fucking foxes.

В обеденном зале царит тишина — гулкая и прожорливая, она съедает по крошкам стук одинаковых лощеных туфель о мрамор, тихий перезвон выставляемых блюд на дочиста обмытых тарелках, но оставляет нетронутым шелест голосов — просто потому что не может его нащупать. Служанки двигаются в ровном ритме, не слишком быстро и не слишком медленно, но все равно надоедают ей — вскинув руку, она отмахивается от них, чем зарабатывает короткий взгляд мужа, равнодушие, разбавленное легким недовольством, знакомое сочетание, порой встающее у нее поперек горла и ниже — груди, где время от времени трепыхается сердце, жалко и тщетно взывая к чему-то настоящему и искреннему. Она всегда была чувствительна к звукам — тонким и неясным, шаловливым и пугливо прячущимся в длинных коридорах. Вот и в этот раз, нанизав салат из рукколы на заточенное серебро вилки, она улавливает шевеление губ, едва заметное движение воздуха, когда одна служанка, проходя мимо, спрашивает другую: — Ты думаешь, миссис Рейнольдс знает, что было в предыдущей главе? — в ответ та фыркает приглушенно, но выразительно и почти презрительно, ее глаза сверкают жалостью, когда она также беззвучно говорит: — Конечно, нет. И никогда не узнает, — она стискивает вилку сильнее, пусть и всего на секунду, быстротечно растворяющуюся все в той же тишине. В предыдущей главе: от детства Элисон до ее взросления и встречи с Сетом и другими лисами: ее ненависть к собственным родителям, больше озабоченным имиджем семьи, чем проблемами своей дочери, страдающей от расстройства пищевого поведения и желающей сбежать из золотой клетки отчего дома; неудачная попытка изнасилования, прерванная Сетом, и осознание Элисон своих чувств к нему, а также цене, которую придется заплатить за них. *** — Митч сказал, что он может не возвращаться. Дословно, «нахуй мне не сдались ленивцы и прохиндяи». Еще и мне пригрозил урезанием зарплаты, — отпив из кружки, Мэтт коротко добавляет. — Уебок. Ваймак, подняв ладонь и с нажимом проведя ею по собственному лицу, будто намереваясь стереть накопившиеся за годы морщины, никак не комментирует это и не встает на защиту Митча, зато Дэн бормочет себе под нос пару проклятий, тающих на ее языке, когда Мэтт нежно оглаживает виднеющееся из-под стола шоколадного цвета колено. Нил отмечает это краем глаза, безрадостно бултыхая в бокале заварку из-под чая, давно остывшего и горького от того, каким крепким он вышел. Завтрак сегодня получается на редкость скудным, однако Нил, всю неделю наблюдающий за тем, как этот снежный ком разрастается и грозит удавить всех вокруг, принимает этот факт гораздо спокойнее, чем остальные, пережевывая бутерброд с зачерствевшим хлебом и тонким слоем ветчины поверх. Аарон разве что не дышит пламенем с другого конца стола, гневно сверля потертую скатерть глазами, и Нил чувствует себя неуютно, сидя напротив него — настолько, что мнимая радость от того, что он украл место Эндрю, почти растворяется вместе с песчинками сахара, которые Эндрю неэкономно забрасывает в свой кофе, едва ли глядя. Его никто не останавливает, может, не решаются, может, решили, что наличие или отсутствие сахара сейчас является не первостепенной проблемой. Кевин рядом с ним — хмурая тень, глаза его прикрыты из-за того, что может быть ранним подъемом или крайней степенью раздражения от обмусоливания одной и той же темы без видимого способа избавиться от этого или однозначного вывода по ней; Ники, зависший позади всех у холодильника, в основном не вмешивается, выглядя хрупко и робко, как статуэтка, ваза, поставленная под неудачным углом, наполовину зависшая в воздухе, ждущая, когда кто-то либо поправит ее, закрепляя положение, либо столкнет — Нил награждает его поверхностным взглядом, прежде чем фальшиво смело отвернуться в сторону и больше не смотреть — ни на него, ни на Эндрю, сидящего сбоку от Нила и внимательно съедающего всю левую часть его лица, будто пытаясь силой мысли заставить его повернуться. Нил не поворачивается — привкус у этого до того слабый, что не перебивает горечь от чая во рту. Семь дней сумели сменить не только бурю на привычное солнце, но и июль на август, оставив неизменным лишь меланхоличное настроение, просачивающееся сквозь стены дома и капающее на головы каждого невидимым ливнем. Нил разделяет общие чувства, невольно синхронизирует их со своими, тоска и угнетенность добираются и до него, задевая острыми ногтями, оставляя невидимые раны — все это следствия избалованности, лениво думает Нил. Он остановился, освоился, почти привык, позволил себе чувствовать радость и печаль, поддался чувствам — стал слабым, никчемным. Прикрыв глаза ресницами, Нил воссоздает по памяти образ матери, но изображение кажется пугающе нечетким, словно кто-то взмахнул влажными ладонями над рисунком или провел пальцами по не до конца застывшим краскам на холсте — силуэт все еще здесь, однако чего-то не хватает, и Нил зажмуривается, пытаясь отыскать потерявшиеся куски, когда кто-то пинает его под столом. — Не засыпай, — на щеке Эндрю кривая ямочка, и Нил прикидывает, разозлится ли он, если Нил тыкнет в нее пальцем, и, к своему сожалению, приходит к выводу, что нет — сегодня Эндрю заглушился двумя таблетками, вместо привычной одной, и Нил хвалит себя за осмотрительность, позволившую ему отметить, что Эндрю делает это только в особенно мерзопакостных случаях, и ругает за то, что ему не все равно. Он сомневается, что смена темпа приема лекарств была согласована хоть с кем-то, кроме самого Миньярда, бурлящего энергией сейчас настолько, что Ваймаку силком пришлось оттащить его стул подальше от стола, чтобы не раскачивать его и кривые ряды бокалов, а также полупустую тарелку и крошки, катающиеся по скатерти словно перекати-поле, когда кто-то особенно шумно выдыхает или облокачивается на недовольный приложенным к нему весом стол. После того разговора с Ники, что одновременно ознаменовал перемирие между ними и совпал с открытием правды о состоянии Сета, Нил взял за привычку проводить все больше времени в магазине: без Фрэдди, чье имя мысленно и вслух он теперь наловчился произносить без заминок, прежние странные приветливость и уют магазина, а также улицы перед ним, освещенной редкими фонарями, вновь сумели побороть Нила — на контрасте с хмурым домом он увеличил свой рабочий день, оставаясь внутри островка спокойствия до глубокой ночи, пока за ним не зайдут Эндрю и Кевин, первый — утомленный рабочим днем и истончающимся сроком действия препарата, второй — нетерпеливый, гудящий желанием выплеснуть все чувства на корте, вбивая мяч в пыльное покрытие, протираемое лишь топотом их ног. Тогда не оставалось времени и желания на разговоры и даже на бессмысленные склоки, и это было тем, чего добивался Нил — он не совсем избегал лисов, но чувствовал некую нужду отгородиться, поставить точку там, где заканчивались они и начинался он. Возможно, это было трусостью — спрятаться в панцирь при первых неприятностях, закрыться, забиться под кровать и ждать, пока Мэри зайдет в комнату, холодным тоном, предназначенным скрыть дрожь в голосе, объявляя, что на сегодня его отец завершил свои «дела». Здесь не было Мэри. И никто не мог подойти и сказать, когда это закончится — эта всеобъемлющее горе, чувство обреченности, то, как жаркое лето покрылось ледяной коркой, становившейся все плотнее день ото дня. Здесь не было Мэри. Но были другие девушки, и Нил, закрывая глаза, легко, без усилий мог вообразить их лица, ее лицо — лицо Элисон, смесь предательства и боли, когда она вышла в тот вечер из комнаты Сета, пробиваясь мимо остальных лисов, покачиваясь уже не от алкоголя, а от чего-то сильнее, от чего-то, что не вывести двумя пальцами, засунутыми в глотку, или крепким долгим сном; она оттолкнула Нила в сторону, и он позволил ей, чувствуя, как сжимается горло от невысказанных слов, немого сочувствия, порыва сделать что-то, а также спрятаться, спрятаться под кровать и ждать, пока не станет безопасно. Каждые сутки, минувшие с того вечера, словно умелые скульпторы, презирающие свое творение, стирали по черте с лица Элисон — первыми ушли злость и ненависть, за ними, почти под руку, растворились боль и горе, так и не явившись, осталась на дне кувшина надежда, и к седьмому дню высокий лоб, голубые глаза, мягкие скулы и вздернутый нос остались пустыми, закрепленными на местах, но не связанными между собой даже толикой искры, эмоции — действительно пугающее зрелище. Теперь почти все время Элисон проводила дома, мелькая между кухней и комнатой Сета, все сжимая в одной руке тарелку жидкого супа, приготовленного из порошка в пакетике, а в другой — таблетки, которые раз за разом Сет отклонял, чем вызывал немое раздражение у большинства сожителей. — Придется залезть в запасы, — глухо бормочет Ваймак, утыкаясь в собственную ладонь с неподдельной усталостью. — Или брать дополнительные смены. Аарон выразительно фыркает, нервно постукивая пальцем по сгибу локтя, и зарабатывает этим звуком приподнятую бровь Дэн, словно подначивающую его высказаться, раз уж он не может сдержать звуки при себе, и Нил морщится, уже видя, куда это ведет — сложившаяся атмосфера давила на плечи каждого, накаляя и без того жгучие до ожогов взаимоотношения, и было только вопросом времени, когда кто-то не выдержит, взорвется. Нил просто надеялся, что в этот момент его не будет рядом, но прогадал. Аарон выпрямляется на стуле, а затем кладет руки на стол, уткнув указательный палец в потрепанную ткань — его взгляд осматривает всех по очереди, и возвращается только к Ваймаку и Дэн дважды. — Идите нахуй, — Дэн изумленно приоткрывает рот, а Мэтт хмурится, но Аарон не дает им возможности встрять, коротко взмахнув ладонью. Его тон голоса будоражащий, не привычно недовольный или равнодушный, а поддетый нотами гнева и жара, искренности. — Нет, я серьезно — идите нахуй. Я предупреждал, что все этим закончится, предлагал поставить ему ультиматумы и разобраться как следует, а не нянчиться с почти, блять, тридцатилетним мужиком. Я не собираюсь пахать как ебаная лошадь просто потому, что этот кусок дерьма не может пить таблетки по предписанию, а его девушка трясется о нем как о дееспособном малыше, когда могла бы, блять, работать. И уж точно я не собираюсь лезть в заначку, чтобы эти двое транжирили за мой счет, обливаясь слезами, слюнями и, сука, другими телесными жидкостями. В порыве Аарон поднимается с места, и ножки его стула глухо скребутся по ковру — Эндрю, словно внезапно заинтересованный, поднимает удивленный взгляд на брата, и даже Кевин кажется впечатленным этой речью. — Сегодня — второе августа, — Аарон, не глядя, указывает на холодильник, где криво висит закрепленный магнитами бумажный календарь, прямо над расписанием с мытьем посуды и уборкой по дому, откуда кто-то — вероятно, Ваймак — вычеркнул имена Сета и Элисон. — В течение недели придут ответы от университетов. На следующей я буду, блять, счастливо паковать вещи, а еще через одну никогда не увижу ваших ебучих лиц — и все деньги из своей заначки, из заначки, которую я собирал, блять, подрабатывая после