fucking foxes.

Рене делает подсечку, но Эндрю не ведется, орудуя ногами с ловкостью человека, давно выучившего все ее приемы. Его кулак пролетает в считанных сантиметрах от ее скулы, миновав ее лицо только благодаря тому, что она успела вовремя увернуться. Короткие волосы, собранные в торчащий хвостик, крупными прядями вылетают из-под резинки, прилипая к потной шее и лицу, ухудшая обзор, и каждый раз, когда она протягивает руку, чтобы откинуть их в сторону, Эндрю пользуется отвлечением и наносит удар. Большую часть она отражает, но в суматохе пропускает последний, сбивающий ее с ног. Вскинув руку, Рене показывает, что сдается, другой ладонью ощупывая собственный нос — вроде, цел. — Ты проиграла, — напоминает ей Эндрю спустя некоторое время, когда она хватается за его пальцы, чтобы встать. Рене пожимает плечами, все еще беспокойно дотрагиваясь до носа, и несколько гнусаво отвечает: — Уговор есть уговор, — зачесав волосы назад, она оборачивается с легкой улыбкой, достигающей глаз и тонущей в их мраке. — Так вот, в предыдущей главе… В предыдущей главе: Нил продолжает ночные тренировки с Кевином, занятие любимым спортом приносит ему радость и бодрость духа, но не тела — спать все же хочется. В доме лисов, тем временем, бушуют бури и скандалы: отказ Сета от предписанных препаратов вызывает негодование как у Элисон, так и у Ваймака и всех остальных. После одной из тренировок Эндрю приглашает Нила в уже известный ему клуб, на что получает резкий отказ — докапываясь до причины, Эндрю выясняет о нападении на Нила некоего Фрэдди, и на следующий день он отводит Нила к нему, чтобы «преподать урок». После этого Нил и Эндрю возвращаются домой, где их ждет очередное празднество лисов и неожиданный гость. Рене — девушка Эндрю, как сообщает Элисон при поддержке остальных лисов, и именно ей он поручил заботу о Кевине, пока был с Нилом. Ники, пользуясь отвлечением Эндрю на «свою девушку», уговаривает Нила поговорить с ним, и они поднимаются на второй этаж для приватного разговора, в ходе которого Ники многократно извиняется перед Нилом, что, в конце концов, прощает его. Их прерывает Элисон, поднявшаяся за Сетом, но он не открывает ей, когда она стучится в дверь. Тогда Элисон врывается внутрь и понимает — у Сета депрессивный эпизод. *** В детстве ей часто и много покупали игрушки — плюшевые медвежата с шершавым пуговицей-носом, раскачивающиеся колыбельные кроватки с кружевной оборкой, длинноногие куклы с гладким телом и волосами, обязательно достающими до поясницы. Первые интересовали ее исключительно в ранние годы жизни, о чем Элисон не помнила, но слышала от родителей и родственников, умилительным тоном воркующих об одном и том же каждый ее день рождения. Вторые — в период от трех до пяти-шести лет, она аккуратно складывала тоненькое одеялко, накрывая им пупса в симпатичном светло-розовом костюмчике. Третьи же заняли оставшуюся часть ее взросления: в ее спальне в родительском доме был отдельный стеллаж с куколками, теснящимися на полках и глядящими пустыми фальшивыми глазами на любого, кто зашел бы туда. Жуткое зрелище. Оно успокаивало Элисон. Ей нравился шелковистый блеск их слишком жестких волос, яркий дизайн одежды, обернутой вокруг их тонких талий, огибающей их плавные бедра, ровные, без складок и выступов. Иногда она играла с ними, придумывая сюжеты, о которых не смогла бы поведать никому другому — частично потому, что ревностной до собственных вещей и фантазий она была уже тогда; частично потому, что статус и условности лишили ее того, кого она могла бы назвать другом — приемы в доме родителей или их друзей пестрели белолицыми малышами в опрятных костюмчиках или безвкусных платьицах, а манеры этих детишек колебались от приторно вежливых до высокомерно насмешливых. Долгое время Элисон еще надеялась прорваться через то, что она считала лишь масками на их лицах, под которыми, как она была уверена, крылись взбалмошные и смешливые дети, такие же, как она. Но это не увенчалось успехом — и ей пришлось и самой выбирать, чью сторону занять, быть ли лживо учтивой или, не скрываясь, демонстрировать превосходство. Конечно, она выбрала последнее. И не ограничилась этим, конечно. Мало стать одной из них, такой же — нужно превзойти, если ты хочешь, чтобы тебя заметили, полюбили или возненавидели настолько, что не смогли бы оторвать взгляд. Семейная мудрость, которую нашептывала ей мать, изредка заходя в комнату, отвечая на фальшивый взгляд кукол своим собственным, идентичным, и заплетая волосы Элисон в косички, слишком сильно натягивая пряди, до боли у висков. Эти визиты были спонтанны, резкие всплески материнской заботы и любви, как раньше считала Элисон. У нее не ушло много времени на то, чтобы сопоставить график посещений матери с графиком светских раутов и праздников, тех дней, когда чета Рейнольдсов должна была быть во всем великолепии, сверкать и ослеплять, вводить в заблуждение одним лишь видом и добивать словом, слегка надменным, со скрытой интригой, заставляющей других тянуться к ним еще и еще. Это было щедрее, чем встречи с отцом. Того Элисон волновала не больше, если не меньше, чем инфляция, взлет или падение цен на рынке, выгодность предстоящих и уже сделанных вложений и заключение очередной сделки, преумножающей их состояние. Он изучал ее также, как и все в своей жизни — по скупой характеристике, сделанной гувернанткой в форме таблицы, где молчаливые галочки, крестики и урезанные до необходимого минимума предложения описывали живого человека. Еще жутче, чем куклы. Он никогда не был известен лаской и сентиментальностью, и это то, что усвоила Элисон еще тогда, когда была ребенком, тщетно тянущим испачканные травой пальцы к дорогому костюму только для того, чтобы получить щадящий удар по пальцам и строгий выговор, половину слов из которого она не могла разобрать в силу возраста. К его чести, он также не был жесток — самой душераздирающей и болезненной вещью, которую он когда-либо совершал по отношению к собственной дочери, было равнодушие. Оно выражалось в редких встречах, мимолетных взглядах, выписанных чужой рукой характеристиках вместо разговора, даже самого короткого, самого бессмысленного или, наоборот, слишком перегруженного смыслом — было время, когда Элисон многое отдала бы и за первое, и за второе. Став подростком, ей часто хотелось выронить куклу на одеяло, решительно подняться с кровати и без спроса ворваться в отцовский кабинет, накинуться с порога — не с кулаками, но с вопросами, что ударили бы острее. Почему? За что? Зачем? Зачем ты так со мной? Зачем я вам? Зачем вы друг другу? Она проглатывала эти вопросы со слезами, сжимая пластиковую куколку едва ли не до треска — но Элисон, как и ее отец, не была жестокой, и треск так и не раздался, а трещины не пошли по бледной идеальной коже. Она представляла, как кидает игрушки в стену, одну за другой, наблюдая за тем, как в темных пустых зрачках отображается свет, всего лишь на мгновение полета, пока солнечный луч обдает их лицо, а затем стремительно тухнет, возвращаясь к прежней искусственности, фальшивости, фальшивости, фальшивости. Иногда в ее мечтах после этого прибегали родители, обеспокоенные, взбудораженные, с живыми выражениями, искривившими брови и изогнувшими рты — они смотрели на беспорядок и ругали ее, кричали, пока она стояла напротив, чинно сложив руки у живота и чувствуя, как соленые капли стекают по ее лицу — им не все равно, впервые им не все равно; это были слезы радости. Гораздо реже, только тогда, когда Элисон чувствовала себя особенно отчаянной и оттого смелой, она закрывала глаза и, свернувшись калачиком, обнимала собственные плечи, представляя, что это мама, кинувшаяся к ней при виде погрома, что это отец, волнующейся не о состоянии комнаты и мнении перепуганных служанок, а о собственной дочери. Она презирала их в той же мере, в которой жаждала одобрения, признания, капельку эмоций, совсем немного любви — хотя бы друг к другу, если не к ней. Дайте мне хоть что-то, почти срывалось каждый раз, прорывалось сквозь плотно стиснутые губы, лишь чуть-чуть, и мне этого хватит — упиться, укрыться этим, впитать в себя. Она ненавидела их обоих с тем же усердием, с которым ненавидел море страждущий жаждой человек — соль раздирала пересушенную глотку в клочья, но что еще оставалось ему? Ей? Элисон противилась им по-своему, сначала — с достойным восхищения изяществом. Она пропускала семейные ужины по надуманным причинам или вовсе без них, растворяясь в стенах особняка с умелостью девочки, выросшей в этих холодных стенах; она опаздывала на пять, семь, а порой и все двадцать минут каждый раз, когда отец желал видеть ее в кабинете; постригла длинные ровные волосы маникюрными ножницами, взыскав выговор от родителей и получив в качестве своеобразного приза отсутствие приходов матери. В конце концов пропуск ужинов привел к снижению веса, отец, уповая на новую привычку дочери, завел свою собственную — звать ее на час раньше своего появления и заставлять томиться уже саму Элисон, сидящую на бархатном стуле напротив стола, аккуратно заставленного книгами, документами и одной, лишь для формальности, фотографией их семьи — улыбки были натянутыми, одежда слишком ровной, блеск зубов — слишком явным. Фальш. После — с грубой неряшливостью опустошенного. К ужинам она так и не вернулась с заботливой подачи отца — если она отказывалась есть со своей семьей, значит, она отказывалась есть вообще; а волосы, подправленные опытной рукой специально приглашенной стилистки, ровным срезом достали до ее плеч, слишком кривых, не таких, как у кукол, мертвыми глазами наблюдающих за тем, как она взрослеет и ломается каждое утро. Персонал, конечно, также уведомили о том, чтобы те ничего ей не подавали, как бы она ни упрашивала — но Элисон и не собиралась просить. Это было ниже ее, ниже ее достоинства и чести, гребаного имени, которое значило так много и мало в то же время. Она обходилась ночными набегами на кухню — порой это был ее единственный прием пищи за день, и Элисон поспешно заталкивала в рот все, до чего могла дотянуться до того, как по коридору пройдет сонная служанка или любопытный охранник, заслышавший подозрительный звук. Возвращаясь в комнату, она прижимала руку к животу, слишком полному, слишком округлому, по сравнению с ее кривыми плечами и изогнутыми ключицами, и боролась с подступающей тошнотой, но чаще проигрывала эту битву, заворачивая по пути в туалет. Там, сидя на холодном мраморе, она дрожала, выворачивая желудок на изнанку с мерзкими слезами, скапливающимися под подбородком. Кости выступили сильнее, и плечи из кривых стали откровенно уродливыми; собственная ладонь казалась ей неподъемной и в то же время невесомой, почти прозрачной — венки и капилляры завораживающе проступали, рисуя картины, понятные только ее воспаленному от недосыпа разуму. Она не чувствовала себя красивой. Она не чувствовала себя любимой. Хоть сколько-то нужной. Она стала слишком тяжелой для собственных ног и слишком легкой — для порыва ветра, вызывающего маленькую тряску в пределах лишь ее тела. Родители заметили тогда же, когда и весь внешний мир. Очередной прием, вечеринка, полная дорогого алкоголя, пирамидами расфасованного в узкие фужеры — Элисон взяла один и неторопливо потягивала его в стороне от светских разговоров и богатого столика с десертами и закусками; она не была уверена, что ее пустой и требовательно вопящий живот не изверг бы обратно все съестное, что она положила бы на язык. Ее глаза слипались, а тонкие пальцы, держащие бокал, едва заметно подрагивали; волосы, отросшие чуть выше талии, потускнели и поредели, их знаменитый золотой блеск перешел в серебристое мрачное мерцание, невзрачное и неприметное. Может, дело было в алкоголе, одиноко плескавшимся внутри нее, может, в ставшем привычным недосыпе и недоедании, может, в тугом корсете, больно впивающемся в ее подмышки и талию — Элисон, ровно стоявшая в одну секунду, в другую пошатнулась, а