой нос, щеки и губы, даже зубы окрашены в бордовый цвет. Он рассматривает его неспешно, позволяя одной секунде сменять другую, прежде чем подаст голос. — Эй. Эй. Фрэдди? — Нил не видит понимания на обезображенном лице и утыкается кончиком кед ниже, в горло, в кадык Фрэдди, надавливая до тихого беспомощного хрипа, вырывающегося из горла мужчины — это работает, и постепенно взгляд Фрэдди проясняется, блаженное неведение испаряется, тает на глазах, сменяясь ужасом. Нил прикусывает усмешку на своих губах, но Фрэдди все равно вздрагивает, глядя на него. — Запомни это ощущение. Если ты еще раз попытаешься тронуть меня, проходящую мимо старушку, школьницу — кого угодно, то, что ж… Мы будем вынуждены повторить наше занятие. И в следующий раз это будет хуже переломов. Нил давит ногой сильнее, и лицо Фрэдди едва заметно краснеет в темноте, щеки надуваются от того, что может быть нехваткой кислорода или подступающей тошнотой — Нил морщится, и прижимает еще сильнее, в то же время сдвигая биту так, что она полностью ложится на его плечи, запястья болтаются, свисая с обоих концов. Он наклоняется ниже, не прерывая зрительный контакт, и неспешно говорит: — Это будет полное отсутствие пальцев. Не совсем удобно, не так ли? Так что тебе придется быть благоразумнее, — Нил удерживает трепыхающиеся зрачки Фрэдди своими еще несколько мгновений, запечатывая, закрепляя, обещая, а затем резко отступает, заставив подбородок Фрэдди дернуться вниз, с щелчком ударяясь о землю. Сделав два шага назад, Нил встречается взглядом с Эндрю и кивает в сторону — Эндрю понимает намек и, вместо того чтобы убрать ногу со спины Фрэдди, он неожиданно переносит весь вес на нее, заставив мужчину сдавленно охнуть, и перешагивает, мигом оказавшись подле Нила. Таблетки медленно, но верно теряют эффект, и это видно по тому, как широкая ухмылка превратилась в более кривую полу-улыбку, в которой сквозит легкое довольство. Нил осматривает Фрэдди в последний раз, запоминает его скрюченную позу, дрожащие плечи, то, что теперь страх вызывает не он, а у него — Нил. Это двоякое ощущение, колючей проволокой обвивающее его внутренности — оно одновременно защищает и терзает его самого. Выученный на принципе, что его жизнь в приоритете, когда дело доходит до стычек, Нил не раз причинял людям боль, стрелял, гораздо реже — наносил удары перехваченным ножом, после приходя в себя непозволительно долго под недовольным и нетерпеливым взглядом матери. Но одно — драка, и совсем другое — избиение, некая форма пытки, нарочитое причинение боли. Нил не знает, подталкивает ли его это ближе к отцу или к матери — может, оно и вовсе не толкает его, а скрепляет ноги, вынуждая стоять на месте. Может, это то, кем он был всегда. Нил моргает, когда ладонь Эндрю появляется в поле его зрения, быстро мелькающая в считанных сантиметрах от его носа. — Ну же, Щелкунчик, — тянет Эндрю, опуская руку, когда Нил, наконец, отвлекается от размышлений. Эндрю не смотрит в сторону Фрэдди, не выглядит даже хоть капельку обескураженным собственной жестокостью, и это отчего-то придает Нилу сил. Он поворачивается спиной к Фрэдди, к тропинке, к ступенькам, к дому, вместо этого поднимая взгляд к небу, мутному из-за набежавших облаков, и глубоко вздыхает. — Идем, или ты хочешь пощелкать еще какие орешки? К собственному удивлению, Нил фыркает, звук тихий, почти унесенный ветром и скулежом Фрэдди — шутка не смешная, но его рот растягивается, и Нил опускает голову, смех искрится на его губах. Краем глаза он замечает пристальное внимание Эндрю, возможно, также удивленного этой вспышкой, как и сам Нил, и не поворачивается к нему, пока последний хриплый выдох не покинет его легкие, оставляя непривычное напряжение в щеках и животе. — Идем. *** Нил слышит лисов еще с улицы, до того, как они с Эндрю зайдут на кухню, вызвав непродолжительную паузу в беседе. Учитывая напряженность последних дней, Нил не ожидал, что в ближайшее время повторяться типичные вечерние сборища, полные дешевого алкоголя и разнообразной — только по той причине, что