школы, выходя в две, три смены по выходным, я потрачу на оплату общежития, продуктов и роскошного постельного белья, потому что сил нет моих больше спать в этой дырявой хуйне, которую пропустили через себя, кажется, все в этом ебаном доме. Грудь Аарона быстро вздымается и опускается, когда он заканчивает говорить, а лицо наливается краской и потом — глаза судорожно бегают от одного человека к другому, чтобы проверить, все ли услышали сказанное, или узреть реакцию на свои слова — Нил не знает, но его интуиция подсказывает, что произнесенное не взялось из ниоткуда, оно копилось, разрасталось, пожирало Аарона изнутри некоторое время. Может, только месяцы, под конец школы, когда учителя навязчиво подбадривали речами об открытых дорогах и выборе, а может и годы, годы, проведенные в нищете с точной уверенностью, что для своих детей он не хочет того же, что и для самого себя это уже не вытерпеть. Нил не разделяет его чувства, рожденный в роскоши, оплаченной кровью незнакомых и самых дорогих ему людей, но замечает, как Саутсайд желчью подступает к горлу Аарона, как он хочет вырваться выше, нужнее, достойнее, протянуть руки и схватить то, что ему не положено, а потом еще чуть-чуть — кажется, впервые он рассматривает этого Миньярда, а не другого, так пристально, и не просто рассматривает, но и видит — не полностью, не насквозь, однако полупрозрачными частями: вот Аарон хранит книги под кроватью, сидит с тетрадью за обеденным столом и прячет ноутбук под ворохом булавок. Он так просто не сдастся. И уж точно не продаст и не обменяет свои мечты за благополучие кого бы то ни было. Сделав короткий глубокий вдох, Аарон, помолчав пару секунд, уходит, стиснув кулаки. Эхо его слов двоится и множится, раздается в головах каждого — даже Эндрю отреченно смотрит в сторону, будто задумавшись о чем-то, улыбка хлипко висит на его губах, в любую секунду ее сдует ветром, и Нил прикусывает щеку изнутри, размышляя, каково это — когда родной человек фактически говорит, что видеть и знать тебя не хочет — но в следующий миг Эндрю моргает, и улыбка более полноправно ложится на его угловатые черты лица, а Нил получает ответ: знакомо. Нил поднимает глаза на остальных, сначала на Кевина, почти с облегчением отметив, что тот больше удивлен горячностью слов Аарона, чем их содержимым, как и сам Нил, в то время как Дэн выглядит искренне задетой, хмурой и понурой рядом с Мэттом, таким непривычно молчаливым и неулыбчивым. Сложнее всего взглянуть на Ники и Ваймака, даже не обладая излишней эмпатией, Нил более, чем уверен, что точнее всех стрелы ударили по ним — и так и есть. Взгляд Ники тухлый, не как просроченная рыба, но как залитая дождем свеча, чей воск смешивается с пресными каплями и больше не может застыть, вернуться в прежнее состояние, и так остается непонятной примесью одного и другого, неопределенностью, потерявшей свои свойства навсегда. Нижняя губа Ники дрожит, и он впивается в нее передними зубами, призывая успокоиться, его пальцы так крепко держатся за столешницу, что это должно, просто обязано причинять боль. Ваймак же, с другой стороны, просто разбит — без всяких поэтических сравнений, без сложных эвфемизмов, боевой дух, вечно поддерживающий его на грани между «все кончено» и «все, конечно, наладится» покидает его тело, бестелесным дымом стелется по полу, орошает едким запахом ковер. Чувство вины проступает так ясно сквозь морщины на лбу, что Нил невольно чувствует, как скребет нечто в груди — а когда тот вскидывает руку и прижимает ее к глазам с силой, которой не хватает, чтобы остановить слезы, Нил отворачивается, опускает взгляд в собственную кружку, смотрит на округлое отражение самого себя — и опять хочет спрятаться, исчезнуть, но остается на месте, переживает момент вместе с остальными, будучи и в половину не затронутым так сильно, как они. Минуты тянутся в тишине неуютной и потенциально долговечной, никто не нарушает ее сначала две минуты, потом еще одну, тридцать четыре, тридцать пять, секунды не успевают добежать до сорока, когда Ваймак едва слышно вздыхает и убирает ладонь. Почти как по мановению волшебной палочки все взгляды сразу обращаются к нему — будто потерянные дети, ожидающие, что направление движения укажет их вожак, но тот и сам тщетно всматривается в лес только для того, чтобы заблудиться в тумане. — Так, — встряхнув головой, Ваймак приподнимает подбородок, старательно смотрит вперед, а не вниз — щеки его сухие, но белки глаз сменились болезненным розоватым оттенком, а влажные ресницы липнут друг к другу, образуя неровные клочки. — Не раскисать. К черту Митча. Нил отмечает, как он не добавляет «к черту Аарона», хотя мог бы, и в этих опущенных словах больше правды, чем в произнесенных — как бы Аарон ни оскорбил лисов и Ваймака лично, как бы глубоко ни задел, ушло чуть меньше пяти минут на то, чтобы Ваймак отпустил это и, возможно, простил — утверждать точно Нил не берется, но, даже зажмурившись, он не может представить Тренера, взыскивающего с Аарона за это после и выражающего свою обиду на него. — Я залезу в свою заначку. Там, конечно, не много, и я держал эти деньги на зиму, но ничего, — Ваймак спокойно, насколько это осуществимо, пожимает плечами, будто беды в том, чтобы потратить заготовленные на суровый зимний период деньги нет и никогда не было — Нил с нажимом вдавливает палец в обод ручки кружки, отчего-то чувствуя легкий румянец, поднимающийся по груди стыд. Чувство чужое и неизвестно чем вызванное, и Нил надеется, что оно рассеется само по себе, но кожу жжет — он собирался ограбить этих людей, лишить их не просто денег, но и, как становится очевидно в этот момент, надежды. В бедности деньги никогда не являются просто купюрами или средством расплаты за квартиру, еду или жизнь — это злость, непонимание, горечь, это пепел, забивающийся в горло, заглушающий крик, это вера, желание, слабость, едва слышный шепот, который страшно повторить даже самому себе в темноте — вдруг не сбудется? Когда у тебя нет денег, дело всегда в деньгах. Нил не поднимает взгляд ни на кого из присутствующих, ему кажется, что он не имеет права на это, что любой, взглянув на него сейчас, прочтет в глубине его зрачков необъяснимую вину, пусть и не совсем раскаяние — положив ладонь на сердце, Нил не может сказать, что полностью пожалел бы, если бы все-таки ограбил лисов. Да, это вопрос их жизни, но и его тоже, и он знает, что любой человек, с детского сада слушающий, как важно быть добрым и порядочным, возненавидел бы его в эту секунду, однако в этом и фокус: здесь нет порядочных, как и добрых, несмотря на отдельные положительные качества, здесь тоже нет. Здесь есть поломанные и недоломанные, есть те, что ломают сами, и Нил не знает, к какой категории себя причислить, так что отпивает еще крепкого чая, даже когда горло сжимается от отвращения. Ники слабо подает голос. — Я постараюсь взять побольше часов работы, — Ваймак, хоть и все еще выглядит несколько виноватым, благодарно кивает. Дэн поднимает взгляд и с невеселой гримасой и натянутыми уголкам губ предлагает: — Если вместо боди выйти в нижнем белье, то эти старперы точно дадут больше, — она кладет свою ладонь поверх руки Ваймака и обнадеживающе сжимает, будто говоря, что все в порядке, все получится, и даже если Аарон наотрез отказался вкладывать свою часть, они переживут и это. Мэтту шутка или реальное предложение, чем бы оно ни было, смешным не кажется, и Нил видит, как он буквально выдавливает улыбку, пряча за ней обеспокоенность. — Или мы могли бы заставить нашу принцессу пойти работать, а, — неожиданно говорит Эндрю, и все головы поворачиваются к нему, как если бы никто не ожидал, что он на самом деле примет участие в обсуждении. Нил приподнимает бровь, и Эндрю улыбается ему, вытянувшись так, чтобы со своего отодвинутого стула достать до стола локтями: это заставляет деревко ножек тихо охнуть, а черную футболку, липнущую к рукам Эндрю, — за счет, Нил уверен, пота, ну кто еще наденет все черное, когда на улице тридцать два градуса? — приподняться, обнажая тонкий-тонкий участок бледной кожи, разрез, пятно между концом рукава и началом повязки. Нил чувствует, будто смотрит на нечто незаконное, неразрешенное и отводит взгляд. — Кевин, что думаешь? Учитывая, что твой благодетель счел тебя достаточно дееспособным, чтобы больше не снабжать средствами. Нил с немым удивлением наблюдает за тем, как на обычно суровом лице Кевина проступают сначала желваки, а затем и румянец, такой несвойственный ему, что Нил трижды моргает, пытаясь удостовериться в том, что все видит правильно. Кевин глядит на Эндрю то ли уничтожающе, то ли предупреждающе, и, повернувшись к остальным, сразу сталкивается с кучей вопросов. — И как давно ты сидишь на нашей шее? — уточняет Дэн с нотой не совсем ясной иронии, может, насмешки над тем, сколько людей одновременно запрыгнули на ее хоть и сильные, но не бесконечные в своем размере плечи. — А этот твой таинственный спонсор вообще существовал? — выдвигает свою версию Мэтт, и Дэн согласно хмыкает, подаваясь вперед, будто желая ментально надавить на Кевина и заставить его во всем сознаться. Эндрю же, источник хаоса, беспечно смотрит то на одного, то на другого, а после и на третью, тихо хихикая, явно развлекаясь. Нил невольно задается вопросом, заставила ли его двойная доза лекарства столь беспечно раскрыть, судя по раздосадованному выражению лица Кевина, секрет, или в голове Эндрю кроме постоянной химии таблеток происходили и другие процессы, подтолкнувшие его к этому. Нил не настолько глуп, чтобы спрашивать об этом, однако скрыть мимолетные взгляды в сторону Эндрю он не в силах, и когда тот наконец ловит его, то наклоняет голову в сторону, подражая кошачьим манерам, словно спрашивает, почему Нил не разделяет его веселья или отчего после почти недели молчания он решил обратить на него внимание именно сейчас? Нил поджимает губы. Первое ему не смешно, а второе настолько нелепо, что Нил ни за что не станет об этом говорить. Он возвращает свое внимание Кевину, лишь краем глаза отмечая, как от этого морщится Эндрю. — Да, — Кевин говорит твердо, пытаясь срубить все ростки сомнений на корню. Он поворачивается к Ваймаку и чуть тише, каким-то особо искренним тоном, которого не удостаивался никто не только в доме лисов, но и во всем мире, повторяет. — Да. Я никого не обманывал и не «сидел на шее». Деньги перестали приходить неделю назад. Я собирался рассказать об этом… вам. Судя по тому, куда направлен его взгляд, рассказать Кевин собирался только Ваймаку; Нил приглушенно хмыкает на это, но не указывает пальцем для остальных, решив, что не хочет познать удвоенную силу гнева Кевина на поле сегодня ночью. Если они вообще отправятся на поле, неутешительно шепчет голосок в голове Нила. Последние дни Эндрю, вместо того чтобы заниматься своими собственными физическими упражнениями, засыпал на скамейке для жимов от груди и неохотно вставал только тогда, когда Кевин бросал в него мячом из корзины, а затем заставлял Нила пойти и поднять его. Кажется, будто скоро терпение или рвение Эндрю слушаться