затем совсем как-то незаметно для нее бокал упал на пол, разбиваясь хрустящим звоном осколков, и она последовала прямиком за ним. Пресса была в восторге — такой инфоповод, да, к тому же, опозорились не кто иные, как сами Рейнольдсы — акулы туристического бизнеса. Определенно, нашлась своя доля сочувствующих и сопереживающих, но их было ничтожно мало, настолько, что о существовании этих людей Элисон узнала уже после того, как отлежала под капельницей две недели под строгим вниманием дорогостоящих врачей, после того, как отец, ни разу не зашедший в пропахшую таблетками и спиртом палату дал интервью, в котором назвал произошедшее «недоразумением» и уверенно огласил, что заботится о своей любимой дочери и единственной наследнице, но, горьковато-шутливо добавил, глядя на интервьюерку, «вы же знаете, какие неблагодарные сейчас дети». Это интервью, словно назло, крутили на экране телевизора напротив ее кровати почти три полных дня — Элисон даже заподозрила, что бедный папочка приложил к этому свою руку и банковскую карту. Мать заходила трижды — невиданное число. В первый раз, когда Элисон только проснулась, дезориентированная и растерянная, прикованная к койке тонкой иглой. Миссис Рейнольдс поджала губы, глядя на нее со смесью того, что должно было быть недовольством и непониманием, и не стала пускаться в объяснения или ругань. Вместо этого она прочла лекцию, суть которой заключалась не в том, как Элисон опозорила их, а в том, как она опозорила себя; красота — величайшее оружие женщины в мире мужчин, а она, Элисон, кинула пистолет им под ноги и с поднятыми за голову руками прижалась лбом к капоту. Из сумочки мать достала карманное зеркальце, в красивой золотистой рамке, и раскрыла его, ткнув в лицо дочери под конец своих слов — Элисон, молчавшая с самого пробуждения, увидела взъерошенные тонкие волосы, темные вовсе не от теней глаза, впалые щеки, потрескавшиеся губы. Может, это было своеобразной заботой со стороны матери, подумала она тогда, прижимая дрожащие пальцы к бледной коже. Во второй раз мама навестила ее спустя неделю — все еще с поджатыми губами, но более довольным взглядом: было ли дело в том, что отцу удалось отрегулировать ситуацию с прессой, или в том, что врачи силком возвращали каждый утерянный килограмм Элисон обратно, округляя ее щеки и бока, сложно было сказать. Элисон предпочитала не знать. В третий она забрала ее обратно домой, в клетку, между прутьев которой виднелась не свобода, а зеркала — натертые до блеска, сверкающие, ослепляющие. Отец не был столь милосерден и сразу разъяснил, как сильно она подвела весь свой род, отчитал как девчонку, заставив стоять напротив него на все еще шатких ногах часами, пока он выплевывал недовольство за недовольством, закинув ногу на ногу и изредка прерываясь на крепкий черный чай. С тех пор на ужины и прочие приемы пищи Элисон сопровождали едва ли не силой; а если кусок вставал ей поперек горла, обмазанные деньгами служанки с милой улыбкой помогли бы собственной рукой протолкнуть его дальше. Постепенно, конечно, контроль над ней ослаб — на это ушли месяцы, почти год, и все же ее воля оканчивалась там, где начинался новый прием пищи — во время них она обязана была под присмотром прислуги опустошать тарелки, и никакое «я перекусила в кафе» не сработало бы. Это действовало на нервы, бередило старые раны, открывало новые, выводило ее из себя, заставляло беззвучно взбивать подушку кулаками, аккуратно, чтобы не повредить только накрашенные ногти. Слова матери, сказанные в ее первый визит в больницу, хотела того Элисон или нет, оказали воздействие. Ей было одинаково противно и от того, какой слабой и хрупкой она была, когда попала в больницу, и от того, что сейчас оставалась все такой же, спрятав это за более здоровым, более привлекательным телом. Она быстро привыкла подолгу отсутствовать дома, строго прибывая к порогу только в назначенные часы, чтобы под пристальным взглядом прислуги или родителей осушить тарелку идеально нежного крем-супа или хрустящих брокколей; уходила она сразу после, и никто ей не возражал, что Элисон нравилось рассматривать как проявление своеобразной заботы, даже если она понимала, что на самом деле это плохо завуалированное равнодушие. Сначала она гуляла — родной район представлялся ей скучным и чопорным, известным до блеска фальшивых улыбок и отглаженных воротничков шелковых рубашек, к тому же, там была велика опасность натолкнуться на кого-нибудь знакомого — а они все, как один, были жадными до сплетен и лицемерия, всего того, чего Элисон сторонилась в последнее время. Высокое общество всегда утомляло ее, и стало только хуже после фиаско, приковавшего вовсе не положительное внимание к ней. Если раньше ее рассматривали с позиции силы, то теперь горделиво задирали подбородок и аккуратно, словно невзначай, упоминали произошедшее каждый раз, когда чувствовали нужду осадить Элисон. Это злило, но это работало. Так что она нашла обходные пути. Пустые дороги, длинные прогулки по странному неровному кругу, огибающему все дома, выше двух этажей и с территорией не меньше какого городского парка. На шестнадцатилетие ей подарили машину, кислотно-розовую, такую, какую было бы заметно ото всюду, но Элисон лишь приняла ключи. С тех пор ее прогулки стали проходить в основном внутри кабины кабриолета, предназначенного только для двоих — расстояния увеличились и иногда, прикинув время между обедом и ужином и вооружившись дрянным путеводителем с запутанными схемами дорог и назойливыми комментариями составителя, она въезжала в новые города, в места, где не нашлось бы никого, кто знал бы ее лично, а еще лучше — не имел достаточно интереса, чтобы прочесть о Рейнольдсах в газетах или прослушать короткий отрывок на национальном телевидении. Ей особенно нравилось совершать свои вылазки по ночам, но, имея надзирателей, четко следящих за формой и цветом ее тела, она не могла себе позволить больше двух в неделю, боясь что следы ее «развлечений» останутся синяками под глазами. Пальметто стал одним из тех городков, куда она наведалась ночью. Он находился на приличном расстоянии от основной резиденции Рейнольдсов, но довольно близко к той, что находилась во Флориде — некое срочное дело заставило отца пересечь страну и остаться в этом имении, прихватив с собой дочь и жену для создания картинки счастливой и совместно путешествующей семьи. Центр города был ярким и броским, как и любой другой, и это почти разочаровало Элисон — она каждый раз надеялась на нечто новое, нечто еще неувиденное: глупую статую, изрисованную местными хулиганами, кривое дерево, чем-то напоминающее половой член — хоть что-то, выделившееся из серого мира. Или золотисто-белого, как в ее случае. Она водила тонкими пальцами по рулю, ловко маневрируя между улиц и хмуро вглядываясь в надежде отыскать хоть что-то, достойное внимание. Постепенно асфальт стал более сколотым и неровным, низ кабриолета нависал опасно низко над ним, грозясь прочертить пузом следующую горку или впадину. Так и случилось. Элисон грязно выругалась и упорно нажала на газ только для того, чтобы колесо, попавшее в выемку, забуксовало и отказалось двигаться с места, вращаясь с бешеной скоростью. — Черт, — пробормотала она, подхватив маленькую сумочку, в которую влезали лишь складной телефон, ключи и пудра, и накинув на шею — металлическая цепочка неприятно похолодила кожу на шее, где голубоватая рубашка Элисон была расстегнута на две пуговицы, оставляя на виду изящные ключицы, но не уродливые плечи. Ткань уходила прямиком в пояс джинсовых шорт, плотно прилегающих к ногам и не совсем подходящим для ночи, даже летней. Впрочем, Элисон и не рассчитывала, что ей придется покинуть автомобиль, не говоря о том, чтобы в такой ситуации. — Ебаная сука, а. Захлопнув дверцу с громким стуком, она посмотрела на блестящую под светом недалеко находящегося фонаря машину, издевающеяся розовую, и пнула застрявшее колесо, чем заслужила только тупую боль в кончиках пальцев и ничем не помогла ни себе, ни ситуации. Очередное проклятие слетело с ее губ, и Элисон обернулась, зябко поведя плечами — дряхлые дома с темными окнами стояли в отдалении и явно осуждающе смотрели на нее в ответ, с презрением оглядывая слегка притупившийся после трехчасовой дороги блеск дорогой машины, качественный покрой рубашки и нейтральный цвет аккуратно подпиленных ногтей. Элисон молча показала средний палец грудящимся постройкам и повернулась обратно к автомобилю, уловив едва заметное собственное недовольное отражение лица в боковом стекле. Может, стоило подтолкнуть машину сзади? Элисон с сомнением посмотрела на свои гладкие руки, все еще едва заметно пахнущие терпкой смесью вишни и корицы, ее любимым кремом, превращающем все неровности и мозоли в нежные поля нетронутой кожи. Плохая идея. Позвонить кому-то? Любой автомеханик, чей номер у нее имелся бы при себе, находился по другую сторону Америки и даже если бы притащился по ее зову, на это ушло бы несколько бесконечно долгих и холодных часов. А ей нужно было быть дома к завтраку. О том, чтобы позвонить родителям, она даже не подумала — вернее, отбросила эту мысль прежде, чем та успела бы сформироваться и свернуться комком в горле и сетью в голове. Решительно втиснув телефон в сумочку и закрыв ее с резким писком молнии, Элисон закатала рукава рубашки, отчего мурашки побежали по открытым предплечьям, и обошла машину, остановившись позади нее. Она слегка поморщилась, когда пальцы легли на покрытый тонким слоем грязи металл, и прижала ладони вплотную к багажнику, облокотившись всем весом. Кончики ее светлых волос упали вниз, минуя покрасневшие от усердий щеки, и оставили едва заметные выбеленные полоски, совсем рядом с отпечатками ладоней Элисон. Она не отступила. Издав тихий звук, похожий одновременно на ворчание и негодование, она надавила сильнее, твердо упираясь ботинками в асфальт. Кабриолет покачнулся, едва заметно сдвинулся и… откатился обратно, ударив пыльным задником Элисон в живот. — Ну ты и мразь, — высказалась она, утирая запястьем слой пота, выступивший на лбу. Кровь, прилившая к голове, звонко стучала в висках, пока Элисон пыталась отдышаться, слегка приоткрыв рот. — Упрямая, как черт. Как я. Усмехнувшись, она уже испачканной рукой провела по фаре машины, практически поглаживая ее, прежде чем несильно шлепнуть ладонью. Глухой звук сначала утонул в тишине улицы, а затем неожиданно повторился и приумножился, заставив Элисон нахмуриться. Она повернула голову в сторону и поняла, что дело было вовсе не в эхо, а в топоте ноге — вынырнув откуда-то из проулка, к ней развязным шагом приближались трое парней, несколько пошатывающихся и излишне веселых. Прежде, чем Элисон успела бы нырнуть в салон автомобиля или сделать что-либо еще, гогот стих, и три пары глаз уставились на нее с равной долей удивления и оценивания. Она твердо смотрела вперед, но чувствовала, как липкие взгляды пробежались по ее лицу, волосам, рукам и ногам, оценивая внешность, затем по рубашке, сумке и машине, оценивая состояние, а после переглянулись друг с другом — все это заняло не больше пяти секунд, тягучих как противный до кашля сироп, капля за каплей стекающий по горлу. Стены родительского дворца были высоки, но уступали небесам. Как бы во благо чести семьи они ни пытались огородить Элисон от грязи, та все равно умудрялась просочиться сквозь бархатные покрывала и тончайший ситец, пропитать хлопковую скатерть и осесть налетом на языках судачащих служанок. Но если служанки переговаривались тихо, с нотой сочувствия, то гости, разодетые в пышные наряды и считающие, что это сработает как своеобразный доспех, никогда не стеснялись в выражениях и мимолетных ухмылках, сквозящих ядом. «Ах, слышала о Мэдди Нильсен? Говорят, эта шлюха переспала сразу с двумя после приема у Моррисов, и была так пьяна, что даже не помнит этого — а бедные мальчики должны теперь гадать, кто отец.» Элисон сжала руки в кулаки, когда