лисы никогда не могут договориться о приеме пищи, который устроит одновременно всех, и каждый приносит или готовит — маловероятно — что-то свое — еды. Стол заставлен полупустыми бутылками с пивом, уже опустошенные звенят под столом, перекатываясь от одних ног к другим; две миски с салатами, где больше заправки, чем овощей, стоят в середине, пока по краям теснятся утренние бутерброды, нечто, напоминающее лазанью, и аппетитно выглядящее печенье, выбивающееся из общей картины из-за корзинки с оборками, в которой оно лежит. Эндрю, не обращая внимания на смолкший шум голосов, протягивает все также окровавленную руку к корзине и вытаскивает сразу три печеньки, размером с половину собственной ладони, быстро уталкивая одну в рот. — Эндрю Джозеф Миньярд, лучше бы это было вареньем, — голос Ваймака звучит первым, и Эндрю молча прикладывает указательный палец к собственным губам, тоже испачканный в крови, и удаляется в гостиную, активно пережевывая печенье. Все внимание внезапно переключается на Нила, и он остро осознает биту в своей руке и грязные от соприкосновения с лицом Фрэдди подошву и носок ботинок. Тяжелый взгляд Ваймака явно не упускает эти детали, и Нил, помедлив, говорит скорее вопросительно, чем утвердительно: — Это… варенье? Смешок Элисон первым разбивает тишину, и за ней следует Мэтт, звонко прихлопывая ладонью по столу, даже Дэн едва заметно дергает уголком губ, хотя тут же старается скрыть улыбку. Нил натыкается на Кевина, угрюмо сидящего рядом с наполовину пустой бутылкой водки, но почти сразу его внимание цепляется за кого-то другого — рядом с Кевином девушка, и вовсе не Тея. Несмотря на то, что она сидит к Нилу спиной, Нил точно помнит, что Тея была выше и… темнее, начиная от смуглой кожи и заканчивая оттенком волос. У этой же более бледные руки, видные из-под аккуратной футболки на маленьких пуговицах, рукава которой достают до локтей, и светлые волосы, светлее, чем у Эндрю или Аарона — оттенок явно неестественный, как и разноцветная палитра, которой украшены кончики волос девушки. Она оборачивается, и Нил выцепляет взглядом переливающийся в тусклом цвете лампочки крест на ее груди, прежде чем его захватят ее глаза — дыхание Нила слегка сбивается, но не из-за необычного цвета или разреза, а из-за глубины, темноты, пропасти, притаившейся в ее взгляде. Он знает этот взгляд. Он видит его в отражении, в лице Эндрю, в воспоминаниях о матери — опасность. Опасность. Опасность. Девушка мило улыбается, заправляя прядь волос за ухо, косая челка почти достает до ее ресниц, и протягивает руку Нилу, заставив его переключиться на ладонь перед собой. Он моргает, неуверенный, как реагировать — его система посылает красный код и отчаянно напоминает, что дверь ровно позади него, однако Нил медлит. — Привет. Ты Нил, не так ли? Я — Рене, — она продолжает улыбаться, будто не замечая заминки Нила и явного дискомфорта, или, что более вероятно, прекрасно зная о нем, но игнорируя. Неохотно, он вытягивает руку и коротко пожимает ладонь Рене, отдернув свои пальцы почти сразу. Девушка не обижается, улыбка даже не дергается, а ее пристальный взгляд остается все таким же тревожащим, даже когда Элисон фыркает. — Ну ты и джентльмен, — она отпивает из бутылки пива, после чего добавляет с каким-то скрытым ехидством. — Мог бы быть повежливей с девушкой Монстра. Нил моргает снова. И снова. Чтобы не выглядеть откровенно глупо, он сдерживает порыв повторить это движение, хотя Мэтт вновь смеется, Дэн улыбается более открыто и, о, оказывается, даже Ники здесь, притаился в углу, чудом уместив на стуле еще и свои ступни, прижимая длинные ноги к груди. Нил отмечает его присутствие мимоходом, заметив также то, как почти растворились в загорелой коже синяки, оставшись лишь поплывшими желтовато-фиолетовыми кляксами кое-где. Удивление, по сути, единственная эмоция, которую у него вызывает присутствие Ники, хотя еще сегодня утром один бы этот факт наверняка погрузил бы его в пучину, бесконечную, гипнотизирующую событиями все той же ночи. Нил, все же, моргает снова и