каждого каприза Кевина иссякнет, и доказательный тому пример происходящий разговор. Кевин медленно выдыхает и добавляет: — Я думаю, это предупреждение, — кровь Нила слегка холодеет от этих будоражащих слов, от того, как Кевин говорит тише и тише, словно боится, что кто-то подслушает их здесь, в месте, которое лисы по умолчанию считают безопасным, самым безопасным. Заметив, как опускаются и вытягиваются лица людей вокруг, а в карих глазах Ваймака мелькает нешуточное беспокойство, выражающееся также в том, как резко каменеет его поза, Кевин поспешно добавляет. — Не… не в таком роде. Он хмурится. — Больше как намек на то, что у них везде есть глаза и уши, и они осведомлены, что я постепенно разрабатываю руку, — поясняет Кевин, и Ваймак с тихим выдохом откидывается обратно на стул, облегчение такое явственное, что Нил, глядящий на него исподлобья, отчего-то вспоминает письмо Кейли, найденное в документах Ваймака. Строки, сквозящие преднамеренным, но очень тонким предупреждением — предупреждением, которое изначально получила сама Кейли, и только после в письменном виде витиевато изложила его ближайшему другу из возможных. Нил медленно моргает. Кейли не называла конкретных имен и говорила до того расплывчато, что он и вовсе выкинул ее записку из головы. Однако он точно знает, кто «спонсировал» Кевина, как знает это Ваймак и, вероятно, Эндрю — конечно, Морияма. Взамен сломанной руки вручать Кевину определенную сумму денег в месяц и ждать, что он найдет способ исцелиться и вернуться — изматывающие ночные тренировки, упертость, граничащая с зависимостью. Конечно, Кевин собирается вернуться, воздать свой долг семье сполна. Но не это занимает мысли Нила. Если Ваймак так испугался возможного «предупреждения» для Кевина со стороны небезызвестной японской семьи, то насколько велики шансы, что именно смерть Кейли подтолкнула его к этому страху, что ей, может, грозили те же люди, не как Кевину, лишь шуточно покачав пальцев перед его носом, а размозжим ее мозги по шоссе — машину перевернуло минимум трижды, лобовое стекло разбилось, а Кейли под давлением законов физики вылетела в него вперед, удерживаемая ремнями, и проскребла кровавый след по асфальту, горячему от солнца. Лично этого, конечно, Нил не видел. Уважаемые газеты ни за что бы не рискнули публиковать такой материал. Чего стоило желтой прессе, беспринципной и грубой, напечатать пару бескомпромиссных подробностей? Добавить фото, пиксельное и едва различимое, но так цепко приковавшее внимание Нила, покупающего сигареты для матери в каком-то захудалом ларьке? Ничего. Ничего. Рико сломал руку Кевину, затуманенным взглядом глядя на Ваймака, вспоминает Нил. Морияма также могли сломать Кейли жизнь. Семейная жестокость, ему ли не знать об этом. Учитывая, что Натан и Морияма имели дела между друг другом, не удивительно, что они также разделили привычки. Едва заметно мотнув головой, Нил улавливает только конец фразы Кевина. — …и я не могу пойти работать, — Дэн тут же вскидывается, насмешливая улыбка изгибает край ее полных губ, когда Кевин вскидывает ладонь и добавляет. — Не потому что я такой особенный. Пресса узнает, и все слетятся сюда… — Как мухи на навоз, — елейным тоном вставляет Эндрю, и Кевин, явно не простивший ему «предательство», уничтожающе смотрит на него ровно пять секунд, прежде чем продолжить. — Да, именно так. Они не оставят меня — и вас — в покое. А еще разнесут Ма… Тренера Тетцуи в пух и прах, если увидят, как вместо обещанного восстановления я продаю картошку фри в ближайшей забегаловке, — брови на лице Кевина жмутся друг к другу пуще прежнего, когда он договаривает. — И тогда придется вмешаться семье. А вот это точно никому не понравится. Кевин замолкает, позволяя всему сказанному усвоиться, впитаться через поры каждого и медленно, но верно, добрести до мозгов. Мэтт первым недоуменно поднимает бровь. — Я не врубаю. Если начнется такая запара, то какого хуя этот твой сахарный папик решил, что все, хватит с тебя, и застегнул карманы? Кевин выразительно вздыхает, однако Нил видит ту секунду, в которую он начинает колебаться, и понимает, что Кевин и сам не в курсе — конечно, предположения у него имеются, но то, как неудачно совпало исчезновение «стипендии» Кевина и начало финансовых проблем лисов не может не настораживать, не заставить провести параллель, задаться вопросом, так ли невинно то, что Кевин считает намеком. — Игры разума? — выдвигает свою догадку Дэн, пока Кевин молчит. — Типа, накинем ему мотивации поскорее возвращаться в профессиональный спорт, а то засиделась наша облигация на протертом диване в Пальметто. Кевин хмыкает, и это может быть как согласием, так и попыткой тактично сказать, что выводы Дэн — хуйня полная. Нил не уверен, и он не получает шанса уточнить, когда Эндрю снова вмешивается в диалог, стуча пальцами по столу на манер барабанных палочек или клавиш пианино. — Раз Кевин теперь безбилетник на нашем Титанике, успешно идущем ко дну, предлагаю ему сменить всех остальных в списке на уборку и мытье посуды, — кривая улыбка Эндрю не успевает растянуться до ямочек, как Дэн, Мэтт и он сам вскидывают руки так быстро и почти синхронно, что Нил оторопело моргает. Дэн и Мэтт переглядываются между собой с довольными ухмылками, и даже Эндрю достается снисходительный взгляд, словно похвала за быстрые рефлексы. Кевин удивленно и даже несколько возмущенно приоткрывает рот, какой-то не до конца сформировавшийся звук вырывается из его горла, когда Эндрю подталкивает голень Нила под столом, и тот с невозмутимым видом следует примеру остальных под огорченный взгляд Кевина. Ваймак слегка улыбается. Кажется, впервые за утро. И говорит, сочувственно похлопав Кевина по плечу: — Единогласно. После этого конец внепланового собрания наступает весьма закономерно: Мэтт бросает взгляд на часы и подскакивает на месте, бормоча что-то о том, что Митчу лучше не давать поводов для взысканий, особенно сейчас, и Дэн, получив от него поцелуй в лоб, шепчет пожелания хорошего дня, принявшись убирать пустые кружки со стола. Эндрю неспешно допивает свою ядерную смесь сахара с сахаром, а Кевин, выразительно вздохнув, смиряется со своей новой должностью, когда Дэн призывно постукивает по раковине короткими ноготками. С немым отвращением нацепив на себя фартук, передняя часть которого изображает упругую женскую грудь, плотно обернутую красного цвета бикини, Кевин обшаривает шкафчики, пытаясь найти перчатки, а Дэн шутливо спрашивает, не поставить ли ему трон поближе к сливу, чтобы не пришлось далеко тянуться. Нил тоже встает и с аккуратной точечностью ставит свою кружку поверх остальной горы посуды, увенчав ее короной, на что Кевин сердито фыркает. Отряхнув руки, Нил собирается уйти, когда Ваймак подает голос и, поднявшись со стула, зовет его за собой в пустую гостиную. — Можно тебя на секунду? — Нил, поколебавшись, кивает и послушно идет за ним. Ваймак не садится ни на диван, ни на кресло, так что и Нил сохраняет стоячее положение, хотя чувствует себя от этого более нервным — как перед наказанием, вытянувшись по струнке и с полной грудью, забивающимся под горло комком, ожидая приговора. Ваймак сжимает губы, словно то, что он хочет сказать, никак не идет, застревает, так что в конце концов, когда слова оказываются произнесены, это больше похоже на плевок. — В общем, я подумал… Лучше я возьму магазин обратно на себя. Подрабатывать тут и там мне несподручно, да и не везде такого верзилу берут. Он заминается. В тоне сквозит сочувствие, словно Ваймак отбирает у ребенка игрушку, уродливую и грязную, извалявшуюся в песке, но такую любимую. — А ты молодой парень, юркий. Плечо зажило. Тебе бы и самому не помешало поискать что-нибудь поперспективнее. Хотя бы в плане зарплаты, — он вскидывает руку и зачесывает подернутые сединой волосы назад. — Сам понимаешь, с тем, что сейчас творится, я достойную плату тебе выдавать не смогу — и до этого она была жалкой, а сейчас-то и вовсе… Так что. Что думаешь? Нил сглатывает. Слюна кажется вязкой и липкой, паучьими лапками цепляющейся к небу, и Нил проводит языком по нему, сметая след. Уйти из магазина. Такая простая мысль, и действительно не худшая, учитывая, что в изначальном уговоре с Ваймаком речь шла лишь о сроке, необходимом для залечивании раны, той самой, от которой сейчас остался лиловый след, будущий белый рубец. Уйти из магазина. Нил не знает, что его так ошеломляет в этом, что заставляет его медлить, замереть, молча стоять. Зеленые стены всегда казались ему по-своему противными, а сброд, ошивающийся между полок — неприятным. Но деревко биты было неизменно знакомым под пальцами, на калькуляторе, который непременно нужно было наклонить на сорок пять градусов, чтобы разглядеть хоть что-то, цифра восемь стерлась от пальцев Нила, а далекое от центра расположение обеспечивало редкий шум машин. Уйти из магазина. Уйти из магазина. Уйти из магазина. — Конечно, — ответ выходит сухим и заторможенным, и Нил прочищает горло, стараясь скинуть с себя ошеломленное выражение лица. Он повторяет более уверенно, хотя чувствует себя все так же — протягивающим руки к серому мишке с оторванной лапой и косыми глазами, родному уродцу, которого уносит большая взрослая рука. — Да. Конечно. Это… да. Правильно. Нил старается выдавить из себя улыбку — подумаешь, уйти из магазина. Это даже не событие толком, так, мелочь, ерунда, так что когда кто-то острыми ногтями проводит по его груди, Нил не моргает и глазом, привычно игнорируя боль — хотя эта настырная, не такая, как обычно: не перелом, не ножевое ранение и даже не пуля. Что-то глубже, без операции не вырвать. Нил улыбается убедительнее, и щеки горят от усилий, но тихое облегчение в глазах Ваймака говорит, что он делает все правильно, показывает нужную реакцию. Его пальцы деревянные, когда Нил нащупывает в кармане ключ — прижатый сквозь полоску ткани к его бедру, он приятной комнатной температуры, почти как продолжение руки, особенно длинный и кривой палец. Нил стискивает его до боли и протягивает Ваймаку, непослушные ногти впиваются в ладонь, отказываясь отдавать. Это мое, мог бы закричать Нил, если бы был глупым непослушным ребенком, теперь мое. Он никогда не был непослушным. Глупым, да, возможно. Он никогда не был ребенком. Никогда не тянулся за игрушкой, не укладывал ее в постель по соседству с собой, не лелеял. Не стоит и сейчас начинать. Ваймак опускает взгляд на его руку и фыркает, отталкивая ее в сторону с глухим смешком. — На кой черт он мне? У меня целая связка, — он хлопает по карману, и ключи, перекликаясь, громко звенят, давая о себе знать. Ваймак кладет руку на плечо Нила, и Нил напрягается, однако не сбрасывает, даже когда большой палец Ваймака в какой-то ободряющей манере выводит круги на его футболке чуть правее ключицы. — К тому же, я рассчитываю, что ты будешь навещать старика время от времени. В моем магазине тебе всегда рады, Нил. Замолчав на секунду, Ваймак давит на его плечо сильнее, будто запечатывая свои слова не воском, но крепкой хваткой, и слегка нагибается, ловя порхающие глаза Нила своими, уверенными