трое парней, обменявшись молчаливыми взглядами, неторопливо сделали несколько шагов вперед, все ближе к ней. Они остановились в метре от машины, и Элисон, ничем не выдавая безумного барабанного боя в груди, вскинула подбородок и словно невзначай скользнула в сторону, становясь по другую сторону автомобиля. «И не говори. Все они такие: прикидываются благочестивыми и непорочными, а сами только и думают, как залезть к кому-то в штаны и опозорить родителей. Стыд! Но я слышала, что Нильсены были с ней строги — даже не предложили аборт, сразу выставили за дверь.» — Эй, классная малышка, — тот, что был справа, усмехнулся и выразительно провел пальцами по выдвинутой крыше кабриолета, видимо, не боясь испачкать и без того грязные руки. Элисон проглотила дрожь отвращения и сузила глаза. У парня длинные ноги и есть своя история со спортом, судя по легкому перекату мышц под тесной футболкой. Это должно было вызвать восхищение или желание, не зря же он так упорно старался подчеркнуть свою фигуру, но Элисон почувствовала лишь стягивающийся в склизкий комок страх. Он ее догонит. Если она побежит, он точно ее догонит. — Да и тачка ничего. «И правильно! У Джонатана были большие планы на свою единственную дочь, я слышала, что дело шло к объединению с Миллерами, как она вытворяет такое, по сути портит товар — это просто возмутительно. «National Enquirer» предполагает, что Мэдди поступила так на зло отцу, вот же дрянная девчонка!» Его дружки загоготали и хлопнули парня по плечу. Элисон осмотрела их тоже — менее подтянутые и самоуверенные, однако не достаточно уважающие себя, чтобы не кинуться на объедки. Парень успел сделать три крупных шага, почти обогнув капот и оказавшись по ту же сторону, что и Элисон, за те секунды, что она рассматривала его приспешников. Она не может удержать взгляд на них троих сразу, понимает Элисон, холодный пот неприятно леденит кожу ее спины. Кто-то всегда будет не в поле ее зрения. И она не может убежать. Ее догонят. «Нынешнее поколение ни во что не ставит институт семьи. В мое время детей ставили перед фактом, и никто и слова пискнуть не смел; взять вот меня и Фридерика. Ему было двадцать восемь, а мне восемнадцать, когда мы поженились, и ничего. Как спорили, так и мирились, живем душа в душу уже вот тридцать лет, и Дороти мы выдали за делового товарища Фридерика еще в ее же день рождения, они тоже не жалуются, и дела на лад идут.» — Язык проглотила? На комплименты принято отвечать благодарностью, — парень сделал плавный шаг вперед, и Элисон более явственно ощутила исходящий от него кислый запах пива — в дыхании и одежде, в неровных вихрях темных, криво постриженных волос, в испачканных чем-то неясным руках. Она ощутила на язык привкус остроты, едкого сарказма, привычной защиты, но в голове нашла лишь белый шум, гулкий и заполняющий все пространство. Она больно прикусила собственную нижнюю губу, в надежде, что боль поможет ей отыскать что-то, за что она сможет уцепиться, однако вместо этого к шуму в голове добавилась едва заметное потягивание в нижней губе и плохо подавленная дрожь в руках. Когда она сделала шаг назад, отступая, кто-то уже был за ее спиной. «Да, у нас-то все послушнее были. Хотя взять ту же Мэри, жену Веснински — ее европейский менталитет только на десятый год брака вскрылся, и смылась она на все четыре стороны. Ни уважения к мужу, ни к брату — такая же потаскуха, но ей хотя бы хватило приличия выполнить свой супружеский долг и дождаться полного закрепления договоренностей между ними и Хэтфордами.» Элисон не успела ни обернуться, ни отпрыгнуть в сторону, как на ее запястьях кандалами сомкнулись чужие руки — более увесистые, массивные, способные переломать как спичку ее кость. Она вскрикнула, сначала от удивления, а затем от собственной глупости — ей стоило начать кричать гораздо раньше. Звук казался сухим и гортанным, и Элисон в странной сумятице подумала, что вовсе не умеет это делать — благородным леди не пристало повышать голос выше нежного шепота, и сейчас ее крик больше походил на карканье подбитой птицы, тупого создания, еще не осознающего, что оно обречено на смерть. Парень, стоящий впереди, дернулся вперед и залепил ей пощечину, оборвав бесполезное завывание. Голова Элисон дернулась в сторону, и щеку обожгло чистым пламенем — на широко раскрытых глазах выступили слезы, и когда она заставила свою шею вернуться в исходное положение, то обнаружила собственную сумочку беспомощно откинутой в сторону, валяющейся посреди дороги, а ладони парня — на своей груди, не прикрытой разорванной рубашкой. «Ходили слухи, будто он поколачивал ее и сына. Она не одна скрылась — прихватила ребенка с собой, имела же наглость. Отняла единственного наследника, и ищи их теперь по всему свету; я бы на месте Натана такой своенравной даме тоже время от времени давала место свое знать. Дурной характер, конечно, не выбить, но можно приручить. Мало он, видимо, приручал.» — А ты горячая сучка, — пробормотал парень, небрежно сдвигая лифчик вверх, кожа Элисон покрылась мурашками от порыва холодного ветра на своей обнаженной груди. Парень опустил взгляд и довольно усмехнулся, проведя большим пальцем по ее напряженным соскам. — Тело не обманешь, детка. Хочешь нас, да? Он стиснул ее сосок до боли, и Элисон забрыкалась ногами, пытаясь угодить в его пах, чем заслужила еще одну пощечину, оставившую ее бездыханной и дезориентироанной. — Боб, вали ее на капот и держи руки, — прокричал парень, уже возясь с застежкой собственных брюк. Он переглянулся с товарищами и добавил. — Опробую эту суку первым. Можешь пока попробовать присунуть ей в рот. Билли, не будь чужаком — у нас сегодня пир. «Ха, и то верно. И какой мужчина ни разу жену не воспитывал? А она сразу бежать. Бедный Натаниэль; поди эта стерва просто избавилась от него, чтобы позлить мужа, закинула в багажник, и по пути где-нибудь уничтожила улики. Никогда она мне не нравилась.» Элисон столкнулась с розовой металлической поверхностью сильно, больно — воздух выбило второй раз из легких, лоб горел от жесткого соприкосновения с металлом, а ее руки, удерживаемые над головой, ныли от неудобного положения, низ живота обдало холодом, когда кто-то, стоящий сзади, бесцеремонно стянул ее шорты, оставив их болтаться на уровне коленей. Элисон закрыла глаза, шумно дыша в капот машины. Откуда-то сбоку появились еще руки и огладили ее спину, жадно, будто имели на это право, а затем шлепнули по ягодице, вырвав хрип из горла. Она напряглась, не имея возможности видеть, что происходит, но зная, что предстоит — она зажмурилась, готовясь к боли, острой, резкой, принялась считать от ста до нуля, дрожа всем телом. В этот момент она не думала ни о матери, ни об отце, ни о чести, ни о долге. Она подумала о Мэдди, всегда доброй и улыбчивой, слишком простой для акул этого мира; о том, как она выпивала бокал за бокалом, не в том отчаянии, которое заставляет тебя забыть о том, что ты делаешь, а в том, которое оставляет четкое осознание необходимости твоих действий. Они пересеклись тогда в туалете, случайно; Элисон боролась с приступом тошноты из-за удушливой и настойчивой смеси духов и аромата блюд, а Мэдди, пошатываясь, стирала слезы, приложив тонкий слой салфетки прямо к глазу. Они никогда не были подругами, в высшем обществе не существовало такого слова и вовсе, как с возрастом поняла Элисон. Но в туалете было тихо, а за пределами него классическая музыка, которую в тайне каждый ненавидел, лилась щедрым перезвоном, капая каждому на нервы и барабанные перепонки. Сложно было вспомнить кто начал разговор, а кто подхватил, бросив комментарий — вскоре они вдвоем уместились на узком подоконнике, сдвинув шикарные горшки в сторону и подперев дверь шваброй, спрятанной до того в укромном месте под раковиной. Речь Мэдди была то медленной, то торопливой, одинаково невнятной, но Элисон молча слушала, прижимаясь щекой к прохладной плитке стены. Мэдди выражала свое сочувствие Элисон по поводу ее давнего обморока и того, какой фарс вокруг этого устроила пресса, искреннее сочувствие, которое Элисон оборвала резким взмахом руки, чувствуя, как наполняются влагой собственные ресницы. Мэдди не стала настаивать; она заговорила о себе, сначала робко, будто не привыкла к тому, что ее действительно будут слушать, но после более уверенно — о том, как она ненавидит собственную семью, как братья держат в руках акции компании, пока отец — золотую цепь на ее шее, ту, которую скоро планирует передать старому хрычу, с которым они вот уже несколько лет не могут поделить какую-то территорию. Свадьба, конечно, лучшее решение, особенно та, на которой тебе не дается права выбора вовсе — от цвета гребаного платья до выбора жениха. Мэдди давилась слезами и говорила, что не может, просто не может так. Что алкоголь хоть немного помогает забыться, отпустить, потерять себя — на минуту, две, полчаса, на всю жизнь, на всю несчастную жизнь, если она выйдет за этого старика. Элисон никогда не была сильна в советах. Она не знала, как помочь себе, не говоря об окружающих. Ее ответ мог прозвучать остро, так, будто ей было все равно, холодно, невыразительно. Тогда пей. Тогда пей, сказала Элисон, и Мэдди, помолчав с минуту, лишь кивнула, уловив то же отчаяние, отблеск собственной беспомощности, отсутствие как правильного ответа, так и ответа вовсе. Она поблагодарила Элисон и спрыгнула с подоконника, после чего вышла; искренне, но невнятно сказала спасибо — а на утро ее репутация рассыпалась в пух и прах, ее жизнь, та, которую она так ненавидела, стала еще хуже, еще гаже. Ее высмеивали СМИ и знатные роды, имя Мэдди стало почти нарицательным, означающим нечто грязное, плохое, скверное — нет, не так. Грязную, плохую, скверную. Только женщина могла быть такой — падшей, неправильной, грязной, плохой, скверной, ненавистной, отвратительной. Не имело значения, что становилась она такой после всего того, что с ней делали мужчины. «И мне тоже. Выпьем за нее. За то, чтобы она и ей подобные получили все, что заслуживают, и даже больше. До дна!» — Эй, ребят, сигаретки не найдется? Секунда тянулась за секундой, и Элисон, напряженная до болезненной дрожи, которая также могла быть вызвана прохладой, стиснула зубы и безмолвно ждала, когда наступит то, чего она так страшится. Но оно так и не пришло. Сначала она заподозрила, что утратила способность что-то чувствовать, что ее мозг перекрыл доступ к физической части сознания, смиловавшись над ней; мысль о том, что парни отступили, кажется настолько абсурдной, что не рассматривается вовсе. Но постепенно ощущения наполнили ее — или, вернее, их отсутствие. Элисон двинула запястьями и поняла, что живые кандалы спали, исчезли, оставив лишь обжигающее ощущение на коже и в памяти, давления на талии и ниже поясницы тоже нет. Она приподняла голову, почти опасаясь, что это такая ловушка, изощренный способ выбить из нее реакцию, боль, узреть ее выражение лица, но тот, кто стоял справа от нее и держал руки, Боб, пропал. Не испарился: Элисон оглянулась через плечо медленно, аккуратно, и тихо вскрикнула, когда рядом с ней на капот приземлился тот самый человек, который собирался «опробовать» ее первым — его лицо представляло собой смесь крови и опухших участков, брови изломались от злости, а челюсть казалась немного неправильно сдвинутой вбок. Элисон отползла в сторону, ее руки были такими же вялые, как и ноги, она запуталась в собственных шортах и упала голой задницей на пыльную дорогу, отползая в сторону и находу стараясь натянуть на себя белье. Ее зубы стучали друг о друга, а глаза судорожно метались по улице, цепляя лежащих в неестественных позах Боба и Билли, асфальт вокруг них испачкан кровью, едва заметные всполохи во тьме восходящего утра. Их костяшки содраны, чего не было, когда они подошли к Элисон, но эта деталь казалась такой неважной и несущественной, и взгляд Элисон автоматически упал на происходящее около кабриолета — глухие звуки ударов, разъяренные стоны