смотрит на Рене. Ее щеки слегка покраснели, от пристального внимания или слов Элисон, смысл которых Нил все еще пытается понять, не ясно; она поворачивается обратно, держась аккуратно подстриженными ногтями за спинку стула, и спокойным тоном прерывает смех: — Я говорила, что это не так, — судя по взглядам, которыми обмениваются Лисы, на слова ей верит только Кевин, хмуро уставившийся в собственную тарелку, но Рене не спешит яростно отрицать, вместо этого она, молча выдвинув стул, выходит из-за стола. Джинсовые шорты, достающие до колена, подчеркивают ее фигуру — не полную, но крепкую, еще один пункт к опасности, которую она может из себя представить. Она подхватывает две печеньки из корзины, тающий шоколад липнет к ее пальцам, которые она облизывает, находу мягко возразив. — И он не монстр. Рене скрывается в гостиной, там, куда направился до этого Эндрю, и Нил хмурится, вновь прокручивая фразу Элисон под бормотание Лисов. — И после этого она заявляет, что они не вместе, — Дэн не подразумевает это как тост, но поднимает бокал и остальные быстро следуют за ней. Нил отступает в сторону, откладывая биту в угол, надеясь, что не забудет завтра вернуть ее в магазин, а после огибает стол, пробираясь к раковине. Отодвинув внушительную горку посуды в сторону, он включает достаточно горячую воду, чтобы кожа покраснела, и тщательно моет руки дешевым жидким мылом, стараясь избавиться от запекшейся под ногтями крови. Девушка? Эндрю и девушка? Рене? Возможно, это имеет смысл, размышляет он, тщательно прочищая указательный и средний пальцы. У Мэтта есть девушка, у такого придурка, как Сет, тоже есть, даже Кевин не одинок — так чего такого удивительного в том, что и Эндрю не свободен? Нил хмурится сильнее. Наверное, дело в том, что, в отличие от Кевина, Сета и Мэтта, Нил никогда не видел Эндрю, проявляющего заботу о ком-либо в привычном смысле этого слова — убить собственную мать, чтобы та не избивала брата, кажется не самой привлекательной чертой в мужчине для любой девушки. Но Нил совсем не знает Рене, и если только все его инстинкты, все вызубренные кровью и потом уроки матери не дали сбой, она тоже не так проста, как кажется. Лисы взрываются очередной вспышкой пьяного смеха, и Нил едва слышит причину их веселости из-за шума воды и собственных мыслей. Переходя к левой руке, он выдавливает еще мыла, распределяя его по фалангам. Сзади него тихо хлопает дверца холодильника, но Нил не оборачивается. Его пальцы дергаются, а затем замирают, когда неожиданная догадка посещает его — не Рене ли имел в виду Эндрю под «драконом»? Никого другого в доме Нил пока не заметил, и Рене сидела рядом с Кевином, когда они зашли. Кому, как не собственной девушке, Эндрю доверил бы своего подопечного? Разве не в этом суть отношений, полное доверие и все такое, намыливая запястья, думает Нил. Полное доверие и разделение сделки по защите самого известного нападающего в стране от его сумасшедшего братца, мысленно усмехается Нил. Да и «дракон»… Это же должно быть мило, не так ли? Когда влюбленные дают друг другу прозвища. По крайней мере, он несколько раз слышал, как парочки, воркуя, употребляли немыслимое количество приторно-сладких слов — дракон не совсем в том же разряде, но… Возможно, это тоже имеет смысл. У Эндрю была куча прозвищ для каждого, минимум с десяток для Нила, так что «дракон» не так уж и плох. Наверное. Возможно. Откуда ему, блять, знать? Нил слегка раздраженно выдыхает. — Малыш, ты решил потратить годовой запас воды? Спешу тебе напомнить, что твоя зарплата не покроет и пятую часть этого, — Ваймак слегка повышает голос, привлекая внимание, и Нил мотает головой из стороны в сторону, возвращаясь к реальности — кожа покраснела почти до середины предплечья из-за его агрессивного намывания, и Нил поспешно отключает воду и вытирает руки лежащим рядом полотенцем. Кровь удалось отодраить не из-под каждого ногтя, но восемь из десяти чисты, и это уже что-то. По сравнению с тем, как досталось Эндрю, Нил, не пострадавший и беспокоящийся о своих ногтях — и драконах — кажется самому себе шуткой. Промакивая тканью запястья, Нил опускает взгляд на морозилку; несколько дней назад он открывал ее по просьбе Мэтта, достав оттуда перемороженный кусок мяса, и точно видел там пакет льда, забившийся в дальний угол. Он прикусывает губу — глупый порыв зарождается где-то внутри, и все его мысли устремляются в эту сторону. Нил помнит, как думал о том же самом, когда Эндрю разобрался с Ники, но тогда их не связывала сделка, их не связывали секреты, их не связывала эта ночь — личная, в своем роде тайная; феномен, который Нил не может объяснить ни себе, ни кому-либо другому — но никто другой от него ничего и не требует. Нил поднимает взгляд на Лисов, и никто из них даже не смотрит в его сторону: скрип вилок, перезвон бутылок, разговор, переходящий от темы подорожания воды до того, достоин Канье Уэст статуэтки Грэмми или нет — Нил не знает, кто это, и прислушивается к ним только краем уха, не заостряя собственное внимание на чепухе, непрерывно льющейся наперебой. Он коротко смотрит на холодильник снова, после чего оглядывается на Лисов и, повторно убедившись, что всем все равно, Нил быстрым тихим шагом приближайте к холодильнику, присев на корточки возле морозилки — боясь передумать, он запускает пальцы внутрь, перепад температуры обжигает кожу, но Нил лишь слегка дергает бровью, продолжая уверенно тянуться к самой стенке. Неожиданно, там оказывается пусто, и Нил проверяет оставшиеся два ящика только для того, чтобы разочароваться еще дважды. Прикусив щеку изнутри, Нил бесшумно захлопывает дверцу, опуская холодные пальцы на собственное бедро и постукивая по нему, пока думает. Ладно. Отсутствие льда, на самом деле, не проблема — сколько раз в бегах они с матерью получали синяки, крупные и болезненные, и не имели возможности приложить к ним лед? Сотни. Тысячи. Мэри была изобретательной, а хранение льда — неудобным, так что она заменяла его подручными средствами. Например, металлом. Достаточно прохладный материал, чтобы снять отек и ускорить заживление, если приложить сразу, то, может, даже получится избежать синяков вовсе. Единственный минус — металл нагревается от тепла кожи, так что следовало либо переворачивать его, либо менять. Мэри предпочитала последнее, так как из металлических предметов у них были при себе лишь пистолеты и столовые приборы, и использовать последнее в качестве замены льда было значительно удобнее. Поднявшись с колен, Нил мимоходом отряхивает шорты и выдвигает ящик, где вразнобой лежат вилки, столовые ножи, обычные ножи, почему-то отвертка, чайные ложки, половник, деревянные лопатки и, наконец, обычные ложки. Нил хватает сразу несколько, отчего-то чувствуя себя взволнованно и, опять же, глупо, но старается не слишком думать о собственной мотивации или реакции Эндрю; крепко сжав в ладони сразу пять штук, Нил, не давая себе времени передумать, стремительным шагом направляется в гостиную, но замирает на пороге, в шаге от того, чтобы ворваться в комнату. На диване лицом к нему сидит Эндрю, лениво прижавшийся щекой к собственному кулаку, все еще испачканному в крови на костяшках, с прикрытыми глазами, ресницы неподвижны и все его лицо расслабленно, пока локоть руки опирается на его же колено. На скуле алеет едва заметная ссадина, которая, судя по виду, волнует Эндрю меньше всего в этот момент — как и весь мир. Нил стискивает горсть ложек между пальцев. Рене, сидящая позади Эндрю, шевелит губами, но говорит так тихо, что Нил не может разобрать ни слова — ее нежный взгляд устремлен на спину Эндрю, обнаженную, судя по тому, как собирается складками футболка у задней стороны его шеи. Сначала Нилу кажется, что она просто водит пальцем по голой коже, хотя вскоре он понимает по знакомому хрусту, что был неправ. Так вот куда делся лед. Понятно. Щеки Нила обжигает стыдливым румянцем, закладывающим уши, и он чувствует себя еще глупее — и из-за изначального порыва, и из-за того, что Эндрю, конечно, не нуждался в подачках от него, у него был свой человек, чтобы… позаботиться. Он отводит взгляд и поспешно