и твердыми, даже посреди шторма в океане. — И в доме. Помни об этом, — он отпускает Нила и обходит, возвращаясь на кухню, а Нил поспешно выдыхает, задаваясь вопросом, в какой именно момент он задержал дыхание, как долго упрямо сжимал губы и не позволял кислороду просочиться в нос. Он смотрит на ключ в своей ладони — маленький и жалкий, с царапинами, отблескивающими на солнечном свете. Нил убирает его обратно в карман, напоследок обведя зубастую фигуру. Вздохнув, он взъерошивает собственные волосы и делает несколько шагов вперед, по направлению к выходу из дома, но останавливается, понимая, что не знает, куда ему теперь идти. Искать работу. Где? Как? Попадется ли ему такой же добросовестный дурак, как Ваймак, принявший его на службу, не моргнув и глазом? Навряд ли, нет, просто ни за что. Ладно. Ладно. Все по порядку. Где в Пальметто можно найти работу? Ближе к центру разнообразие подработок больше, но в самой сердцевине лучше не искать — и неудобно добираться, и блеснуть дипломом, полученным в каком-нибудь новомодном университете, тоже не получится. Так что лучше держаться окраин, каких-нибудь кофеин и прочих забегаловок, где нужны ловкие ноги, низкая утомляемость и стрессоустойчивость, которой у Нила нет, но подделать ее не сложно. Так что да. Так он и поступит. Да. Да. — Бу, — Нил дергается в сторону и разворачивается, когда его шеи касается чужое дыхание, теплое и отдающее чем-то кофейным; Эндрю, задорно рассмеявшись из-за удавшейся шутки, запрокидывает голову и прижимает руки к животу, то ли действительно забавляясь настолько сильно, то ли пародируя привычное изображение бурного смеха. Нил не горит желанием уточнять. Он поднимает руку и потирает затылок, чувствуя зыбкие мурашки, заставляющие его плечи напрячься. — Очень смешно. Тебе пять лет? Не отвечай. Это и так очевидно, — преуменьшая и без того не великий рост Эндрю, Нил подносит ладонь к своей груди, как бы демонстрируя схожий с детским размер Миньярда, и тот фыркает, ухмыляясь. Таблетки, с нотой обреченности думает Нил, что бы он ни сказал сейчас Эндрю, это покажется ему верхом забавы, и от этого почему-то неприятно скручивает в животе — в эти дни, как никогда в другие, когда солнце выжигает лето, испепеляет его до тла, а лисы вынуждены довольствоваться скудными бутербродами и непрекращающимися обсуждениями, вынуждены ходить одними и теми же тропами десятки, сотни раз, пытаясь, не наступая на собственные следы, найти выход — в эти дни им не хватает стабильности. Чего-то крепкого и надежного, стального — Тренер не выдерживает, он прогибается, ломается, мнется, хоть и ловко маскирует это заботой о других, но не о себе. Нил опускает взгляд на плечи Эндрю. Конечно, это не только о физической силе, даже вообще не о ней. Куда больше значения имеет внутренний стержень, нечто неощутимое, однако оказывающее влияние на каждого — Нилу кажется, что у Эндрю он есть. Есть спокойствие, пусть и выверенное гневом, есть твердость. Но нет никакого желания ими делиться. — Ты скучный, — Эндрю слегка выпячивает нижнюю губу, и Нил, закатив глаза, разворачивается, направляясь к выходу из дома. — Если бы я был скучным, ты бы не возился со мной, — возражает Нил, не оборачиваясь — не самый острый укол, что он когда-либо пытался всадить в кожу Эндрю, но достаточно едкий, чтобы сойти за удовлетворимое завершение диалога. Однако когда Нил давит ладонью на дверную ручку, а плечом — на саму дверь, ответ приходит с гораздо более близкого расстояния, чем он ожидал, и Нил дергается, заметив маячащего за своей спиной Эндрю. — Так и будешь избегать меня, зайка? — Эндрю морщит нос на заячий манер, и Нил представляет, как выглядели бы на месте маленьких едва заметных веснушек такие же маленькие едва заметные лиловые синячки, и сколько бы боли доставило Миньярду любое искривление лица или передразнивание кого-либо, но в конце концов лишь проскальзывает в приоткрытый проем, с силой прихлопнув ногу Эндрю, быстро вклинившуюся поближе к косяку. Скрипнув зубами, Нил с досадой отпускает дверь и выходит на улицу, поморщившись от солнечных лучей, после чего упрямо говорит: — Не избегаю, — и, самое главное, это ведь правда. Или половина ее. Зависит от того, как повернуть это предложение, в чью сторону направить его острый конец или сделать обоюдоопасным. Избегает ли он Эндрю? Нет. Избегает ли он всех лисов и особенно Эндрю? Возможно. Не то чтобы специально. Или не совсем. Нил не знает. Ему никогда не требовалось ни перед кем объяснять свое поведение, механизмы работы собственной головы, даже самому себе, и он не собирается начинать сейчас, выложив душу и все сокровенное человеку, слегка подпрыгивающему на носках из-за неконтролируемой фальшивой энергии, циркулирующей по его телу. Нил отводит взгляд от Эндрю, и солнце наказывает его за это, вновь выжигая глазницы — тогда Нил опускает взгляд в потертые ступени, решив, что это самый безболезненный вариант. — Дзынь! Ложь. Попробуйте снова, — Эндрю хлопает в ладоши и обходит Нила, встав на ступень ниже, чем он — это не делает Эндрю чести, но делает его еще ниже, и от этого Нилу невольно хочется улыбнуться, насмешливо и с привкусом гордости за каждый разделяющий их сантиметр. Эндрю поднимает руку, и Нил удивленно моргает, когда чужой вытянутый указательный палец сталкивается с его грудью, не больно, слегка придавливая, и его пульс подскакивает в ответ на это простое действие — что, если Эндрю нащупает шрамы? Оправдание кажется слишком натянутым, попытка замаскировать под страх и осторожность шаг назад, когда Нил отодвигается — еще более тщетной. Под искрами веселья в глазах Эндрю есть опасная глубина, уже знакомая, и Нил хочет не просто тыкнуть в нее пальцем, как в ямочку на щеке, а расковырять ногтями, разорвать, разбередить, разобрать. Позволит ли ему Эндрю? Нил едва заметно качает головой, отвечая на собственный вопрос, но Эндрю, не имеющий понятия о его мыслях, слегка меняется в выражении лица, абсолютно неуловимо, — то ли напряглась щека, то ли расслабился лоб, то ли скрылся слегка выступающий клык за верхней губой — и тоже делает шаг назад. Разница еще больше теперь, и вместо удовлетворения это вызывает откровенную неловкость — Нил прочищает горло, однако Эндрю опережает его. — Я подкину тебя в центр. Можешь даже занять пассажирское, раз уж сегодня наше божество смилостивилось над простыми смертными и изволило избавить их от тяжкого и непосильного мытья посуды, — Нил слегка выдыхает, когда Эндрю меняет тему, хоть и знает, что передышка временная — никто не помешает Эндрю вернуться к разговору внутри машины, и на секунду Нил думает отказаться от поездки, но тут же отметает мысль — это совсем по-детски, к тому же, банально неудобно. Он любит пешие прогулки и длительный бег, когда каждая ниточка, привязывающая его к реальности, стремительно обрывается, стоит набрать скорости и, не оборачиваясь, бежать, бежать, бежать. В другой день, менее жаркий и тот, в который Нилу не нужно было бы выглядеть хоть сколько-то респектабельно перед потенциальными работодателями, он, возможно, все-таки выбрал бы пробежку. В этот день Нил неохотно спускается по ступеням, спрыгнув с предпоследней, и на ходу отвечает: — Это ты вынудил его. Что, настолько не нравится убираться? — Эндрю сравнивается с Нилом за считанные секунды, и Нил чувствует, как подкатывается кубарем воспоминание о том, как они также на пару шли разбираться с Фрэдди. Станет ли это чем-то привычным — плечо Эндрю в дюймах от его плеча, то, как если оступиться, они столкнутся? Нил надеется, что нет. Шаг у Эндрю короткий, но он компенсирует это энергичностью движений и тем, что пока Нил делает один, Эндрю шагает вприпрыжку все три; со стороны его походка наверняка кажется легкой и беззаботной, веселой и слегка чудной, подстать глупой улыбке, плавающей по лицу от левого уголка губы к правому, где красуется маленькая царапинка, наверняка от бритвы — самый кончик ее заходит на губу, и Нил рассеянно размышляет, бритва ли это или слишком крепкие «объятия» Рене. — Я просто за равномерное распределение ресурсов и труда, — Эндрю многозначительно поднимает указательный палец, провозглашая слоган и пнув коричневатый камешек в сторону припаркованной у обочины машины. — К тому же, Кевину это не помешает. Собьет с него спесь и, если нам повезет, корону. Нил хмыкает. Справа виднеется небольшая покошенная детская площадка, наклонные качели чертят пригорку с одной стороны, но перепачканные дети, не обращая на это внимание, упорно лезут на них, пытаясь уместиться вдвоем на непрочной конструкции. Понизив тон, Нил отвечает: — Ты не боишься оставлять его одного? — Эндрю оборачивается на Нила и довольно ухмыляется, словно ему нравится этот вопрос, после чего поигрывает бровями. — Мальчиков-подростков нужно время от времени оставлять наедине с собой. Не хочешь же ты сказать, что я должен сидеть на другом конце кровати и ждать, пока он подрочит? — развеселенный собственным примером, который Нилу кажется скорее дискомфортным, чем смешным, Эндрю прыскает смехом, после чего качает головой. — Да уж. Вот бы была картина. Ники бы, возможно, оценил. Но к нему мы еще вернемся. Кевин. Ох, Кевин. Мой упертый братец будет торчать в комнате весь день до своей смены, а Дэн — отсыпаться через комнату. А потом я, так и быть, вернусь и проверю своего любимого питомца. Возможно, даже выведу его на прогулку. Нил поджимает губы. Так вот о чем хочет поговорить Эндрю. О Ники. Не то чтобы Нил этого не ожидал — нет, более того, он был уверен, что Эндрю не терпится узнать подробности их с Ники разговора, и поэтому держался от него в стороне в той же степени, что и от остальных. Это казалось Нилу мелочным, словно наказание за проступок или завуалированное обвинение — ты бы знал, о чем мы с ним говорили, если бы не был слишком занят своей девушкой — и все же он не сделал попытки оставить Эндрю пространство для беседы. На тренировках он старался не отходить от Кевина, хоть порой это и оборачивалось парой десятков лишних ударов по его собственному шлему и эго, а вне их проводил в доме как можно меньше времени — еда, сон, сон, еда. Справедливости ради, попытки Эндрю не были до радикального отчаянными: он не будил Нила посреди ночи, стремясь выпытать каждую деталь, и не преследовал под окнами магазина, пуская слюни на обклеенное буклетами стекло. Нет, его действия были изящнее и точнее: позволить Кевину первым выйти из машины, перед этим поймав взгляд Нила в зеркале заднего вида, и выразительно посмотреть ему вслед, когда Нил выпрыгнул сразу за Кевином, зависнуть между кухней и гостиной, невпечатленно наблюдая за тем, как Нил, не обращая внимание на Эндрю, укладывается спать. Было ли это глупо? Да. Жалко? В некоторой степени. Безосновательно? Возможно. Нил моргает, прогоняя мысли, и продолжает о Кевине, уверенный, что и в этот раз Эндрю раскусит его попытку уйти от разговора. — Ты оставлял его одного раньше, — напоминает он, и когда знакомая крыша гаража виднеется за поворотом, уточняет. — В тот день, когда Ваймак привел меня. Кевин ушел на день рождения Теи. Эндрю