и вопли, одна тень нависла над другой, обе двигались так быстро, что ей не уловить, кто есть кто. И это и не важно. Элисон отпозла дальше, останавливаясь только тогда, когда уперлась спиной в колючий куст позади себя и сдвинулась в сторону, боясь, что это очередные цепкие пальцы — нет, просто растение, просто растение, просто растение. Она подняла испачканные и исцарапанные об асфальтную крошку руки и дрожащими пальцами стянула лифчик ниже, прикрывая грудь — он все равно что удавка, петля, накинутая поверх легких и сердца, но ее рубашка разорвана, и Элисон скинула ее с себя, содрогаясь от отвращения и холода. Ноги — все равно что желе, и Элисон с трудом поднялась на колени и одной рукой подтянула и перекрутившиеся трусы, и джинсовые шорты, другой рукой упираясь в землю, чтобы не упасть. Когда с этим было покончено, она оглянулась по сторонам, бездумно шаря руками по дороге — сумка, где сумка, телефон, позвонить, позвонить хоть кому-нибудь, позвать, нужно уходить, как идти, ноги не держат, она доползет, она сильная, она доползет и спрячется, подождет, она терпеливая, она сильная, она сильная, она сильная, она сильная, прошептала Элисон, чувствуя, как горячая влага наполнила глаза, выплеснулась ручьем на щеки. Соберись, соберись, так ничего не видно, ну же, давай. Она двинулась в сторону, колени обожгло от жесткой поверхности, руки давно ничего не чувствовали, но успела сдвинуться лишь на пару метров, жалкое расстояние, прежде чем перед ней выросли ноги, длинные, мужские, чужие, и Элисон с криком попятилась обратно, не глядя, заслоняя себя рукой. — Пожалуйста, — всхлипнула она, зажмурившись. — Пожалуйста. Она ожидала нападения, звука шарканья подошв, все ближе и ближе, но, прислушавшись, заметила только глубокое и быстрое дыхание, чей обладатель так и не сдвинулся с места. — Пожалуйста, — осиплым голосом повторила Элисон и, стиснув зубы до боли, медленно открыла глаза. Ее грудная клетка судорожно сжималась под ее же рукой, и она прикрыла себя предплечьем сильнее, упираясь взглядом в человека, стоящего в трех метрах от нее. Это не один из тех, кто напал на нее раннее, мелькнула мысль, но это все еще мужчина, его кулаки сжаты и ободраны, клетчатая рубашка с короткими рукавами и серой майкой под ней испачкана алым, брюки в пыли, а лицо. Элисон вздрогнула. Его лицо были украшены порезом над бровью, свежим, следами ногтей на щеке и кровоподтеками — под глазом, на челюсти, ухо распухло и наверняка пульсировало. Встретившись глазами с мужчиной, Элисон боязливо поджала ноги — в глазах его плескалась чистая ярость, дикая и голодная, и она почти почувствовала, как эта ярость поглощает ее. — По… — Тихо, — отрезал парень, и Элисон послушно замолкла, сжав губы в тонкую полоску, лишь бы не вырвался лишний звук, лишний всхлип, лишь бы он не разозлился еще больше, лишь бы не кинулся на нее. Словно задумавшись о чем-то, парень разжал кулак и ковырнул большим пальцем ноготь на указательном, после чего внезапно вскинул руки и принялся расстегивать пуговицы на своей фланелевой рубашке — Элисон боялась дернуться, боялась дать о себе знать, хотя в ее голове красным светом загорелся сигнал беги, спасайся, у-бе-гай. Когда рубашка оказалась расстегнута, он быстро снял ее с себя, слегка зашипев, смахивая ткань с правого плеча, и свернул в комок, после чего вдруг запустил в Элисон. Она не успела сориентироваться и увернуться или отползти, и сверток упал на ее колени, мягкий и легкий. Она открыла рот, но в горле пересохло, а мысли метались так беспорядочно, что слов никак не получалось подобрать; парень перебил ее, нахмурившись: — Надевай. Холодно. И с земли встань, — его слова прозвучали коротко и больше похоже на приказы, те, которых Элисон не решилась бы ослушаться. Пальцы, танцующие неведомый танец, заставляющий всю ее руку трястись, потянулись к ткани медленно и развернули ее аккуратно, словно боясь повредить. Это какая-то странная игра, извращение — что он собирается делать с ней? Зачем просит одеться? Что задумал? Парень не торопил Элисон, но ей от этого вовсе не стало легче; первую пуговицу она застегнула за минуты две, ее собственное тело отказывалось сотрудничать и ощущалось негибким и пластиковым, как у ее любимых кукол. С последующими тремя она справилась за четыре минуты суммарно, не отрывая взгляда от асфальта и в то же время настороженно поглядывая в сторону чужих ног. Покончив с рубашкой, Элисон неуверенно оперлась о землю, а затем оттолкнулась, колени едва заметно подогнулись, но она устояла — на тонких лодыжках царапины, темная пыль смешалась с кровью и потекла густыми каплями вниз, застывая в середине процесса. Элисон сжала руки в кулаки — один или два ногтя сломаны, судя по жжению, которое вызвало это действие, но Элисон никогда не волновал меньше внешний вид, чем сейчас. Она попыталась наскрести остатки достоинства, чести, хоть чего-то, делающего ее Элисон Рейнольдс, а не просто девушкой, добычей, вечной жертвой. Голос прозвучал хрипло, когда она выдавила слова. — У меня есть деньги. Я заплачу. Сколько угодно, — под конец она перешла на шепот, сдерживая желание прокашляться; ей стало дурно, когда парень усмехнулся, неожиданно злостно и ядовито, пусть и не сделал попыток приблизиться. Он поднял руку и указал большим пальцем в сторону машины, и Элисон, стараясь не выпускать его из поля своей видимости, повернулась следом под аккомпанемент резких слов: — И помогли тебе деньги, когда эти придурки накинулись? Тут одна тачка целиком или запчастями на несколько лямов тянет, сумка не из дешевых, а там и наверняка новенький телефон. Выебали бы тебя, и нижнего белья бы не оставили — тоже, наверное, какая-нибудь «Victoria’s Secret», — он слегка наклонился и сплюнул слюну, смешанную с кровью, и это выглядело настолько грязно, вульгарно и непривычно, что Элисон удивленно проследила глазами это действие, прежде чем внимательно всмотреться в сторону, указанную парнем. Она сдавленно охнула и сделала робкий шаг в сторону, когда заметила поваленные на землю силуэты, которые до этого рассмотрела лишь мельком, в суматохе, толком не различив картину перед собой. Двое, Боб и Билли, лежали в неестественных позах, изогнутых и неправильных, их грудные клетки слабо вздымались, а различить их можно было лишь по одежде, лица превратились в кровавый беспорядок, смесь синяков и глубоких царапин, отблеск желтоватых зубов на асфальте. Элисон покачала головой, почти неверяще, в глубине горла забурлила тошнота, густая и всеобъемлющая, знакомая до боли, и Элисон сдержала ее только потому, что училась этому последние полтора года. С ужасом, холодящим пальцы, она медленно перевела взгляд на свою машину, на тело, лежащее около нее — с расстегнутыми штанами и вогнутыми к тыльной стороне ладони пальцами, голова уткнута в дорогу, волосы влажными от крови прядями прилипли к алеющим вискам. Элисон впилась ногтями в свои же руки, влажные ресницы хлопнули друг о друга, дрожь, ее извечный спутник на протяжении последних тридцати минут, кажется, только усилилась от увиденного. Она не знала, хочет ли незнакомец, чтобы она восхитилась его силой или кинулась благодарить, но Элисон не чувствовала порыва ни к тому, ни к другому. Ей стало страшно. Если он сделал это с ними, тремя крепкими парнями, что он может сделать с ней? Ей тошно. Она пыталась отступить, сдвинуться, вспомнить, как бежать, но тело предало ее так жестоко и беспечно, почти насмехаясь над ее слабостью. Элисон прижала запястье к собственному рту и прикусила кожу, запирая внутри себя слезы, крики, мольбы. Ему не были нужны ее деньги, или, вернее, они не стоили того, чтобы отпустить ее — парень мог взять и ее, и машину, и гребаную сумку, и все остальное сразу. Джекпот. Элисон вернула внимание обратно к парню, почти в ожидании приговора — не обязательно устного, она ждала, когда он кинется на нее, впечатает в землю или, может, сжалится и толкнет в траву — та хотя бы мягче, но ее колени все равно разбиты, и большой разницы нет. — Ну что ты так смотришь? — парень почти раздраженно вздохнул и вскинул руку, зачесывая растрепанные короткие волосы назад, что не помогло им встать хоть чуточку ровнее. Элисон промолчала, и незнакомец, еще раз оглядев ее, неожиданно отошел, Элисон вздрогнула прежде, чем успела понять, что он направился вовсе не к ней. Облегчение с кислым привкусом страха загорчило на кончике языка, и Элисон прикусила его, переплетая и заламывая пальцы — острая боль вспыхнула там, где ноготь оторвался, и Элисон задела его еще раз, то ли чтобы напомнить себе, что все происходящее — реально, то ли чтобы отвлечься от нервного выжидания, снедающего все ее терпение. Он брезгливо носком ботинка оттолкнул темноволосую голову, и та все равно вернулась обратно по инерции, но парень не обернулся, чтобы повторить попытку. Вместо этого он встал позади машины, задумчиво рассматривая ее пару секунд, после чего положил руки на розовый багажник — Элисон нахмурилась, не совсем понимая, что он пытался сделать, пока вены, словно бегущие под кожей змеи, не выступили на поверхность, и мускулистые руки парня не напряглись, в следующий миг совершая толчок. С некоторым изумлением она наблюдала за тем, как миллиметр за миллиметром сдвигался кабриолет — явно неохотно, с натяжкой и тихим скрипом колес. Тогда парень надавил сильнее, оперся всем весом, широкие плечи перекатились под лямками майки и замерли высокими горами, чьи очертания Элисон проследила против своей воли глазами. Еще чуть-чуть, и автомобиль, опасно покачнувшись, выехал вперед, миновав пробоину, в которую угодила Элисон; парень, отряхнув ладони друг о друга и поведя плечами, разминая их, обернулся к ней, и Элисон напрягалась, но старалась не опускать в землю взгляд и не дрожать под пристальным взглядом. Молчание прервалось из-за вздоха парня; он резко взмахнул рукой и наклонился за чем-то, пока говорил: — Садись в машину. На пассажирское, — это ее сумка, поняла Элисон, когда парень выпрямился и небрежно закинул тонкую цепочку-ремешок себе на плечо, после чего подошел к дверце со стороны водителя. Он не садился до тех пор, пока Элисон, все еще боязливо и неохотно, не двинулась вперед, едва передвигая неустойчивые ноги, шаг за шагом заставляя работать полу-онемевшее тело. Ее кулак отказался смыкаться на ручке, и Элисон пришлось приложить усилия, чтобы распахнуть дверцу. Она влезла в кабину, как никогда мечтая откинуть потолок, почувствовать мнимую свободу в железной коробке, ключ от которой находился буквально и фигурально в руках парня, кладущего грязные пальцы на руль и проворачивающего ключ зажигания без колебаний. Он не вписывался — брелок, прикрепленный к ключу, казался слишком маленьким и игрушечным в его ладони, то, как заметно уменьшилось пространство из-за его длинных ног и крепких рук, вытянутой шеи; то, как светлое кожаное кресло, выучившее тело Элисон наизусть, заставило парня недовольно бормотать что-то себе под нос и ерзать, пока он устраивался поудобнее и заводил машину. Элисон же чувствовала себя в своей же машине, в своей малышке, также неуютно — пассажирское кресло скрипело от каждого неровного вдоха, ляжки неприятно липли к обивке, а согнутые колени болезненно пульсировали в ритм сердечных сокращений. Она держала ладонь на ручке, хоть и не решалась надавить и выбежать — мир за пределами машины то же самое неизвестное зло, что и внутри нее, та же опасность, то же неведение. Куда он планирует ее увезти? Это похищение? Что он с ней сделает? Пока не тронул и даже поделился рубашкой, но надолго ли хватит его милости? Что он с ней сделает? — Меня Сет зовут. Элисон моргнула, слова, тихие и короткие, едва не утонули в визге шин, когда парень — Сет — вырулил в сторону, плавно двигаясь вперед по пустой улице, оставляя разбросанные тела позади. Зачем ей его имя? Разве это дальновидно, называть свое имя человеку которого ты похищаешь? Он ее похищает? Голова Элисон ломилась от вопросов, задать которые ей не