отступает в сторону, скрываясь из видимости, и едва не влетает плечом в кого-то, стоящего позади него. — Нил, — голос слабый и тихий, но Нил слегка подскакивает на месте и стремительно оборачивается, засунув пресловутые ложки в карман толстовки — те издают звук, когда сталкиваются, но он тонет в хохоте Лисов, и Нил благодарен им впервые за шумные натуры. Краснота, еще не спавшая с лица Нила, медленно превращается в настороженную бледность, когда он видит перед собой Ники, застывшего с неловко поднятой рукой. Нил делает шаг назад, едва не столкнувшись со стеной позади себя. — Мы… можем поговорить? Нил настороженно разглядывает Ники; выпустив ложки, Нил опускает ладонь в карман шорт и оглаживает корпус телефона, успокаивающее движение, которое также напоминает ему о том, что сейчас они с Ники на виду у всех, в двух шагах от Эндрю, пусть и… занятого, но все же. К тому же, отмечает Нил, Ники не выглядит как тот, кто ищет проблем или драки — наоборот, все его лицо, от несчастного изгиба бровей до не до конца зажившей царапины на губе говорит о том, что проблемы и драку Ники как раз бы предпочел избежать. Он не боец и, несмотря на преимущество в росте, при желании Нил смог бы справиться с ним сам — после сегодняшнего столкновения с Фрэдди, окончившегося не в пользу последнего, Нил чувствует себя чуточку храбрее, увереннее, опаснее, и поэтому прямо смотрит на Ники снизу вверх, отказываясь показать слабость. — Не думаю, что это хорошая идея, — Ники хмурится, обеспокоенность проникает в его черты легко и привычно, располагаясь между линий морщин на лбу, находящихся там в слишком большом количестве для его возраста. Тихо вздохнув, он понижает голос еще немного, и Нил не может скрыть искру удивления, когда в тоне Ники звучит мольба: — Пожалуйста. Просто поговорить. Я не притронусь к тебе, клянусь. Пожалуйста, — Ники цепляет одну руку другой, нервно расковыривая уголки ногтей, что Нил отмечает краем глаза, проходясь большим пальцем по гладкой пластине телефона. — Пожалуйста. — Прекрати, — слово выходит резче, чем Нил планировал, но он не забирает его назад даже когда Ники вздрагивает, как отчитанный ребенок. — Чего ты хочешь? Говори сейчас и иди. На секунду на языке повисает угроза позвать Эндрю, но Нил проглатывает ее, решив, что это слишком по-детски. Ники молчит несколько секунд, будто размышляя, стоит ли разговор, что он выпрашивает, всего этого, после чего слабо возражает: — Я бы предпочел поговорить наедине. Правда, Нил. Я ничего не замышляю. Просто… пойдем на второй этаж и поговорим. Ты… ты правда думаешь, что я… сделаю что-то? Я знаю, что у тебя нет причин верить мне, но… не стал бы я кидаться на тебя при всех людях в доме, право же, — Ники дергает уголком губ, и это жалкий отголосок солнечной улыбки, которая раньше освещала его лицо при каждой удобном и неудобном случае. Нил открывает рот, чтобы отказать, но позволяет себе обдумать эту мысль, рассмотреть ее со всех сторон; даже если он пойдет с Ники, шумоизоляция в доме настолько плоха, что пропустит любую попытку нападения и донесет ее если не до шумной компании на кухне, то до Эндрю и Рене, мирно сидящих в гостиной, точно. И этот разговор… Он не нужен Нилу, но только глухой и слепой бы не заметил отчаяния, проскальзывающего в тоне и лице Ники, робости, сожаления. Он нужен Ники. И Нил знает, что имеет полное право отказать, по-детски наябедничать Эндрю или просто молча уйти, оставив Ники в подвешенном состоянии без ответа. Однако ему также ничего не стоит выслушать Ники. В худшем случае это действительно окажется западней, из которой Нил сможет выбраться либо подав голос, либо воспользовавшись отсутствием у Ники боевых навыков и наличием слабых мест, не до конца заживших синяков и ран. В лучшем… ну, Ники скажет то, что хочет, а Нил потратит впустую пять минут своей жизни. Не самая большая потеря. — Ладно. Иди первым, — глаза Ники широко распахиваются, когда он удивленно-благодарно смотрит на Нила и кивает несколько раз подряд, тут же разворачиваясь и обходя стол с Лисами. Нил