громко фыркает, закатив глаза, и последние два метра преодолевает особенно бодро. Покопавшись в карманах, он приседает перед замком, и Нил отводит взгляд. — Сравнил. Учитывая наличие какого-то чудака в нашем доме, в тот момент ему явно было безопаснее на улице, — пробормотав еще пару нелестных проржавевшему замку, Эндрю цепляет пальцами «дверцу» и тянет ее наверх, после чего отряхивает ладони друг о друга и дополнительно вытирает их о собственные шорты. — К тому же, Рико только отослали. Навряд ли бы он вернулся так быстро, и уж тем более я сомневаюсь, что кто-то из его прихвостней кинулся бы на Его Высочество на улице или у Теи дома. Пожав плечами, будто нет ничего проще, чем прийти к такому же выводу, Эндрю скрывается внутри маленького помещения, и Нил отходит в сторону, ожидая, когда из закутка плавно выплывет машина. Он мог бы возразить словам Эндрю, опровергнуть их и заявить, что полной гарантии у него не было, но это в любом случае дело минувших дней, и Кевин, как показала практика, не пострадал от этой капли самостоятельности и одиночества, так с чего ему быть на краю пропасти теперь, когда в доме помимо него есть еще люди, телефон прижат к бедру в заднем кармане, а руки заняты скользкой губкой и вытянутой шваброй? Картина почти комичная. Нил улыбается себе под нос, представив Кевина, орудующего закругленным концом швабры как ракеткой для экси, ловко и быстро несмотря на травму, в том же фартуке, который Кевин нацепил для мытья посуды. — Бип-бип, — Эндрю опускает окно со стороны пассажира, и Нил неохотно двигается вперед, распахивая дверцу и забираясь внутрь — в салоне слегка прохладно, и затхлый запах, которым провонял гараж, постепенно забивается в обивку, но Нилу странным образом нравится этот аромат. Он регулирует кресло, придвигая его ближе, и снова думает о Кевине — о том, как он будет барахтаться, не зная, куда поставить свои позорно длинные ноги, пока руками пытается настроить сидение под свой рост. — Пристегнись. Только штрафов и не хватает нашему потрепанному бюджету. Эндрю мягко кладет руки на руль и неспешно выруливает к большой дороге, не обращая внимания на шипящие звуки, которые издает плохо ловящее сеть радио. Нил протягивает руку и проворачивает кругляшок в сторону почти на семьдесят градусов, прежде чем раздастся громогласное «…think I'm insane because I am frowning all the time, all day long I think of things but nothing seems to satisfy…»; Нил морщится от ворвавшихся в тишину утра битов и тянется убавить звук, но Эндрю, не глядя, шлепает его по ладони, интенсивно покачивая головой в такт и проговаривая слова одними губами. Вздохнув, Нил послушно отстраняется, положив локоть на подлокотник и припав щекой к собственной руке — по крайней мере, ревущая музыка лучше, чем какой бы то ни было разговор. Прикрыв глаза, он надеется провести время поездки в относительном спокойствии, но Эндрю разочаровывает его, убавив звук, едва стоит прозвучать первым строчкам новой песни. — Итак, — Эндрю широко улыбается и кидает взгляд на Нила, призванный, наверное, высмеять его попытки оттянуть разговор. Нил приподнимает бровь с немым вызовом и повторяет, переходя в нападение. — Итак? — это заставляет Эндрю рассмеяться, откинув голову назад и беспечно позабыв о дороге, из-за чего сердце Нила пропускает удар, а капот машины — столб, лишь чудом, не иначе, и Нил, привыкший ездить с более трезвой версией Эндрю, вновь вспоминает, чем чреваты поездки с таким водителем. Отсмеявшись, Эндрю более спокойным тоном предлагает: — Ники. Я сказал, что мы к нему еще вернемся, — Нил не кивает и не отрицает, безмолвно взирая на Эндрю с небольшим прищуром — резкий поворот налево, и солнце, неотступно следующее по пятам от самого дома, нагоняет их. По бокам от дороги дома постепенно становятся приличнее, маленькие садики выглядят все более ухоженными, а у гномов, стоящих у порогов, никто не откалывал голову пяткой. Зрелище приятное, но несколько нереалистичное — словно вылизанная картинка, отрывок из какого-нибудь фильма или сериала, одного из множества тех, с которыми Нил не знаком; на фоне этого общего благодушия и тщательно выверенной эстетики Нил невольно скучает по безобразному крыльцу лисов и полному отсутствию сада, вместо него — чей-то грязный отпечаток на давно некошеной траве, упавшая мимо пакета банка пива, дерево, на чьем стволе все еще просматриваются кровавые отпечатки собственных пальцев Нила. Дом, думает он, слегка волоча языком в закрытом рту, пытаясь переварить это слово, научиться ему. Дом. Дом. Нечаянно прикусив кончик языка, Нил бросает попытки и поднимает взгляд на Эндрю, вспомнив о разговоре. — Конечно, вернемся. Если только ты не собрался спать где-то в другом месте сегодня ночью, забросив Кевина окончательно, — Нил говорит нейтральным тоном, не позволяя и намеку на намек проскользнуть в своем голосе, однако Эндрю по какой-то причине все равно оборачивается на него, словно уловив что-то — его нос дергается, как у учуявшей добычу собачки, не хватает только взметнувшегося в воздух хвоста. Тишина затягивается, и Эндрю, так отчаянно рвавшийся начать диалог, неожиданно совсем не спешит его продолжить, мерно выруливая из улицы в улицу. Нил начинает подозревать, что Эндрю опять водит его окольными путями, но ничего не говорит, опустив взгляд на собственные колени. На фоне темной машины, подсвеченные солнечными лучами рыжеватые волоски более очевидны, чем когда-либо, и Нил несколько нервно пытается вырвать парочку, только расцарапав собственную кожу и заставив кровь прилить к этой части тела. — Так все дело в этом? — Эндрю подает голос спустя почти минуту, и Нил вздрагивает, дернув коленкой, прежде чем успокаивающе положить на нее ладонь, припечатывая к полу. Он поворачивает голову в сторону Эндрю, светлый профиль облит солнцем щедро, золотистые полосы украшают его лоб, переносицу и щеку, переходящую в линию челюсти. Там родинка. Небольшая. Ее обычно и не заметно, но когда Эндрю вытягивает шею, выглядывая светофор или знак дорожного движения, маленькая точка появляется на пару долгих секунд, прежде чем вновь скрыться под острым изгибом. Нил сосредотачивается на этой точке, мелькающей и исчезающей, чтобы не смотреть Эндрю в лицо. — В Рене? Нил фыркает, не давая Эндрю времени даже договорить, и слог «не» сливается с тихим звуком, превращаясь в неясное бормотание. Нил смотрит на родинку, но чувствует, как Эндрю поворачивает к нему голову и награждает взглядом, совершенно не заботясь о безопасном вождении — под таким углом пятнышко не видно, и Нил досадливо хмурится и все же, признав поражение, встречается глазами с Эндрю. Сегодня те ближе к золотистому, с редкими зелеными прожилками, и Нил более явственно ощущает липкое давление контактных линз поверх собственных радужек. — Причем тут она? — отвечает вопросом на вопрос Нил. Он не уходит от ответа. Ему нечего ответить Эндрю, с чего-то решившего, что его девушка имеет отношение к Нилу — глупость, не иначе. Кроме некоторой настороженности больше никаких чувств она у него не вызывает, и стать причиной чего бы то ни было в жизни Нила не способна — нет, его претензия к Эндрю, понимает он, формулирует в голове то, что сидело бесформенной кучей там почти целую неделю. Его претензия к Эндрю, поднявшему руку на собственного двоюродного брата и так грозно держащего его в стороне от Нила только для того, чтобы в какой-то момент забыть об этом, решив, что провести минуту лишнюю со своей подругой важнее, чем… чем что бы то ни было, решает Нил, отвернувшись к окну. Не то чтобы Эндрю давал ему обещание вечно сдерживать Ники, не то чтобы они вообще когда-либо нормально обговаривали это — но у них был странный, как думал Нил, обоюдно понятный договор, не озвученный и при этом действенный. Нил, наверное, требует от него чего-то, о чем просить не в силах — не в том положении, не с теми условиями. Еще раз фыркнув, словно закрепив свою точку зрения, Нил более твердо отвечает. — Она тут ни при чем. Краем глаза Нил замечает, как Эндрю поджимает губы, может, сдерживая прорывающуюся наружу улыбку, может, еще по какой-то причине, однако больше Эндрю не настаивает на этой теме, и когда машина медленно, но верно начинает сбавлять ход, Нил успевает прикусить облегченный вздох и резко повернуться к Эндрю, когда дверь не подается его пальцам и остается закрытой. Лениво наклонив голову набок, Эндрю с кроткой улыбкой напоминает: — Ники. Я заметил, ты больше не сторонишься его, — Нил приподнимает бровь. — Потрясающая наблюдательность, — поколебавшись, он неохотно добавляет фразу, решив, что так Эндрю вернее отстанет от него. — Мы поговорили и все уладили. Пока ты был со своей девушкой, хочет добавить более язвительная часть Нила, и он ногтем впивается в ладонь, не давая ей голоса. — И что, — Эндрю задумчиво приподнимает руку и стукает указательным пальцем по нижней губе. — Ты веришь ему? Нил хмыкает и услужливо сообщает: — Не больше, чем тебе. — То есть, вполне достаточно. — Эндрю многозначительно кивает самому себе и с явной неохотой нажимает на черную кнопку, одну из множества, и дверь под рукой Нила подается, распихиваясь навстречу теплой улице и горячему ровному асфальту, крошкой выстилающему путь к высотным зданиям, многоуровневым парковкам и неоновым вывескам. Нил опускает одну ногу на него, когда за его спиной Эндрю добавляет. — Получается, если проблема устранена, ты поедешь в клуб? Нил недоверчиво улыбается, его нога замирает, не дотянувшись до дороги совсем чуть-чуть, и он оборачивается к Эндрю, смотрящего настолько серьезными глазами, насколько он вообще способен под влиянием таблеток — иначе говоря, без капли серьезности вообще. В его зрачках играют в салочки смешинки, и Нил уточняет: — Ты серьезно? Эндрю, прикусив внутреннюю сторону щеки, важно качает головой сверху вниз, и Нил вздыхает, оставив дверцу приоткрытой, но более основательно повернувшись к Эндрю. — Что за навязчивая идея? На кой черт мне ехать в этот дурацкий клуб? Эндрю не мнется, но Нил знает, что он не собирается ничего объяснять, в тот момент, когда Эндрю с ухмылкой лениво пожимает плечами, и ровно настолько же Нил знает, что произнесенное Эндрю — полуправда, выдуманное оправдание, когда он снова говорит: — Я приглядываю за тобой. Забыл? — Нил фыркает и прикусывает внутреннюю сторону щеки, сдерживая порыв сообщить Эндрю, куда он может пойти со своим приглядыванием. Вместо этого он более цивильно и, насколько это возможно спокойно, повторяет, как и в тот вечер на поле, когда имя Фрэдди прозвучало между ними в первый раз и единственный, что имел значение. — И ты забыл, что я уже говорил тебе: мне не нужна нянька. У меня есть телефон. Так что придумай что-то подостовернее, ладно? Я и шагу не сделаю в этот ебаный клуб, — сделав вид, что задумался, Нил спустя секунду щелкает пальцами и с воодушевленным лицом говорит, будто к нему в голову внезапно пришла гениальная идея. — Если тебе нужна аналогия, чтобы понять, то для меня «Сумерки Эдема» как для тебя — поле для экси. Ноги моей там не будет. Запечатав свою точку зрения пронзительным