хватило смелости и сил; страх бился на краю сознания, но искрометный ужас отступил, сменяясь легкой усталостью и пустотой — равнодушием, принятием своей судьбы, и ее пальцы все слабее цеплялись за дверцу. Она ответила едва слышно, голос огрубел от крика и резанул ее собственный слух. — Элисон, — не слишком веря, что это поможет, она все же добавила. — Рейнольдс. Элисон Рейнольдс. Сет хмыкнул и смолк, сосредоточенно вытращившись на дорогу; Элисон, кинув аккуратный взгляд в его сторону, не заметила и тени узнавания или удивления. Сложно сказать, хорошо это или плохо, учитывая, что парень уже выразил свое равнодушие к ее деньгам, но Элисон больше нечего ему предложить, кроме собственного тела, которое, как выяснилось, каждый может забрать у нее и без ее на той воли. Она опустила взгляд в приборную панель, пока перед ее лицом проносились картины — три парня, приближающихся издалека, мертвая хватка, порванная блузка. Воспоминания живые, но отчего-то притупленные, слегка охваченные туманом, хотя произошло это не более часа назад — наверняка странная уловка психики, подумала Элисон, рассматривая синяки, наливающиеся цветом на запястьях. Горло стиснул плющ, и он же обвил ее тело непрошеными касаниями и приковал к сидению; она приоткрыла рот, стараясь дышать ровно и ничем не выдать того, что творилось внутри. Достоинство и честь, честь и достоинство. Родители. Как они отреагируют, когда узнают? Они узнают? Или Элисон только и оставалось, что послужить кратковременной игрушкой для удовлетворения похоти, а после оказаться закопанной на чьем-нибудь заднем дворе? Грустная судьба. — Приехали, — она моргнула и дернулась, когда парень, Сет, подал голос снова — только теперь она заметила, что машина остановилась. Они уехали от широких улиц и свернули на более мелкую, полную жилых домов и косых заборов. Элисон сглотнула; возможно, за одним из таких заборов и похоронят ее. — Выходи. Элисон послушно распахнула дверцу и аккуратно вылезла из машины, оглядываясь по сторонам. Ее брови подлетели до того, как она успела проконтролировать выражение своего лица. Даже если бы они не остановились прямо перед этим домом, не обратить на него внимание было невозможно — двухэтажный и с покатой крышей, он отличался от остальных редким противным оттенком оранжевого, заметным невооруженным взглядом даже, как предположила Элисон, из космоса. Сет заглушил двигатель и вышел из машины следом, кинув ключ в сумочку Элисон, все еще висящую на его плече; Элисон поджала губы, переминаясь с ноги на ногу, не совсем уверенная, хочет ли он, чтобы она последовала за ним, и хочет ли она сама делать шаг в потенциальную ловушку. Вместо того, чтобы войти в дом, Сет обогнул его, скрывшись где-то на заднем дворе, что вовсе не облегчило переживания Элисон. Она сглотнула вязкую слюну и осталась стоять на месте, бросая взгляд через плечо — лучшего шанса убежать не выдастся. Но куда бежать? У нее при себе ни доллара, ни телефона, все осталось в сумке, а фланелевая рубашка, слишком большая для ее стройного тела и костлявых плечей, испачкана кровью, как и колени — никто не пустит ее к себе в дом в таком виде, если только не будет вынашивать мыслей о том, как бы сделать с ней нечто похуже уже произошедшего. Мысль заставила ее поднять руки, обхватывая свои же плечи — кто может гарантировать, что если она убежит, то попадет в лучшее место, чем это? Сет, конечно, молчаливый и мрачный, явно превосходящий Элисон по силе и не слишком заинтересованный в ее мнении, но пока он не причинил ей физического вреда, нанеся урон только гордости. Это кажется жалким — так отчаянно цепляться за крохи хорошего отношения от человека, который, вероятно, собирается убить ее. Элисон поджала губы. Сет вернулся, неся в руках нечто, напоминающее огромное покрывало или большую штору от душа, темную ткань, схожую с той, которую используют, когда ставят палатки. Он завернет туда ее или ее труп? Что он собирается с этим делать? Может, стоило все же бежать? Или кричать, звать на помощь? Пока Элисон металась, не зная, как поступить, Сет спокойным шагом достиг ее и машины, уже расправляя в руках ткань. Элисон робко сделала шаг назад, но Сет в ее сторону даже и не посмотрел — раскинув руки, он вдруг набросил тент не на Элисон, а на кабриолет, старательно разглаживая углы так, чтобы они прикрыли автомобиль целиком и полностью — не видно и колес, лишь темно-синий бугор теперь высится среди улицы. Сет отряхнул руки и обернулся к Элисон: — Не очень надежно. Но уж лучше так, чем вообще без всего — к обеду не оставили бы и аптечки, — дернув плечом, Сет сбросил сумку Элисон с него и протянул ей, недоуменно приподняв бровь, когда она не потянулась за ней сразу же. Это… какая-то проверка? Возьмет она или нет, убежит или останется? Психологическая пытка? Элисон нахмурилась, ее лицо ломается от непонимания, усталости, истощения, холода, дрожи, боли — всего сразу. Она не знала, как мысленно или вслух проговорить все то, что с ней сегодня случилось, слова не складывались в предложения, но складывались в разноцветные картинки, ленту, кружащую ей голову и лишающую покоя — все, чего она хотела, это упасть и не вставать, молча лежать, смотря в никуда, думая ни о чем, а не пытаться разобраться в неясном поведении какого-то странного парня с идиотским именем Сет. — Что ты хочешь?! — больше хрип, чем крик, разрезал тишину улицы, птицы, сидящие на нависших паутинной сетью проводах, вспорхнули и поспешно улетели, а Элисон посмотрела на Сета, удивленно подпрыгнувшего от ее неожиданного всплеска эмоций, и впилась целыми ногтями в ладонь, пока на ее глазах выступили слезы. — Чего. Ты. Хочешь? Деньги тебе не нужны, но ты привез меня к какому-то отвратительному оранжевому дому и, вместо того, чтобы убить или изнасиловать, возвращаешь сумочку! Что это должно значить, а?! Проверяешь меня? Ты — психопат? У моего отца связи, на тебя он выйдет мгновенно! Последнее Элисон произнесла с нотой отчаяния, больше для себя, чем для Сета, в слабой попытке убедить себя, что ее найдут, ей помогут, она еще хоть раз будет в безопасности, прежде чем отойдет на тот свет. Получилось скверно, и Элисон всхлипнула, отворачиваясь в сторону, пускай нападет со спины, если так хочет, ей уже все равно. Одна нога задела другую, и она вновь упала на землю, больно стукнувшись коленями, ободрав голени, джинсовые шорты не скрывают прохладу асфальта. Она зажмурилась и воззвала к образу чего-то теплого и прекрасного, но собственная спальня в особняке явилась к ней холодной, куклы, смотрящие с полок — жуткими, а другого места, хотя бы отдаленно похожего на дом, у нее не было. Вот так, ей даже нечего вспомнить перед смертью, не за что зацепиться — сверкающее серебро в столовой, поблескивающие на шее матери изумруды и на руке отца часы, розовый корпус любимого автомобиля — все такое… неестественное, холодное, фальшивое, пробирающее до мурашек, до ужаса, до уродливого плача, вместо изящно утертой слезы. — Эй, — Элисон дернулась в сторону, когда на плечо опустилась тяжелая мужская ладонь, и тихо вскрикнула, обернувшись — вот он и пришел за ней. Сет присел на корточки, упираясь одним коленом в землю и глядя на нее растерянными глазами. — Эй. Я не… я не убийца, ладно? И не насильник. И… и не… не психопат, короче. Последнее утверждение как будто бы далось ему сложнее, чем предыдущие два, однако Элисон не поверила ни одному из трех. Стал бы убийца, насильник или психопат признаваться в том, что он убийца, насильник или психопат? Навряд ли. Она подтвердила свою точку зрения особенно громким шмыганием носа, и Сет, коротко выругавшись, почти впихнул ей сумку, с глухим звуком приземляющуюся на ее колени. — Я тебя не держу. Хочешь, уезжай отсюда. Я просто подумал, что… — это может быть игрой света и тени, рассветного солнца на его лице, но Элисон показалось, будто щеки Сета едва заметно окрасились в розоватый оттенок, настолько призрачный, что это может быть просто размазанная кровь или отек от полученных ударов. Он ведь не просто напал на тех парней, с какой-то заторможенностью осознает Элисон, моргая влажными ресницами. Он вмешался в то, что они собирались сотворить с ней — да, жестоко и кроваво, но, получается, он своеобразно помог ей? И отдал рубашку… и сумку… Элисон неловко провела пальцами по ней, слегка надавливая; судя по форме, и телефон, и ключи, и кошелек на месте, и понимание этого пролежало мурашками по ее локтям. Сет прочистил горло и договорил. — Что тебе не помешало бы отдохнуть. Помыться. Ты же явно не местная. Тут даже в центре таких шикарных… в смысле, богатых нет. Элисон рассеянно дернула уголком губ на промелькнувший неосознанно комплимент. После всего случившегося, ей не сильно хотелось задерживаться в этом городке и на минуту — но это не вина города, напомнила она себе, плохие люди, мужчины есть везде, и то, что она нарвалась на них именно в Пальметто, просто ее дерьмовая удача. В то же время, ее конечности кажутся налитыми свинцом, тяжелыми и неудобными, тянущими ее к земле — одна мысль о том, чтобы проехать несколько часов в грязной одежде, все еще нося на себе запахов тех… тех парней, а по приезде встретиться с родителями и их реакцией, заставила желудок Элисон скручиваться в узел, тугой и тесный, и она неровно вздохнула, после чего кинула взгляд через плечо Сета. — Это — твой дом? — если он и удивился, то не показал этого. Обернувшись через плечо, Сет с некоторым отвращением рассмотрел оранжевые стены, после чего взмахнул рукой. — Почти. Моего приемного отца. Он нормальный мужик, хотя помимо него тут еще живут двое придурков. Элисон выгнула бровь и спросила до того, как ее голова успела остановить рот, тон ее голоса был хриплым, хоть и все больше похожим на привычный резкий и бодрый: — И один из них — ты? — она секундно замерла, когда поняла, что и как сказала человеку, который неоднократно помог ей за сегодняшнюю ночь, пусть и сделал это не совсем в стандартной форме. Элисон ждет, когда гнев или раздражение проступят на лицо Сета, но тот, заслышав вопрос, сначала пристально посмотрел на Элисон, будто не ожидал от нее такой дерзости, а затем, внезапно, ухмыльнулся. — Нет. Я третий придурок, который живет здесь, — он поднялся на ноги, отряхивая налипшую пыль с колен, и протянул широкую ладонь Элисон — все такую же грязную, костяшки сбиты до синяков и открытых царапин. Элисон колебалась всего две секунды, прежде чем вложила свои пальцы в его ладонь — ее рука меньше, тоньше, белее, но на внутренней стороне ладони, такой нежной и невредимой до этого времени, наслаиваются друг на друга маленькие ранки, следы безуспешных попыток уползти; Сет сжал крепко и бережно, за один рывок он подтянул Элисон к себе, после чего отпустил ее, делая шаг в сторону. Элисон поморщилась, содранные колени дали о себе знать, но сделала шаг вперед, прижимая к животу сумочку. Сет остановил ее, неловко предложив. — Э-э. Хочешь, донесу тебя? Если сильно больно. Элисон, вопреки протестующе запульсировавшей щеке, не успела прикусить улыбку. Это странно — эта незнакомая забота от таких грубых рук, беспокойство за чужого человека, сквозящая в его голосе, неуверенность, прикрытая брутальностью. Элисон покачала головой: — Лучше показывай дорогу. В тот день она впервые встретилась со многими вещами, с теми, о которых слышала раньше, но не видела своими глазами до сих пор — жестокость, жадность, насилие; с теми, которые ей никогда не суждено было увидеть из-за высоких стен дворца — простота и скромность, ветхий дом Сета, где каждая вторая ступенька была скрипучей, обои — оборваны по углам, а небритый мужчина сидел за столом, беспокойно крутя сколотую чашку с остывшим кофе, и вскочил на ноги, когда Сет и Элисон вошли в дом. Тогда она еще не знала его имени, но, может, это и не требовалось — все было ясно еще в тот момент, когда он пробормотал «Сет Брайан Гордон, если ты сейчас же не объяснишь…» и остановился на полу-слове, увидев выглядывающую