выжидает несколько секунд, после чего неохотно идет следом, ложки едва слышно гремят в его кармане, но шанса выложить их нет, и Нил снова мысленно проклинает себя. У самой лестницы, не удержавшись, он бросает взгляд в гостиную и почти вздрагивает, когда замечает, что Эндрю уже смотрит на него — ленца сошла с его лица, сменившись напряженной челюстью и твердой позой; опустив взгляд ниже, Нил замечает, что Рене крепко держит Эндрю за запястье, обвив тонкие пальчики вокруг того места, где заканчиваются черные повязки. Встретившись взглядом с Эндрю, Нил слегка наклоняет голову, показывая, что все в порядке, на что получает выгнутую в недоверии бровь — тогда Нил кивает и скрывается на лестнице прежде, чем Рене, наклонившаяся еще ближе к спине Эндрю, успеет тому что-либо сказать или поцеловать. Нил передергивает плечами от одной мысли об этом. Наверху Ники прислоняется спиной к стене, вновь нервно теребя собственные пальцы с опущенной головой, неровные темные кудри завитками падают вниз, на его лоб и сосредоточенные глаза. Услышав шаги Нила, он отталкивается от стены и выдыхает все с той же жалкой улыбкой: — Я почти решил, что ты передумал, — Нил не отвечает, останавливаясь в полутора метрах от Ники — безопасное расстояние, учитывая длину конечностей Ники и близость Нила к лестнице. Ники, видимо, тоже заметив пропасть между ними, никак не комментирует это, но его улыбка слегка спадает, а после исчезает вовсе, когда он делает глубокий вдох, обхватывая свои плечи собственными руками. — Я хотел извиниться, Нил. Правда. Тогда я не понимал, что делаю, и Эндрю сказал любым способом запихать в тебя еще «пыли», так что я просто выбрал самый простой, на мой взгляд, и это, конечно, не оправдание, но я хочу, чтобы ты знал, что… Я сожалею. Я не должен был целовать тебя. Дважды. Ники вздрагивает, будто вспомнив, как именно это слово стало катализатором для удара Эндрю, но, поборов себя, продолжает, то и дело бросая взгляд на пустое лицо Нила, будто в надежде получить хоть какую-то реакцию. — И трогать. И шутить об этом после. Прости меня. Я не… Я никогда не думал, что это может быть таким… серьезным для кого-то, — он проходится большим пальцем по своим ключицам, то ли сосредотачиваясь, то ли успокаивая себя. В сгорбленной фигуре виднеется отчаяние, капает на пол меж пальцев Ники и по ковру липкой лужой достигает ног Нила, как вязкое болото. Он внимательно рассматривает лицо Ники, ища признаки лжи, притворства, и тот, видимо, понимает, что разглядывает Нил, и опускает влажный взгляд вниз. — Я пойму, если ты мне не веришь. Но я клянусь, что больше никогда не поступлю так — ни с тобой, ни с кем бы то ни было. Клянусь. Правда, Нил, мне очень жаль. Очень, очень жаль. Ники проглатывает то, что должно быть комком в горле, но первая слеза все равно сбегает по его щеке — Нил не знает, сделано ли это для того, чтобы разжалобить его, или потому, что Ники настолько переживает о сложившейся ситуации, и не горит желанием уточнить. Вся злость и ненависть заметно поутихли еще после того, как Эндрю «вынес приговор» собственными руками, а после того, что произошло сегодня, когда и Фрэдди был «казнен», Нил чувствует себя легче, будто невидимый груз, хотя бы еще одна мишень спала с его спины. Сейчас остались лишь слабые отголоски отвращения, воспоминания, от которых он не скоро избавится или отмоется, и только — сочувствия к Ники Нил не испытывает, равно как и любую другую эмоцию вообще. Он отвечает честно: — Я не доверяю тебе, и у меня нет причин тебе верить. Если тебе так будет легче, то я прощаю тебя, но ровно до тех пор, пока ты держишь руки и все сопутствующее при себе. И, если все это было, чтобы заставить меня также выгораживать тебя перед Эндрю, то я сразу говорю, что не собираюсь это делать, — под «всем этим» он подразумевает и мокрые глаза Ники, и дорожки от слезы на щеке, и согнутые в странном само-объятии руки, и горящее сожаление в его глазах. Ники хмурится, услышав последние слова Нила, и тихо говорит: — Нет, я… Я и не рассчитывал на это. Я сам разберусь