взглядом, Нил, наконец, выпрыгивает из машины, поднимая небольшой столп дорожной пыли, тут же льнущей к потрепанным кроссовкам и виднеющимся из-под них серым носкам. Нил слегка морщится, при всей его бережливости, еще немного и эти старушки начнут разваливаться прямо на середине пути, липким пластиком припариваясь к асфальту и распадаясь лоскутами грязной ткани. Мда. Не лучшая рекомендация для работодателей, но, может, они решат, что он бездомный и сжалятся над ним. Захлопнув дверцу, Нил выпрямляется и осматривается, больше не обращая внимания на Эндрю или его переливающуюся приглушенным блеском глупую машину. Эндрю высадил его перед каким-то офисным зданием, куда то и дело входят деловые люди с суровыми лицами и кожаными портфелями, и если это не издевка, то Нил не знает, чем еще это может быть; Нил игнорирует роскошное здание и вместо него смотрит в сторону тех, что попроще: кафе-мороженое практически спряталось за поворотом, торговый центр плоской прямоугольной крышей выделяется среди вытянутых построек, какой-то небольшой ресторанчик и газетный киоск. Выцепив последний, Нил решает начать именно с него и делает шаг в его направлении, когда Эндрю, наверняка нарочито громко газанув, разворачивает машину, пренебрегая множеством правил дорожного движения одновременно, вызвав вскрик какой-то женщины и отчаянный скулеж подъезжающий машины. Нил невольно выдыхает, когда в ходе его небольшого трюка никто не оказывается под колесами или в сбитой куче железа, и ругается себе под нос, проклиная Эндрю, вновь поравнявшегося с Нилом и медленно, Нил клянется, это точно специально, опускающего стекло. — Что еще? — он устало выдыхает, незаметно посматривая на людей вокруг; те, кто куда-то спешил, продолжили свой путь, изредка оборачиваясь, другие же с неприкрытым осуждением пялятся на Эндрю, заставив Нила проглотить новое чертыхание. Именно пристального внимания ему ведь и не хватало, спасибо, ебаный Миньярд. В знак своего недовольства Нил не подходит ближе, когда Эндрю призывно подзывает его пальцем, и лишь складывает руки на груди, отказываясь приближаться. Эндрю, от этого улыбается шире и рупором складывает руки, заставив Нил за два шага достигнуть машины и схватить Эндрю за запястье до того, как он заставит весь мир повернуться в их сторону. — Что. Еще? Эндрю останавливается на половине движения и выразительно переводит округлившийся взгляд на свою руку — Нил сжимает пальцы крепче, не собираясь отпускать, пока Эндрю не признается, что могло ему понадобится спустя минуту после расставания с Нилом. — Так быстро соскучился? — склонив голову набок, уточняет Нил. Рука Эндрю, что удивительно, теплая наощупь, волоски ощущаются слегка рельефно под пальцами Нила, и вовсе она не покрыта кислотой или смертельно опасной болезнью, как может показаться, исходя из того, как лисы избегают касаться его в той же мере, в которой Эндрю не боится хватать всех так, как посчитает нужным. Моргнув, Эндрю поднимает свои глаза, и Нил несколько разочарован, не увидев там смертельной угрозы. Запястье Эндрю расслабляется и обмякает в его хватке, как безвольная тряпичная кукла, и неожиданно Нилу нужно гораздо больше усилий, чтобы удержать его — стиснув зубы, Нил упрямится три, четыре, шесть секунд, прежде чем отпустить руку Эндрю, с глухим звуком ударившуюся о спущенное стекло. — Во-первых, — Эндрю безмятежно улыбается, но сквозь блеск зубов пробивается нота опасности, и теперь Нил одновременно удовлетворен и расстроен, что отпустил так быстро. — Никогда не хватай меня так. Во… — Тогда и ты тоже, — Нил бесстрашно прерывает Эндрю и даже не дергается под тяжестью чужого взгляда. Наклонившись ближе к Эндрю, он указывает на него пальцем и подбирает нарочито противный тон, с легкой ленцой, которая обычно свойственна интонациям Эндрю. — Не находишь это немного лицемерным? Как ты можешь ожидать от других людей, что они будут держать руки при себе, когда сам так не поступаешь? Глаза Эндрю давят ощутимее, так, как мог бы надавить кулак, но его руки даже не дергаются, и Нил набирается смелости, чтобы многозначительно приподнять брови, снова копируя манеру Эндрю. Он знает, что не ему читать лекции о морали и нравственности, не ему указывать Эндрю, как он должен и не должен себя вести, и также прекрасно Нил осведомлен о том, что Эндрю в любом случае его не послушает. Однако понимание и принятие всего этого не останавливают его; может, это подстегивается привычной нуждой уколоть поглубже, залезть подальше, провести носком ботинка по самой грани, прежде чем отступить; может, это растет на легкой, все еще не до конца осознанной обиде, пустяковой и мелочной, но едва ли не первой в жизни Нила, и он имеет право почувствовать ее на всю. Нил с предвкушением ожидает ответа Эндрю, представляет, будет ли он насмешливым, с нотой искренности или вовсе окажется резко распахнутой дверцей, ударяющей Нила по груди за секунду до того, как дверь сменит нога Эндрю. Он не получает ничего из этого. — Во-вторых, — Эндрю продолжает, не отводя от Нила пристального взгляда, мысленно расчерчивающего его на отдельные части тела, суставы и сухожилия, кости, вены, бьющую фонтаном кровь — Нил уверен в этом, и остается неподвижным, хоть и поджимает губы в легкой досаде. — Насчет ног и экси. Нил, против воли, удивленно моргает. — Что насчет них? Эндрю неторопливо вздыхает, затем медленно тянется рукой вниз, ныряя в карман темных шорт. От этого простого действия фланелевая ткань натягивается, очерчивая бедро Эндрю более подробно, чем Нилу хотелось бы знать, и он закатывает глаза — когда в следующий раз его взор падает на Миньярда, тот уже держит пачку сигарет в руках и все с той же ленцой закуривает, явно специально оттягивая момент. Стоит сигарете оказаться зажженной, Нил раздраженно протягивает руку и выхватывает ее из пальцев Эндрю, поспешно затянувшись — дым, горький и плотный, забивается клочьями в горло и жжет до подавленного кашля, Нил смаргивает выступившие у ресниц слезы и возвращает сигарету Эндрю, посчитав, что достаточно доказал свою точку зрения. — Ты довольно дерзкий сегодня. Это увольнение так бодрит или необходимость шататься по центру города, в толпе людей? — не дождавшись ответа, Эндрю затягивается сам, после чего выдыхает дым вместе со словами. — Так вот. Я предлагаю тебе новую сделку. Еще одну. Я не люблю экси, ты не любишь клуб. Но мы оба… хотим увидеть друг друга в этих местах. Нил недоверчиво хмыкает. Он видит, к чему Эндрю клонит, но не может нащупать в этом никакую логику, никакое твердое основание. Да, Нилу хотелось бы увидеть Эндрю на поле, однако исключительно в связи с тем, что Кевин по какой-то причине считал его достойным пребывания там, видел в нем тот же, если не больший, потенциал, что и в Ниле. Чем же было вызвано острое желание Эндрю затащить Нила в клуб, оставалось только догадываться. Может, это ловушка? Последние недели убедили Нила в том, что взаимопонимание достигнуто в их отношениях, что опасность, наркотики и драки позади, но что, если Эндрю так окончательно ему и не поверил? Разгадал ложь? Или Кевин вспомнил что-то, узнал в Ниле отблески давно похороненного мальчика? Нет, невозможно. Кевин бы не вел себя так равнодушно, если бы знал. Значит, что-то другое. Недоверие Эндрю или нечто третье. Что это? Он обращает глаза к Эндрю и почти снова спрашивает, но вовремя прикусывает губу. Эндрю не ответит. Нил уже дважды пытался. И Эндрю далеко от божественного, чтобы пасть под чарами троицы. — Мы с Кевином тренируемся каждую ночь, а вы ходите в клуб только раз в неделю, — аккуратно напоминает Нил, все еще прикидывая возможные мотивы. Месть за что-то? За что? Нил не вел себя особенно хорошо, однако он и никогда не давал Эндрю повода думать, что является хорошим мальчиком. Почему же? — Я в курсе, — Эндрю затягивается, и, неожиданно, сам протягивает сигарету Нилу — взять ее с доброй воли ощущается совсем не так, как отобрать силой во вспышке раздражения, и Нил чувствует, как щеки слегка нагреваются под золотистым свечением солнечных лучей. Торопливо затянувшись, Нил возвращает сигарету, ловкостью рук избежав касаний с Эндрю. — И я предлагаю справедливый обмен: одна ночь тренировок в обмен на одну ночь в клубе. Вполне справедливо, не находишь? Нил задумывается, повернув голову в сторону, чтобы выдохнуть через нос дым. Ноздри слегка щипет, а мать, идущая с ребенком по улице навстречу порыву ветра, недовольно хмурится и бросает в его сторону неприятный взгляд, сопроводив его беззвучным бормотанием и поспешной попыткой закрыть маленькой девочке нос; Нил улавливает, как Эндрю зажимает сигарету между зубов и, улыбаясь, вскидывает теперь свободную руку, чтобы ответить жестом, смысл которого весьма ясен. — Мне нужно подумать, — в конце концов говорит Нил, когда от сигареты остается лишь жалкий кусочек, который Эндрю отбрасывает щелчком под ноги Нилу, заставив его поспешно отступить в сторону. Он не добавляет, что посоветоваться с Кевином также не помешало бы, возможно потому, что уже знает, что скажет Дэй — конечно, он сделает все, чтобы подтолкнуть Нила к согласию, ведь о причинах неприязни Нила к клубу он либо не в курсе, либо ему все равно, а вратарь, показывающий значительные результаты в прошлом, станет отличным дополнением к восстановительной программе Кевина. А больше Нилу и обсудить это не с кем… Ваймак, возможно, как бывший тренер и человек, частично вовлеченный в драму, смог бы дать действенный совет. Однако сейчас его голову занимают задачи явно посерьезнее, чем палка и мячи, скрещенные вместе на одном поле. Третьей в голову Нила отчего-то приходит Элисон, и он чувствует себя глупо из-за того, что даже допустил мысль о ней — на нее рассчитывать вовсе не приходится, не говоря уже о том, насколько непрочной и нестабильной была та связь, что они установили ранее. Все. Вот и все. Столько людей рядом, и не с кем даже поделиться. Дэн, вероятно, слушать не станет Нила или же прогонит его сразу, как поймет, что Эндрю причастен к теме обсуждения — Нил и сам к ней не пойдет. Мэтт. Можно было бы… нет, нельзя. Он слишком распыляется, слишком многим людям хочет дать знать о том, что происходит у него на уме. Мэри не одобрила бы. Не одобрила и наглядно продемонстрировала бы свое недовольство, оставив тянущие фиолетово-охристые синяки в самых незаметных местах. Эндрю не настаивает. Пожав плечами, он равнодушно машет рукой Нилу и говорит: — У тебя времени до вечера, — положив руки на руль, Эндрю давит на педаль и за считанные секунды растворяется в клубах пыли, поднятых им самим же. Нил качает головой, когда с той стороны, куда удалился Эндрю, раздаются сигналы машин и ругательства, и решает, что это не его проблемы. Предложение Эндрю так и лезет в голову, и Нил слегка встряхивает потными у корней волосами, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей — сейчас не до этого. Работа, напоминает он себе, и находит взглядом киоск, который заприметил ранее. Продавец внутри активно обмахивается свернутой газетой, а после, не моргнув и глазом, продает ее Нилу за россыпь мелочи. Отойдя в