из-за плеча Сета Элисон. Его взгляд был тяжелым, пристальным — но не как у тех придурков, совсем нет. В карих глазах отражался груз — ответственности, неразличимой печали, усталости и недосыпа. Тогда мужчина коротко вздохнул и с силой прижал ладонь ко лбу, едва слышно сказав: — Сет, отведи ее в душ, дай что-нибудь из своих тряпок. Только не перебудите Дэн и Ники, — спустя секунду он добавил. — А потом спускайся, поговорим. Меня, кстати, Ваймак зовут. Последнее было обращением к Элисон, и она кивнула, коротко представившись. Тогда она еще не представляла, насколько плотно переплетется ее судьба не только с Сетом, но и с Ваймаком, и с Дэн, и с Ники, и с этим домом — не знала, что выучит мерное жужжание лампы в туалете, то, как ярко заходящее солнце освещает кухню, куда посыпать яд от тараканов, чтобы избежать нашествия муравьев в конце весны, сколько мыльного средства потратить, чтобы максимально сэкономить, но начисто вымыть посуду. Ближе к вечеру она уехала, проведя практически весь день на диване в гостиной у Лисов — так Ваймак коротко обращался к своим приемным детям. Она познакомилась с Дэн, с мягким сочувствием держащей ее за ладонь во время скудного обеда, и с Ники, с влажными глазами выслушавшим короткий пересказ и крепко обнявшим ее после — без разрешения, едва не испугав Элисон и заставив Сета озлобленно прошипеть оскорбления с другого конца стола, пока Ваймак припечатывал его к месту рукой на плече. Ники извинился, отстраняясь, но Элисон сама притянула его к себе, тихо всхлипывая — не было правильных слов, чтобы объяснить, что дело было не в поле Ники или произошедшем в тот день; Элисон просто никогда не обнимали. Этот жест казался странным и чуждым — теплое сжатие твердых предплечий позади ее лопаток, нежное давление груди Ники на ее грудь, сдавленный всхлип Ники, комментирующего то, как вкусно пахнут ее волосы, и его кашель, когда она озвучила цену на шампунь, которым пользуется. Так что, конечно, она вернулась. Не скоро — спустя полгода, ровно столько, сколько потребовалось ее родителям, чтобы оправиться от известия о ее ночной вылазке. Элисон так и не рассказала им, что случилось в ту ночь — мысль об оранжевом доме казалась слишком личной, слишком тайной, чем-то, что она хотела оставить только для себя. Мысль о другом же… иногда она всплывала на кончике ее языка во время завтрака, мелькала в голове при разговоре с матерью и была глубоко похоронена при общении с отцом. Элисон не говорила об этом, и это было нормально. Когда она вернулась, дом был пуст и заперт, холодный зимний воздух прошибал насквозь ее ноги, не скрытые короткой шубой. Как после несколько насмешливо объяснил ей Сет, заставший ее продрогшей на пороге, некоторым людям нужно было работать, чтобы прокормить себя и семью, так что ей лучше не наведываться в будние дни или в утреннее и дневное время — при этом его глаза едва заметно блестели, и он обмакнул тонкую полоску картофелины в кетчуп и протянул его Элисон, извинившись за отсутствие раков на ужин. Элисон высокомерно подняла бровь и наклонилась, подхватывая ломтик зубами, ее губы едва заметно задели указательный палец Сета, оставляя розовый след. Он слизал его. Перед тем, как уехать в тот день, она написала ручкой на салфетке номер телефона, который протянула Сету, с усмешкой положившему его в карман: — Это, конечно, мило, но у меня нет телефона. Когда она вернулась в следующий раз, она купила ему телефон — Сет принял его со скрипом и то только потому, что близилось Рождество. Он пообещал отплатить ей как-нибудь если не тем же, то чем-то схожим, и Элисон почувствовала как потянуло внизу живота от его пристального взгляда и сказанных слов. Они обменивались сообщениями — сначала робко, будто не зная, что обсуждать, но вскоре все увереннее; Сет писал ей утром, в обед и вечером, глубокой ночью, скидывал фотографии рассвета и обсуждал с ней всякую чушь, заставляя сдавленно смеяться в подушку под холодным вниманием выстроившихся в ряд кукол. В феврале, когда она обманула родителей, сказав, что они с подружками спланировали двухдневную поездку в горы, чтобы отметить ее семнадцатый день рождения, Сет заранее предупредил ее, чтобы она захватила с собой какой-нибудь наряд. Это воодушевило Элисон больше, чем она хотела бы себе признаться, и дорога в Пальметто никогда ей не казалась одновременно такой длинной и короткой, как в тот раз. День субботы они провели вместе с остальными, Дэн возилась над тортом, в котором, по мнению Элисон, не было нужды; Сет, особенно взбудораженный, лез ей под руку с непрошенными советами и бессмысленными попытками помочь, пока Элисон и Ники устроились в гостиной, просматривая новые выпуски «Vogue». Несмотря на то, что день рождения был у нее, она прихватила парочку свежих журналов для Ники, надеясь, что ему понравится, — и ему понравилось — а также более качественные, более дорогие стрипы для Дэн, еще летом жалующейся на то, что ее износились до почти непригодной степени. Она не знала, что взять Ваймаку, и купила широкий красный шарф, неловко протянув его ему в тот момент, когда они остались вдвоем на кухне. Он тогда замер, будто также, как и Элисон, не совсем понимал, что должен делать, но через секунду уголки его глаз дрогнули и морщины стали выразительнее, когда он улыбнулся. — Не стоило, — пробормотал он, протягивая широкую руку, по предплечью которой бежали огненные искры, и притягивая ее в объятия — тепло окутало Элисон целиком, вместе с едва заметным запахом пота и ментолового дезодоранта, смешанным с легким табачным привкусом. — Спасибо, mija. Элисон тогда нахмурилась, услышав незнакомое слово, и прошептала что-то, заставившее Ваймака рассмеяться — она не помнила, что именно. Но она навсегда запомнила тот момент, когда после этих двух дней вернулась в родной дом и, открыв пылящийся в тумбочке ноутбук, прижала кончик покрывала к носу, приглушая всхлип. Моя дочь. Вот как он назвал ее. Позже, ближе к полуночи, Сет наклонился к ней, обдавая дыханием ее ухо, и сказал переодеться в наряд, который она привезла с собой, наверху. Элисон, трепеща от предвкушения, сделала, как он и просил, даже не ввязавшись в шутливую перепалку, и поспешно накинула черное короткое платье, блестящее и пушистое, оставляющее открытыми ее ключицы и плечи. Она одолжила черный карандаш, лежащий на полке в ванной и почти тупой, и, смочив его кончиком языка, подвела глаза, выводя вульгарные стрелки, которые никогда бы не сделала для чинных ужинов, устраиваемых богатыми семьями. Она также распушила волосы, неаккуратно расчесав их ладонями до легкого беспорядка, и с восхищением посмотрела в зеркало, узнавая себя только благодаря кривым плечам. Элисон не забудет, как Сет смотрел на нее, пока она спускалась по скрипучей лестнице, едва не всадив занозу в средний палец — так, как если бы Рейнольдсы действительно владели всем миром, как любили судачить желтые газеты, и упрятали его в своей единственной дочери. Это было опьяняющее — и его пристальный взгляд, и не совсем элегантно поданная рука, которую Элисон приняла, игриво скользнув ногтями по центру его ладони. Это был ее вечер. Их. Сет отвел ее в клуб: сияющее многообразие неонов, блеск круглых сережек, открытая загорелая кожа, ослепляющий прожектор, липкий пот, потекшая тушь и разлитые коктейли. Элисон попала в мир, о котором не могла и мечтать — громкая музыка заложила уши, стоило сделать шаг, и через минуту она растворилась в ней, задирая руки к небу и подпрыгивая в туфлях, пока крепкая грудь Сета давила на нее сзади, его ладони почти жадно сжимали ее талию, иногда слегка подбрасывая, иногда заставляя устойчивее стоять на земле. Она не выпила ни грамма алкоголя, но была пьяна — обилие тел и эмоций, то, как в толпе было совершенно не важно, у кого в кармане доллар, а у кого банковская карта отца; то, как Сет не отводил от нее взгляда, не отпускал от себя ни на шаг, его тело уверенно и раскованно следовало за самыми безбашенными и нелепыми движениями Элисон, и то, как она больше чувствовала, чем слышала его смех. — Спасибо, — прокричала она ему на ухо, закинув руки за шею Сета во время медленного танца — его большой палец выводил едва ощутимые круги на ее пояснице, и это сводило Элисон с ума в каком-то животном смысле; она прижалась ближе к Сету, упиваясь тем, как неровно и высоко поднимались их грудные клетки, как горячо чувствовался каждый, даже самый мизерный контакт. Сет усмехнулся — она почувствовала это. Он ответил: — Это еще не все, — Сет перехватил ее пальцы и переплел со своими, а затем направился куда-то в сторону, ловко обходя шатающихся полуночных танцоров и официантов, с уставшим видом разносящих напитки к столикам, стоящим у стены. Элисон последовала за ним без колебаний, легко, естественно, будто не было ничего проще — и она даже не удивилась, когда через несколько секунд обнаружила себя закрытой в последней кабинке туалета, зажатой между Сетом и подоконником. Она не помнила, кто первый потянулся к кому, но это было не важно; важно было то, как правильно чувствовались пальцы Сета в ее волосах, скручивающие их в жгут и откидывающие в сторону, пока его губы прижимались к ее. Это было довольно беспорядочно — то, как Элисон неумело старалась поспевать за Сетом, умело обводящим ее язык своим собственным, то, как он подхватил ее на руки и усадил на подоконник — Элисон навсегда запомнила тепло его ладоней на своих коленях, поверх заживших шрамов, оставшихся с той ночи, когда они познакомились, то, как Сет медленно раздвинул ее ноги, вклиниваясь между ними. Ее низ живота скрутило, когда он прижался к ней — теплый и настоящий, с явным признаком желания, прижатым к ее бедру, и она невольно разорвала поцелуй, громко дыша в ритм стуку своего сердца, слишком, слишком быстро. — Я никогда не… — она не договорила, а Сету это и не требовалось — он усмехнулся и кивнул. — Я так и думал, — он провел руками выше по ее ногам, его пальцы заползли под ее платье лишь немногим выше того места, где заканчивался задранный подол, и остановились. — Но хочешь? Элисон сдавленно выдохнула. Она не боялась, не в том смысле, в котором юные девушки могут опасаться близости с возлюбленным — ее также не пугала неизвестность, о чем мог свидетельствовать список ее запросов в интернете за последний год. Она не была невинной и не раз касалась себя раньше, иногда даже имея образ знакомых широких плеч под веками. Она не была стеснительной или робкой. И все же она помедлила. Ее взгляд скользнул куда-то мимо Сета, упираясь в исписанную неприличными надписями стенку кабинки — «шлюха» гласило одно из них, самое крупное. Ниже кто-то подписал разными почерками «сама такая» и «да, я». Пальцы Элисон задумчиво пробежались по шее Сета, теплой и слегка липкой от пота, и он наклонил голову в сторону, позволяя ей делать с собой все, что вздумается — власть была мнимой, но опьяняющей, и Элисон снова посмотрела Сету в глаза. Это, наверное, был худший момент, чтобы вспомнить о родителях — в грязной кабинке туалета, находящейся в задрипанном клубе, спрятанном в глубине маленького городка, с мужскими руками, мягко лежащими на ее бедрах. И все же Элисон вспомнила о них — о многослойных речах об одном и том же, из года в год, о достоинстве семьи, стоящем на кону любого неосмотрительного поступка, о коротком вздохе матери, взявшей в руки «National Enquirer» и с кислым видом отложившей его в сторону, о пренебрежительном комментарии отца о воспитании Нильсенов, о том, как мало отделяло саму Элисон от Мэдди — в тот момент, когда ее схватили трое, или в этот, когда Сет бережно прижимал ее к себе. Ее тело лишь формально действительно принадлежало только ей. На самом же деле, Элисон не могла поправиться, так как это испортило бы красивую картинку, и, упаси бог, не могла скинуть вес — тогда все с таким трудом усмиренные газеты снова загудят, полоская имя Рейнольдсов крупными заголовками. Она не могла выбрать, что надеть на предстоящий прием — заранее