с Эндрю. Как-нибудь… — окончание его слов тонет в скрипе ступенек и бодром шаге, и вскоре на втором этаже показывается неустойчивая фигура Элисон, с широкой ухмылкой держащаяся за стену для дополнительной поддержки. — Эй. Обжимаетесь? Да ладно, малыш, не делай такое лицо, — она смеется с того, что увидела на лице Нила, который, к слову, уверен, что его лицо было чисто от любого выражения, и треплет Нила по волосам, когда за несколько шатких шагов добирается до них. — Скоро опять красить… Едва слышно бормочет она, проходясь между прядей, и Нил отталкивает ее руку, не слишком грубо, просто показной жест, который заставляет Элисон фыркнуть и показать средний палец. Впрочем, скоро она забывает о Ниле, направившись к одной из закрытых дверей — Нил, несколько заинтересованный, наблюдает за ней. В этой комнате ему еще не довелось побывать, комнате Сета и Мэтта, и, учитывая, что Мэтт находится внизу, становится ясно, за кем пришла Элисон. Ники, тоже поняв это, выглядит удивленно. — Ты уверена, что это хорошая идея? Ты пьяная, а он — гандон, так еще и без таблеток, — под несколько шутливым тоном Ники проскальзывает реальное беспокойство, но Элисон, либо пропустив это мимо ушей, либо решив игнорировать, лишь машет рукой и стучит костяшками пальцев по двери, даже не оборачиваясь, чтобы ответить. — Если я пьяная, то у него меньше шансов оказаться засунутым головой в цветной горшок, — она выжидает несколько секунд, затем хмурится и стучит снова, более настойчиво. — Он точно там, а не на очередной пробежке? — уточняет Ники, подходя ближе к Элисон. Она качает головой. — Нет, Мэтт сказал, что он сегодня не ходил на пробежку. Даже не встал в пять утра… — Но я его сегодня весь день не видел, — Ники прикусывает собственную нижнюю губу; несмотря на то, что Сет ему явно не по душе, он выглядит действительно обеспокоенным, и это в некотором роде поражает Нила. Сам он чувствует лишь небольшой интерес и не может сказать, что его действительно волнует, куда запропастился Сет на этот раз. — И я… — она слегка поворачивает голову в сторону, будто задумавшись о чем-то, а затем в ее глазах мелькает подозрение и, вместо того, чтобы постучаться повторно, Элисон грубо дергает ручку, распахивая дверь. Они синхронно морщатся: в комнате темно, шторы задвинуты, и непроветрено — спертый воздух клубится вместе с пылью, огибая две кровати, одна из которых не слишком ровно, но заправлена, а другая стоит под весом неопрятно разложенного комка одеял. Сначала Нилу кажется, что в комнате пусто, его глаза не сразу привыкают к темноте, лишь полоска света из коридора освещает пол с раскиданными в углу гантелями и носками. Он замечает сбоку движение и поворачивается, наблюдая за тем, как застывшая Элисон делает сначала один шаг вперед, неустойчивый уже не из-за алкоголя, а затем другой — ее губы беззвучно шепчут что-то, а затем она подрывается так быстро, что Нил едва успевает моргнуть. Рядом с ним выдыхает Ники, странное сочетание печали и неизбежности проскальзывает в его взгляде. — Только не это, — поймав на себе пристальное внимание Нила, он сжимает губы, будто не зная, что сказать, прежде чем выдавит. — У Сета… — Вставай! — резкий крик Элисон разрезает дом, заставив даже шум внизу стихнуть. Пока Нил отвлекся, она успела добраться до кровати и растормошить то, что Нил считал грудой из одеял — на самом деле, там было лишь одно одеяло, обернутое вокруг человека, свернувшегося калачиком на постели. Держа одеяло в руках, Элисон яростно отбросила его в сторону, а затем повторила таким же приказным тоном. — Вставай! Ты, придурок, быстро поднимайся… Не выдержав, она сама лезет на кровать, каркас скрипит под ее весом; ее руки находят мужские плечи и с силой, на которую Нил не подумал бы, что она способна, заставляют перевернуться человека, нет, Сета, это Сет — бледный, с вмятинами от подушки и покрасневшими глазами, смотрящими не на Элисон, а куда-то вниз. — Прости, — бормочет он, тряпичной куклой, обмякая в ее руках в тот же момент, в который Ники договаривает: — Депрессия.