сторону от киоска и палящего солнца, Нил забредает в более узкую улочку, где нависшие друг над другом балконы образуют наклонную тень, спасающую от непрекращающегося жара. Укрывшись там, он расправляет газету, едва управившись с ее широкими, как крылья, полями, и щурится, пролистывая страницу за страницей. Что-то про Японию, жалоба на крупную компанию от уволенного оттуда специалиста, бесполезный гороскоп, методы исправить импотенцию и на самом последнем листе, непозволительно тонком, маленьким шрифтом вакансии, номера, адреса и размеры зарплаты. Глаза Нила разбегаются, данные высятся столбиками по штук восемь в ряд и кажутся такими путаными, что ему приходится на секунду прикрыть газету и глубоко вздохнуть, сосредоточиваясь. Спустя пару ударов сердца он пробует снова и, прислонившись спиной к кирпичной стене, утыкается указательным пальцем в дешевую бумагу, чтобы не потеряться. Краска не очень качественная и оставляет кляксы на руках, так что Нил ведет аккуратно ногтем полосы, пытаясь не сбиться. Менеджер, дизайнер, администратор. Зарплаты впечатляющие, но в требованиях стоит либо необходимый опыт работы, либо должное образование. У Нила нет ни того, ни другого. Он смотрит дальше. Строитель, водитель, сварщик. Вообще мимо. Капля пота стекает по его затылку. Официант, продавец, рабочий на складе. Нил чуть сильнее сжимает газету в руках, и та едва не осыпается от этого пеплом. Просмотрев адреса, Нил очень быстро приходит к выводу, что ни одной из названных улиц он не знает. Не беда. Вернувшись к киоску, Нил закупается миниатюрной картой в виде небольшой книжки, способной поместиться в его кармане, и ручкой. Расставаться с деньгами неприятно, так что Нил безуспешно тешит себя тем, что скоро они не только вернуться, но и преумножаться — выходит слабо, и он приседает на корточки перед киоском, переписывая все заинтересовавшие его места ручкой на обложку путеводителя перед недовольным взглядом продавца, бормочущего себе под нос, что этакие сумасшедшие лишат его всей клиентуры. Нил сдерживает порыв указать на то, как бизнес его и так не блещет, и вместо этого комкает газету в подобие шара и небрежно роняет мимо мусорки, стоящей рядом, под восклицание мужчины. Пакость маленькая, и Нил ловит себя на мысли, что год назад не посмел бы даже и подумать о таком, даже для его четыре-месяца-назад-версии это показалось бы дикостью, что уж. Нил сваливает это на дурное влияние лисов и Эндрю в частности. Маленькое кафе, разыскивающее официанта на сменный рабочий день с семи до трех часов дня и с трех до одиннадцати вечера, оказывается ближе всего. Нил не привередлив в том, с чего начинать, и все же он ловит себя на мысли о том, что заметно нервничает, даже если это никак не сказывается на нем внешне — лицо ровное, но мысли бегут гурьбой, а пальцы слегка подрагивают там, где Нил одной рукой оглаживает жесткий корпус телефона, а другой сжимает в левом кармане упиханную туда карту и ручку. Как все пройдет? Ему будут задавать вопросы? Конечно, будут. Какие? Что он им скажет? Например, какие навыки он может привнести в коллектив? Трусливость, быстрые ноги и неумение привязываться пойдут в счет? Будет ли какой-то тест? В газете было написано, что опыт работы не нужен, про образование ни слова, но если его спросят об этом, что говорить? Что ему соврать? Восемнадцать лет исполнилось весной, на ходу сочиняет Нил, наблюдая за тем, как черно-белая вывеска с кофейной чашкой приближается, на домашнем обучение? Мать, единственная родственница, погибла в аварии, школу не закончил, тоже был в аварии и получил травму руки и сопутствующие психологические проблемы. Нил едва заметно кивает самому себе, звучит убедительно. Планирую восстановиться на домашнем обучении, ищу работу, чтобы содержать себя. Не идеально, но душещипательно и без кровавых подробностей, на которые так щедра его настоящая история. Колокольчик приветливо звякает, и Нил сразу чувствует себя неуютно от того, как этот звук разносится по помещению, оповещая всех о его присутствии. Кафе довольно маленькое, в зале разместилось всего столиков пять, из которых заняты три, и никто не смотрит на Нила дольше секунды после того, как он закрывает за собой дверь, и все же ему сразу хочется выбежать из здания. Нил не бежит. Нил остается. Он неловко колеблется на пороге, прежде чем с фальшивой уверенностью подойти к стойке, за которой стоят две девушки. Его взгляд коротко обводит выставленные за стеклом десерты и несколько возмутительные цены на них, затем возвращается обратно — одна девушка в фартуке и с брошью «Мэгги», ее ботинки на платформе издают глухой перестук каждый раз, когда она бросается от кофе-машины к холодильнику и обратно. Другая девушка, явно более скучающая и одетая в черный деловой костюм, увлеченно тыкает по кнопкам собственного телефона, привалившись локтем к стойке. Нил смотрит на нее почти минуту, а когда понимает, что это не дает никакой реакции, прочищает горло. — Кхм. Здравствуйте? Я по поводу работы, — он кладет руку на гладкую поверхность, вторгаясь в поле зрения девушки, и та лениво моргает, после чего откладывает телефон в сторону и выпрямляется, смеряя Нила взглядом — лицо, волосы, руки, футболка, шорты, хорошо, что не видно потрепанные кроссовки. — Да, — несколько протяжно говорит девушка. — Я администратор. Провожу собеседования. Заполните вот это, пожалуйста, и позовите меня, когда закончите. В том, как нарочито аккуратно кончиками пальцев она берет бланк, сквозит легкая неохота, и Нил старается не принимать это на свой счет, хотя уже знает, что первую проверку, определяющую его профпригодность по внешнему виду, не прошел. Взяв лист и одну из трех лежащих на стойке ручек, Нил отходит в сторону и занимает свободный столик, ближе к стене и дальше от выхода и панорамных окон. Сначала несложно — имя, фамилия, возраст, адрес и номер телефона. Нил даже почти благодарен Эндрю в эту секунду за то, что тот все-таки вынудил его обзавестись телефоном, и по памяти вводит цифры, лишь на секунду зависнув ручкой над строкой адреса, прежде чем указать расположение дома лисов. Дальше становится сложнее, и Нил медлит на пункте о зарплате, которую ожидает — вопрос кажется грубым, вот так сразу выплюнутым в лицо, и Нил неохотно вырисовывает число, соответствующее наименьшему значению того, что он видел указанным в газете. В свои сильные стороны он записывает скорость, хоть и думает, что в таком небольшом помещении особо и не разогнаться, затем стрессоустойчивость, справедливо полагая, что разбитый кофейник или опрокинутый поднос не сравнятся с огнестрельным ранением и прыжком с моста в воду; завершает список Нил терпеливостью, после того как почти пять минут пытается придумать нечто правдивое и положительное о себе, но не приходит в этом к какому бы то ни было успеху. Со слабыми сторонами проще, и Нил размашисто отмечает необщительность, некоторую импульсивность и переменчивую прямолинейность. Поколебавшись, он решает, что так пойдет, и смотрит ниже, с облегчением выдохнув. Пустыми полями остались вопросы о знании языков, куда он все же вписывает английский, немецкий, французский и зачатки испанского, надеясь, что это впечатлит администраторшу, и параллельно додумывает свою историю — много путешествовал с матерью, отсюда знание языков и неоконченное обучение, погибла в аварии, когда возвращались из аэропорта; и вопрос о том, как он узнал о данном заведении. Покончив с анкетой, Нил проверяет все написанное взглядом и, придя к выводу, что лучше он уже не напишет, поднимается с места и возвращается к стойке. — Вот, — он протягивает листок и ручку девушке, и та вновь с чистым недовольством отрывается от телефона, но покорно принимает вещи, после чего просит вернуться его за стол и подождать еще чуть-чуть. Нил кивает и занимает место, переплетя пальцы и нервно постукивая пяткой по кафельному полу — он опасается, что, увлекшись мобильным устройством, администраторша опять забудет о нем, но через пару бесконечно долгих минут она объявляется, садясь напротив, и Нил невольно напрягается, замирая косой статуей, но искренне пытаясь выглядеть так, будто вовсе не переживает. — Итак, — девушка коротко вздыхает и кладет лист между ними, лицом к себе, после чего тыкает острым концом ручки в имя Нила, и он морщится, почти почувствовав эти тычки на своей коже. — Нил Джостен? Можете называть меня Амелия, я, как я и сказала, администратор. Вы указали, что вам восемнадцать лет. Вы учитесь? Закончили учебу? Нил поджимает губы, после чего, силой заставив свои плечи мягко опуститься на спинку стула позади себя, рассказывает таким тоном, будто действительно пережил все это. — Я… нет, не учусь. К сожалению, я не смог закончить школу в этом году, так как в мае попал в аварию вместе со своей матерью, — он опускает взгляд в стол, нарочито опустошенный, словно стоит моргнуть, и под веками пронесутся те мгновения, когда машину перевернуло, лобовое стекло осыпалось осколками, а сознание заволокла темнота. — Она погибла. Он говорит это тише, и, может, доля скорби в этом предложении настоящая. Девушка, Амелия, слегка покачивает головой, и на ее лице Нил находит неподдельное участие и сожаление, от которых его сразу начинает мутить. Предвещая соболезнования и вынужденный ответ на них, Нил быстро продолжает. — Я собираюсь восстановиться, но перейти на домашнее обучение, чтобы оставить время для работы, — встретившись глазами с Амелией, Нил мысленно умоляет вернуться ее к деловому руслу, и девушка, словно почувствовав его нежелание развивать тему, коротко кивает. — Хорошо, — говорит она и, прочистив горло, обводит ручкой сумму, указанную Нилом. — Вы указали практически минимальную зарплату в нашем кафе. Большинство официантов получают на несколько тысяч больше. Получается, деньги вам нужны для… оплачивания проживания? Вы указали адрес на той стороне города, вы снимаете там квартиру или дом? — Нет, — Нил выпрямляется, на ходу сочиняя. — Сейчас я временно живу у своего дяди, и именно его адрес указал. Он согласился приютить меня, но его семья и без того… большая, так что мне не хотелось бы паразитировать на их ресурсах. Я думаю скопить денег и снимать небольшую квартиру самому, в моем возрасте многие стремятся к самостоятельности. Он надеется, что фраза про возраст зацепит Амелию — на вид ей максимум двадцать пять, но Нил не дал бы ей больше двадцати трех. Юность сквозит не только через гладкое лицо без ярко выраженных морщин и с парой ловко замазанных красных точек у носа и на лбу, но и в ее манере держаться, в том, как ее свободная рука обхватывает телефон, а взгляд недовольно смотрит на громко смеющегося ребенка в противоположном конце зала. И когда она понимающе кивает, Нил сжимает губы, чтобы не дать вырваться наружу победной улыбке. После этого Амелия уточняет про его сильные и слабые качества, спрашивает, что заставило его указать именно эти, и Нилу вновь приходится мешать ложь с правдой, стараясь угодить в цель — иногда Амелия склоняет голову набок, заинтересованно слушая, иногда отводит взгляд к телефону, и Нил незаметно