заготовленные матерью наряды лишь создавали иллюзию причастности Элисон к выбору своей судьбы. И уж, конечно, речи не шло ни о каком сексе. Несмотря на то, что они никогда не обсуждали это прямо, Элисон знала, что не имеет права на физическую или романтическую близость с кем-то, кого не подобрали или не одобрили ее родители, а они знали, что она прекрасно осведомлена об этом и слишком благорассудна, чтобы подвести их, тем более еще раз, после сокрушительного скандала, вызванного ее обмороком. Ладони Сета чувствовались как предательство. Себя, своих идеалов, своей семьи. Но была ли она собой, когда так тщательно наряжалась, закупоривая каждую черту характера пуговица за пуговицей? Были ли ее идеалы тем, что она думала на самом деле, или служили умело вплетенными нитями в ее разум, за которые дергали каждый раз, когда это было угодно и удобно? Была ли ее семьей та чопорная, вылизанная до блеска картина, какую не жалко повесить в гостиной, на виду у всех — длинный стол, шикарно заставленный многообразием блюд, поданных в изысканной посуде; трое людей, одетых с элегантностью и изяществом для одного лишь обеда, сопровождаемого тишиной и пропастью, гораздо больше физической? Может, ее семья была другой: она проживала в нелепом оранжевом доме, скрипучем и облезлом, и никто заранее не знал, что подадут на завтрак, ужин собирали из клочьев того, что осталось с обеда, радио громко дребезжало «Cherry Bomb», и Ники залез на стул, подпевая в половник «I'm the fox you've been waiting for», указывая на Элисон под беспомощный смех Дэн и причитания Ваймака, одной рукой придерживающего шатающуюся табуретку, пока на столе мизинец Сета едва заметно касался ее собственного. Выдохнув, Элисон прикрыла глаза на секунду, после чего решительно кивнула. — Да, — прошептала она, притягивая Сета ближе — и он послушно подошел. — Я хочу. Я хочу тебя. Я хочу всех вас, не просто видеть в лучшем случае раз в месяц, я хочу просыпаться и знать, что вы на расстоянии одного лестничного пролета, а не нескольких штатов — я хочу носить рваную футболку и опустошать бутылку пива за ужином, я хочу смеяться громко и безобразно, а не прикрывать рот ладонью, хочу, чтобы Ваймак снова обнял меня и назвал «mija», хочу, чтобы Дэн презрительно фыркнула и, насмехаясь надо мной, все равно объяснила, как работает стиральная машинка, хочу, чтобы пьяный Ники утыкался мне в плечо, разбавляя неясный немецкий вставками из библии, хочу, чтобы ты касался меня везде и без ограничений, чтобы полностью принадлежал мне. Я хочу стать лисом. Я хочу стать одной из вас. Она так и не сказала этого, но когда Сет наклонился, прижимаясь губами к ее губам, нежно и терпко, ей казалось, что он понял. *** Вернувшись к понедельнику домой, Элисон не была прежней — дело могло быть в едва заметной розоватой отметине, неосторожно оставленной Сетом чуть ниже ворота футболки, или в том, что закрыв глаза она могла воспроизвести с точностью до деталей тот первый медленный, осторожный толчок, его хриплый выдох у своего уха; может, разгадка крылась в помятом платье, аккуратно сложенном в коробку под ее кроватью — так и не постиранном, пахнущим пьянящей смесью пота и страсти — единственный свидетель того, как они трепетно сплелись в туалете и как грубо, почти животно — дома, когда он поднял ее на руки и прижал к стене прямо напротив двери, заставляя туфли упасть с глухим стуком на ковер, разбавляя тишину ночи этим звуком и сиплыми, сдавленными стонами. Это все были предположения, подтвержденные и непроверенные. Что Элисон знала наверняка, так это то, что она все решила — мысль билась и извивалась внутри нее последние несколько месяцев, раненой птицей неумело хлопая крыльями, в надежде подняться. И она поднялась. Элисон осознала это с какой-то пугающей точностью и окончательностью — она не собирается оставаться в этом доме, не собирается играть по правилам, неустанно повторяемым из года в год. Первое, что она сделала, после того, как закрылась дверь в ее спальню — достала календарь. Страницы мелькнули неразборчивым ворохом, и Элисон обвела валяющимся на столике карандашом для глаз дату. Ее восемнадцатый день рождения станет рубежом, линией, которая разделит всю ее жизнь на до и после — ну и пусть. Ну, а до него у нее так же найдется работенка: нужно найти способ отложить побольше денег. Некрупные суммы наличных, до пары сотен в месяц, она может снять и с родительского «плеча», карты, если что, сказать, что это на шоппинг или прочие «девчачьи» расходы. Открыть свой счет без ведома родителей, может, на чье-нибудь чужое имя — подкупить кого-нибудь или рискнуть засветить свое собственное… Элисон вздохнула. У нее будет несколько месяцев, год, чтобы разобраться с этим, как бы ей ни хотелось броситься в дело целиком. Несколько месяцев. Так мало. Год. Так много. Несколько месяцев. Она решила не ставить в известность Сета о своем плане. Отчасти потому, что не до конца была уверена в успехе, отчасти потому, что переживала за его реакцию, а также за реакцию других лисов и Ваймака в особенности — еще один человек, еще одно бремя, и если Ники, Сета и Дэн он выбрал самостоятельно, то Элисон собиралась просто навязать себя ему. Конечно, она не будет сидеть сложа руки, в первое время будет вносить свой вклад из сбережений, потом устроится на работу… если ее возьмут… а если ее узнают? Ну и пусть узнают. Она будет совершеннолетней, и никакие угрозы и предложения, кнуты и пряники не загонят ее обратно в вольер. Да. Так и будет. Время потянулось, лениво и неохотно, и первые сто пятьдесят долларов, успешно снятых с банковской карты, Элисон припрятала в ту же коробку, что и платье, предварительно завернув их в прозрачный хрустящий пакет. Ее пальцы подрагивали от напряжения, пока она делала это, а сердце билось на подходе к горлу, как если бы в любую секунду в комнату ворвался бы наряд полиции и заковал ее в наручники, грубо повалив на пол — конечно, никто так и не вошел, и Элисон, почти нервно смеясь, залезла на кровать и прижала телефон к груди, борясь с желанием написать Сету. Я сделала это, с широкой ухмылкой думала она. Теперь я на шаг ближе к тебе, прошептала она в тишину комнаты, оглаживая гладкий корпус телефона. В последние дни они переписывались реже, выкрадывая редкие моменты тут и там по причинам, неизвестным Элисон. Тот запал, который заставлял Сета писать ей днем и ночью, истончился, но она не винила его и ничего не требовала, все еще на ниточки распуская воспоминания о проведенной вместе ночи, чтобы сшить из них тонкое и невесомое, невидимое глазу одеяло, которым она укутывалась в особенно холодные ночи, когда тошнота поднималась по горлу, слезы обжигали веки, а дом лисов казался искусной иллюзией, по крупицам собранной ее разумом, чтобы успокоить воспаленное сознание. Через две недели Сет перестал не только писать, но и отвечать. Сначала Элисон приняла это за занятость, за невнимательность. Он не ответил на сообщение. Он не ответил на звонок. Ни на один из пяти сделанных, два утром, один в обед и два вечером. Элисон, конечно, разозлилась — отбросила телефон в сторону, презрительно фыркнула и легла спать, но, когда утром обнаружила всю ту же тишину по другую сторону экрана, она испугалась. Сжавшись в комок под одеялом, она обернулась на кукол, пустым осуждающим взглядом провожающих каждое ее действие — они насмехались над ней, она знала, они развлекались, пересказывая друг другу историю о том, как наследницу Рейнольдсов трахнул саутсайдец из дыры мира в туалете клуба — закрывая глаза, она почти видела заголовки, закрывая уши, слышала едкие слова. Ей хотелось кричать и закатывать истерики, требовать объяснений, но все то, что связывало ее с Пальметто, оборвалось так резко и тихо, что Элисон и сама смолкла. Ее взгляд потух, а каждый прием пищи вновь превратился в пытку — родители, конечно, не заметили. Они никогда ничего не замечали. На следующих выходных они вдвоем отправлялись на какое-то затяжное мероприятие, и Элисон, лишь наполовину притворяясь больной, сумела уговорить их оставить ее дома — под присмотром служанок, конечно же. До этого она видела, как отчаянные леди связывают вместе свою одежду и постельное белье, чтобы после выбросить получившуюся веревку из окна и не менее драматично спуститься по ней, только в фильмах. Что ж, настало время проверить надежность метода на себе. Камеры, стоящие вокруг поместья, ни за что не упустили бы этакий вид, как и служанки обязательно заметили бы ее отсутствие — Элисон, прекрасно понимая это, потеряла интерес к данному факту довольно быстро, скручивая пододеяльник в жгут. Ее мысли были далеки от непременно последующего за бунтом наказания, далеки от всего на свете, кроме гостиной с облезшими обоями и покатым столом. Она представляла, как войдет в дом, не спрашивая разрешения, с гордо поднятой головой, и холодно отвесит Сету пощечину, скажет нечто, что заставит Дэн восхищенно ахнуть, а Сета позорно покраснеть, и уйдет, испариться в выхлопных газах кабриолета. Так поступила бы прошлая Элисон. Нынешняя не стала менее гордой или высокомерной, но она более остро осознавала, что на кону не только ее первые отношения, серьезность которых никогда не подтверждалась словами, но и нечто большее. Дом. Семья. То красивое будущее, которое она себе нарисовала. Дэн, Ники, Ваймак. Наборы букв, однако сколько щемящего тепла, сдавливающего ее грудную клетку, они вызывали. Элисон вздохнула. Подергав за конец импровизированной веревки, Элисон направилась к окну. *** К тому времени, как она добралась до Пальметто, вечер плотным покровом накрыл городок, а телефон Элисон, безмолвный, лежал между ней и пассажирским сидением кабриолета — она гадала, поставит ли прислуга ее родителей сразу в известность о том, что вытворила их строптивая дочь, или, остерегаясь выговора, решатся на это не сразу; судя по всему, второе было ближе к правде, иначе ее телефон уже разорвало бы от звонков матери. Не отца. Элисон припарковалась напротив знакомого оранжевого дома, в окнах которого, как ни странно, не горел свет, и поджала губы, постукивая пальцами по рулю. Она дала себе сначала несколько секунд, а затем две минуты, прежде чем распахнула дверцу и ступила на побитый асфальт, тихо захлопывая за собой дверцу. Гнев разбегался маленькими жучками, и чем отчаяннее она пыталась собрать их в кучу, тем отчаяннее они брыкались, смыкая клешни на ее ладонях; страх же, вязкий и липкий, противный и густой, наполнял все ее тело, как бы Элисон ни пыталась стряхнуть его. Поднявшись по деревянным ступенькам и остановившись напротив двери, Элисон глубоко вдохнула — что, если никого нет дома? Что, если она напрасно приехала? Что, если они переехали, исчезли, никогда не существовали? Ей нужно была знать. Никто не вышел, когда она трижды позвонила в звонок, и живот Элисон скрутило от неприятного ощущения, едкого и пробирающего до тошноты. Тогда она вскинула ладонь и, сжав ее в кулак, постучала, сначала робко, но под конец более решительно. Глухой звук отразился эхом по пустой улице, и прежде, чем Элисон успела бы дернуть дверь или развернуться, по ту сторону раздались торопливые шаги. Она подобралась, приготовилась, но, увидев Дэн, с немного кривоватым, однако знакомым сценическим макияжем, все же почувствовала, как отчего-то влажнеют ресницы. — Ох, Элисон, — Дэн посмотрела на нее сложным взглядом, в котором Элисон успела рассмотреть сожаление, такое явное и яркое, печаль, легкую искру недовольства в изгибе губ — а в следующую секунду шоколадные руки Дэн, сильные и крепкие, сомкнулись позади ее спины, притягивая Элисон в жесткие объятия. Внутри что-то защемило и задребезжало, разбилось и вонзилось острыми осколками в кожу, и Элисон, не раздумывая, обняла ее в ответ, вдыхая знакомый запах, смесь дешевого мыла и выпечки, разбавленная туалетной водой. — Проходи, проходи. Только аккуратно, света нет, отключили за неуплату. Дэн неловко, как будто каплю даже стыдливо, рассмеялась, отступая в сторону, и Элисон прищурилась, заходя в дом следом за ней. От сказанного ее замутило еще больше — что-то не так, что-то было не так и ее здесь не было; пока она сидела, сетуя на свою жизнь в особняке, они неизвестно как долго обходились без света и бог чего знает еще. Ей стало плохо. — Все в порядке, — пробормотала Элисон, едва видя собственные ноги. Казалось преступлением повышать голос в темноте и тишине обычно такого живого дома; Дэн, словно разделяя ее чувства, тоже ступала бесшумно. В гостиной было пусто, но со стороны кухни по стенам разносился блеклый и дрожащий отсвет желтоватого цвета — они использовали свечи или, если судить по тому, насколько незначительно было светлее, всего одну свечу. С каждый новой секундой Элисон хотелось развернуться и убежать все больше, спрятаться, и в то же время поддержать лисов хоть чем-то, помочь — она едва не достала из сумки наличные, всего несколько десятков долларов, но остановила себя. Дэн, Ники или… или Сет могли запротивиться, не взять, но Ваймак, если не был дураком, не отказался бы. Перед входом в кухню она помедлила, после чего, собрав волю в кулак, решительно сделала шаг вперед. Она не знала, чем наполнилось ее сердце больше — облегчением или разочарованием, когда на одном из стульев, склонившимся над какой-то бумагой, обнаружился Ваймак, а не Сет. — Тренер, — Элисон обратилась к нему так, как чаще всего между собой называли его лисы, и Ваймак прижал руку к глазам вместо того, чтобы посмотреть на нее. Элисон это не понравилось. Ее рот наполнили вопросы, тянущие свои длинные руки из глубины ее горла, заставляющие ее сжимать челюсть, чтобы не выплеснуть их на ковер перед собой. Ваймак, словно понимая это, махнул свободной рукой. — Дэн, тебе еще не пора уходить? — судя по выражению лица Дэн и тому, как ее взгляд мелькнул в сторону часов, отбивающих ритм, она никуда не спешила, но, уловив намек, прочистила горло и кивнула, удаляясь в сторону гостиной. Когда ее шаги растворились в тишине, Ваймак вздохнул и похлопал по стулу около себя — Элисон, внимательно вглядываясь в пол, обошла столешницу и из упрямости села через сиденье от Ваймака, сложив руки на столе; он же, наконец отняв ладонь от глаз, внимательно посмотрел на нее, будто оценивая. Это Элисон тоже не понравилось. — Где Ники? — спросила она, опережая любые слова Ваймака. Он помолчал прежде чем ответить знакомым хрипловатым тоном, от которого Элисон, вопреки всем ее попыткам оставаться собранной и разозленной, слегка расслабилась, будто укутанная в дырявый, но горячо любимый плед. — Взял вторую смену в баре. Он вернется утром, потом ближе к двенадцати уйдет в кафе, — Элисон стиснула пальцы сильнее. Несколько смен подряд в разных местах с минимальным перерывом на сон, отключенный свет, сожаление в глазах Дэн, то, как осунулось лицо Ваймака за те несколько недель, что она не видела его — все это рисовало неутешительную картину, и сердце Элисон глухо билось в груди, когда она, не в силах больше оттягивать неизбежное, спросила: — А Сет? — вопрос вырвался быстро, поспешно, больше похожий на дуновение ветра, мгновенное и оставляющее после себя только шлейф. Ваймак не выглядел удивленным ни ее тоном, ни уж тем более сутью вопроса — в его глубоких карих глазах крылось понимание, такое всепоглощающее, что Элисон снова опустила взгляд в стол. — Он дома. Наверху, — Элисон замерла, обрабатывая услышанное, а после вскочила так резво, что стул, на котором она сидела, закачался и упал, повалившись набок; звук, приглушенный ковром, все еще был достаточно громким, чтобы заставить их обоих поморщиться. — Подожди. Теплая и жесткая от мозолей ладонь легла на ее запястье, сжимая твердо, но не сильно. Элисон, не ожидавшая этого, остановилась и посмотрела сверху вниз на Ваймака, на что он честно встретился с ней глазами в ответ. — Прежде чем ты поднимешься к нему, мне нужно рассказать тебе кое-что. Это важно, — Ваймак мягко, но не очень умело, будто не был привычен к подобному, провел большим пальцем по косточке на ее запястье. Этот простой, но такой неловкий и по-своему странный жест, почему-то заставил Элисон выдохнуть, ее плечи, поднятые высокой защитной стеной, едва заметно опали. — Я предупреждал Сета, чтобы он сам сказал тебе, но он все отмахивался, и я позволил ему, так как не думал, что его увлеченность тобой далеко зайдет. Ваймак покачал головой, будто порицая прошлую версию себя, и пробормотал. — Дети. Я ошибался, — он сжал руку Элисон сильнее, и она почувствовала до того, как услышала, что сказанное все изменит. — У Сета есть расстройство личности. Биполярное. Когда он принимает таблетки, то может вести себя как любой другой человек, но без них. Его настроение неуправляемо — от скачков энергии до полной потери сил. Мы сейчас на второй стадии. Элисон лишь отдаленной частью своего сознания отметила то, как по-семейному прозвучало это «мы». Расстройство личности. Биполярное. Сет. Слова цветным хороводом пробежались перед ее глазами, словно не слишком изысканный калейдоскоп, прежде чем до нее дошел их смысл. После того, как ее выписали из больницы, поверхностная увлеченность психологией подняла голову — в свободное время Элисон прочитывала разные журналы, сама не зная, зачем, но не желая останавливаться. Она, конечно, также читала и об этом — и никогда не предполагала встретить человека, действительно страдающего от этой болезни. Не просто встретить — заинтересоваться, впустить его в свою жизнь и проникнуть в его, переплестись самыми интимными частями. Постоянные сообщения. Энтузиазм. Секс. Тишина. Молчание. Это все, чем они были? Последствием маниакального эпизода и потерей депрессивного? Элисон сглотнула, прикрывая глаза — под веками прятался Сет, грубоватый, но добрый в своей манере — снимающий рубашку, чтобы отдать ее Элисон, предлагающий ее понести. Частью какого периода он был тогда? Или, если в тот момент он соблюдал предписания врачей, то был один из немногих шансов увидеть настоящего его? Элисон покачала головой и вырвала руку из ладони Ваймак — он, не став настаивать, отпустил. — Мне нужно его увидеть, — ее голос был неровным, неестественно низким и дрожащим по краям, но Ваймак лишь кивнул и дернул уголками губ в неправдоподобной, пусть и ободряющей улыбке. По лестнице Элисон поднималась как в тумане, лишь наполовину осознавая свое тело и предметы вокруг, стены, дверь, единственную закрытую. До второго этажа, конечно, не добегал блеск свечи с кухни, и Элисон, стоя в темной коридоре, больше всего хотела расплакаться, как в детстве, и выкрикнуть. Выкрикнуть, что это не честно, что это не справедливо — отнимать у нее того, кого она толком и не имела, но успела присвоить себе. Не честно было вот так ломать ее фантазии, ее мечты. Просто не-че-стно. Она распахнула дверь, и ее встретил порыв затхлого воздуха, спертого и душного. В комнате было негусто: лишь односпальная кровать, шкаф, да вещи, хаотично разбросанные по разным углам. Игнорируя комок в горле и на кровати, Элисон аккуратно дошла до окна и приоткрыла створку, впуская прохладный ветерок. Комок на кровати не шелохнулся. Тогда Элисон, ногтями вцепившись в собственные ладони, присела на край, пружины скрипнули под ней. — Ты переспал со мной только потому, что был в мании, да? — пробормотала она едва слышно, почти не рассчитывая на ответ. Но еще до того, как Элисон замолкла, гора под одеялом сдвинулась, и Сет, с грязными короткими волосами и полосами от подушки, пересекающими его лицо, выглянул с широко раскрытыми глазами. — Э… — его пересохшие губы двинулись и он, едва волоча языком, все же вытолкнул хрипло. — Элисон. Она опустила взгляд вниз — около кровати стоял почти полный стакан воды и полная тарелка чего-то, что у Элисон разглядеть не удалось. Наклонившись и подобрав стакан, она протянула Сету стакан, но его пальцы, слабые и слегка трясущиеся, едва не опрокинули его; тогда Элисон подсела ближе, и, поколебавшись, запустила руку под шею Сета, влажную от пота, и приподняла его голову, самостоятельно заливая ему немного жидкости в рот. После этого она вернула стакан на прежнее место и медленно принялась вынимать руку, когда Сет неожиданно перехватил ее ладонь, его пальцы цеплялись за нее так слабо, что едва не соскользнули, но Сет сумел удержать их. — Нет, — прошептал он, глядя снизу вверх на Элисон. — Твой вопрос. Нет. Элисон вздохнула. Это утверждение должно было принести ей облегчение, наверное, должно было успокоить ее, но вместо этого камень, прижатый к ее груди, сделался тяжелее, массивнее, и она отвела взгляд. Гнев растворился без остатка, пролез в оконную щель или прошмыгнул в проем приоткрытой двери, оставив только какую-то глухую усталость, смирение, и Элисон, стиснув ладонь Сета своей собственной, неспешно заговорила. — Знаешь, я никогда ни с кем такого не испытывала. Не только с тобой. Со всеми в этом доме. После той ночи я подумала, что вот оно — то, за что я буду держаться из всех сил, то, вокруг чего построю свое будущее. Ты. Ваймак. Лисы. Даже начала откладывать какие-то деньги, не много, чтобы родители не заметили, но… — она сглотнула. Глаза запекло, но она упрямо держала их открытыми, даже если рассмотреть что-либо в темной комнате было практически невозможно. — Хотела сбежать из дома после восемнадцати. Я — дурочка, да? Она слабо улыбнулась, насмехаясь над собой же, когда почувствовала, как Сет едва заметно потянул ее руку на себя. Переведя на него взгляд, Элисон замолкла, словно ожидая вердикта. — Правда? — Сет прошептал это едва разжимая губы. В его глазах, почти скрытых из-за отсутствия света, скрывалось нечто такое, что затягивало Элисон в глубину даже тогда, когда она старалась избежать этого. Элисон кивнула, и Сет, закрыв глаза, откинулся назад — он казался почти спящим, но его плечи и пальцы в хватке Элисон были болезненно напряжены. Когда он заговорил в следующий раз, то его голос звучал незначительно громче, а каждые два слова сопровождались перерывом в несколько секунд. — Я ждал, когда тебе надоест все это. Этот благотворительный проект. Наверное, было бы проще заставить тебя уйти, если бы я сразу признался, что со мной не все в порядке. Но я не хотел. Не хотел, чтобы ты уходила. Элисон увидела, как безмолвно одна слеза стекла по его виску и впиталась в промятую подушку. — Это было эгоистично. Тогда я решил, что ты остаешься рядом потому, что не видела настоящую версию меня. Только то, во что меня превращают таблетки. — И ты бросил их, — ее собственный голос опустился ниже, соответствуя тону Сета. Он повторил: — И я бросил их. Думал, тогда ты не придешь. Но ты пришла, — Сет открыл глаза, и в них блеснули слезы — Элисон могла бы почувствовать на кончике языка их привкус. — Конечно, я пришла, — повинуясь порыву, она наклонилась, прижимаясь лбом ко лбу Сета, и выдохнула, ощущая тепло его кожи, навязчивый запах пота и. И дома. — Ты не отвечал. Я чуть с ума не сошла. Была готова убить тебя. Но ты, как я вижу, и сам неплохо справляешься с этим. Сет усмехнулся, слабо, но искренне, и Элисон повторила его улыбку, коротко наклонившись, чтобы прижаться своими губами к его губам — простое касание, потребность, нужда, сожаление, понимание, все сразу. — Я не заслуживаю тебя, — пробормотал Сет, его шепот впечатался в губы Элисон, и она кивнула — да, так и было. Было между обычным парнем и дочерью миллиардера. Но не между просто Сетом и просто Элисон, двумя людьми достаточно разными, чтобы хотеть друг друга в одинаковой степени. Это обещало быть катастрофой, которая, в конце концов, наверняка погубила бы их обоих — тогда Элисон не осознавала, насколько точно дала определение, которое так и не озвучила, насколько точно озвучила предсказание, которому никто из них обоих так и не поверил, уподобившись дочери Приама и Гекубы. А пока Элисон лишь тихо выдохнула, выцеловывая каждое слово: — Если бы мы получали то, что заслуживаем, — ее губы задели его подбородок. — Мы бы не были лисами.