меняет направление монолога, либо поспешно оканчивает его, чтобы не заставить ее заскучать. В конце она спрашивает про то, что заинтересовало Нила в конкретно их заведении, и поскольку отвечать ненадобность образования, опыта работы и ближайшее расположение от того места, где высадил его Эндрю, нецелесообразно, Нил сочиняет новую историю о том, как его сразу заинтересовало название, передающее всю многообразность и уникальность идеи, а атмосфера сразу же сразила его наповал. К тому моменту, когда Нил замолкает, сдерживая желание откашляться, Амелия слегка улыбается и обещает, что они ему перезвонят на следующий день, чтобы сообщить о результатах собеседования. Нил незаметно выдыхает и кивает, выдавливая доброжелательное выражение лица, он поднимается и неторопливо задвигает стул, после чего также медленно выходит из кафе, сорвавшись на бег только тогда, когда исчезает из зоны видимости окон. Скрывшись за поворотом, он приваливается к стене спиной и прикрывает глаза — вроде, прошло неплохо, и теперь у него есть шаблон отработанных ответов для других мест. Верить в то, что Амелия или кто-то ее заменяющий, позвонят, не хочется, не хочется давать себе надежду, чтобы разочароваться, и он позволяет себе отдохнуть пару минут, после чего тянется к телефону, прожужжавшему в кармане — время близится к часу, и Нил оторопело моргает, не заметив того, как протянулся день. В магазине в это время начиналась основная работа, поток покупателей из слабо бьющего ручейка превращался в уверенную реку, к вечеру сносящую дамбу напрочь. Что-то скребется в груди, и Нил рассеянно почесывает это место, разблокировав экран — на узком прямоугольнике в ряд идет несколько уведомлений, и Нил, прищурившись и повернувшись спиной к солнцу, читает каждое из них. красный и желтый Три сообщения, и все три от Эндрю и лишены какого бы то ни было смысла — Нил всматривается в них почти минуту, пытаясь понять, что Эндрю пытался сказать, прежде чем раздраженно щелкнуть языком и напечатать, скользя влажными от пота пальцами по выпуклым кнопкам. оранжевый иди нахуй Закончив, он убирает телефон обратно, в не настроении играть с Эндрю в игры, чьи правила выяснять надо в процессе. Вернув телефон в карман, Нил тянется к другой стороне шорт и достает оттуда примявшуюся карту с адресами. Вычитав следующий в списке и проследив пальцем путь, Нил мысленно повторяет его несколько раз подряд, пока не запомнит, и только тогда отправляется дальше. В одном из продуктовых магазинов он покупает воду, с сожалением наблюдая за тем, как купюра исчезает в кассе, но говорит себе, что это было необходимой тратой. Следующим пунктом назначения является склад некого крупного магазина, ищущий грузчиков, и Нил старается прятаться за тенями домов, пока пешком добирается до места. На автобусе было бы быстрее, однако это очередная трата, да и к тому же возможность заплутать и случайно уехать не туда. К тому моменту, как он отыскивает магазин, который, как оказывается, является одним из сети косметических, солнце достигает апогея и жжет так, что Нилу приходится взять перерыв и присесть на корточки, пряча голову между локтей — темные пряди волос теплые, почти горячие наощупь, и Нил чувствует себя не лучше их, такой же раскаленный, едва не расплавленный. Коротко умывшись водой из полупустой бутылки, Нил ждет, пока капли высохнут, и только тогда заходит в магазин. Внутри приятная прохлада, и голова Нила, вибрирующая последние полчаса, затихает — возможность трезво мыслить тоже возвращается, и Нил наскоро приглаживает волосы и расправляет футболку, после чего отправляется на поиски администратора. Уточнив у консультанта, осмотревшего Нила с явной и неприкрытой брезгливостью, Нил все же находит свою цель — это тоже девушка, хоть и явно старше, ей уже за тридцать пять, и розоватая униформа подчеркивает все то, что слой косметики на лице был призван скрыть. Собеседование проходит в отдельной комнате, больше похожей на допросную, и Нил не испытывает никакого удовольствия, отвечая на уже знакомые вопросы и спотыкаясь о новые. Женщина явно настроена скептически, язвительность с легкой насмешкой наполняют помещение, из-за чего дышать здесь становится также трудно, как и на улице. Нил ищет новые болевые точки, на которые мог бы надавить — смерть матери срабатывает лишь немного, заставив женщину на секунду нахмуриться, многодетный дядя вызывает лишь презрительную усмешку и многозначительное «Саутсайд…», а попытка Нила поведать о желании самостоятельности прерывается лекцией о том, как нынче дети абсолютно не уважают своих родителей, не отдают им должного и вообще по какой-то причине смеют жить собственной жизнью. Нил выслушивает ее со сжатыми до скрипа зубами, то и дело бросая взгляд на красный уголек камеры в верхнем левом углу, и когда женщина с фальшивым сочувствием сообщает, что он, к сожалению, не подходит им, Нил едва не благодарит ее в ответ. После этого его запал преуменьшается. Уже перевалило за три, и Нил решает, что третий выписанный им адрес символично станет и последним на сегодня. Ему немного стыдно перед Ваймаком за отсутствие результатов, даже если и временное, ведь, может, Амелия позвонит и радостно сообщит, что Нил, конечно же, принят, и вообще это кафе теперь принадлежит ему, получите-распишитесь. Фантазия заставляет Нила усмехнуться, отчего висок простреливает болью, и Нил трет его указательным пальцем, не сбавляя ход. Облака, циркулирующие по небу вразнобой весь день, наконец стали собираться в очень нестройное подобие тучи — слишком светлой, но массивной, и Нил одновременно рад падению градуса и обеспокоен перспективой дождя. Прибавив шагу, до последнего заведения он добегает под легкий свист поднявшегося ветра, приятно остужающего прилипшую к спине футболку и влажную шею. Это ресторан, находящийся дальше от центра, чем все те места, в которых побывал Нил сегодня, однако выглядящий достаточно прилично. Внутри царит легкая полутьма, приглушенный свет и резко нахмурившееся небо дополняют друг друга, создавая некоторую загадочность и мрачность. Владелец ресторана оказывается его же администратором, бизнес маленький и семейный, как он объясняет с легким акцентом, который Нил относит к чему-то южному. Дэвид, или как предпочитает сам мужчина, Давид, рассказывает Нилу о вакансии помощника повара и о том, что основная задача в уборке, нарезке и прочих мелочах, на которые несподручно отвлекаться вечно стоящим у плиты. Нил слушает, мысленно пытаясь отгадать, откуда Давид и его семья родом, и немного опешивает, когда вместо привычной формы интервью или анкетирования Давид тянет Нила прямо на кухню, вручает ему фартук с нелепой шапочкой и объявляет «тест». — Смотрьи, — широкой ладонью подозвав Нила ближе к суетящимся поварам, Давид достает из закромов деревянную доску и большой нож с длинным лезвием, после чего кивает на выложенные рядом овощи. — Приготовь мне салат и убьери за собой. Нил пару долгих секунд ошеломленно смотрит на темноволосого мужчину, после чего соображает, что время не на его стороне и наверняка зачтется тоже, а потому бросается к раковине. Вымыв руки вплоть до локтей и с обильным количеством пены, призванной впечатлить Давида, Нил также на всякий случай промывает овощи. Краем глаза он отмечает две пиалы с уже нарезанными и предполагает, что он третий за сегодня, кого занесло в этот ресторан в поисках работы. Старания предыдущих претендентов выглядят вполне достойно, и Нил не знает, на чем те провалились, но невольно начинает нервничать — его опыт готовки весьма ограниченный, как и заученная наизусть рецептура, так что придется полагаться на… черт возьми что. Перец, красный и увесистый, Нил разрезает пополам, после чего скрупулезно вытаскивает семечки, одну за одной, неуверенный, должен ли он их оставить или нет. Короткий взгляд на Давида показывает добродушное лицо, усеянное усмешкой, которая одновременно может быть ободрительной и осуждающей, и Нил сглатывает, забрасывая внутрь пустой белой миски неровные полукруги. За перцем следует огурец, с ним совладать проще, но кольца выходят неравномерными, одни толще других, и Нил тихо ругается себе под нос, вытирая тыльной стороной ладони взмокший от нервов лоб. Сочные помидоры брызжут во все стороны, и Нил обреченным взглядом провожает стекающие по столу розовые капли, говоря себе, что уберет, когда закончит. С зеленью у него не вяжется совсем — юркая и слишком тонкая, и Нил не знает, как уложить ее, чтобы быстро порезать, так что рвет на маленькие кусочки руками. Наугад Нил тянется к белому куску, чему-то похожему на масло, однако по жесткости не уступающему сыру, и нарезает и его тоже, более-менее ровно благодаря плотной структуре. Заправив свое творение маслом и присыпав солью в малых количествах, чтобы не переборщить, Нил перемешивает деревянной ложкой, едва не высыпав половину обратно на доску из-за резких движений. Покончив с этим, он, поколебавшись, оставляет ложку в салате и несет к раковине доску и нож, оттирая их губкой так, будто от этого зависит его жизнь. Затем возвращается к столу и приходится тряпкой по всей длине, даже там, куда точно не дотянулись бы пресловутые разводы ненавистного помидора, и только удостоверившись, что никаких пятен он не видит, Нил споласкивает тряпку и аккуратно вешает ее, развернувшись обратно к Давиду. — Что жь, — Давид неторопливо подходит и, подобрав неизвестно где вилку, зачерпывает салат — Нил внимательно следит за его выражением лица, стиснув фартук между пальцев, и чувствует почти окрыляющее облегчение, когда Давид кивает. — Неплохо. Сьедобно. Нил криво улыбается уголком губ, когда Давид добавляет, задумчиво постучав вилкой по тарелке до противного звука, утопающего в грохоте посуды и перекрикиваний официантов и поваров. — Но порезано слишком крупьно, — подцепив отдельный огурец, Давид хмурится, прежде чем отправить его обратно в тарелку. — И неравномерно. Ты спешьил, и поэтому так вышло. И нервничал. Это можньо было бы исправить, но… Нил, только позволивший огоньку надежды вспыхнуть, чувствует, что заранее знает ответ — «но» повисает в воздухе, и Давид сочувствующе вздыхает, после чего экспрессивно взмахивает рукой. — Раздевайся. Поболтаем, — Нил отходит в сторону и послушно стягивает шапочку и фартук, постаравшись аккуратно разложить несмотря на желание что-нибудь смять и выбросить. Покончив с этим, он следует за Давидом в зал, где кондиционер явственнее гоняет прохладный воздух между столами, и дышится чуть легче, даже если грудь Нила сдавливают тиски — облажался, снова. Третий раз за день. Подвел Ваймака. Подвел семью. Семью Ваймака. Давид ведет его к барной стойке, сделанной из хорошего темного дерева, покрытого лаком; Нил кое-как запрыгивает на слишком высокий стул под пристальным взглядом Давида и бармена, лениво протирающего стаканы. Стараясь не показывать своего смущения и того, как его ноги не достают до пола, а болтаются как у детей, Нил кладет локоть на барную стойку и нарочито прямо смотрит на Давида, надеясь, что теперь станет неловко ему. Улыбка мужчины слегка опадает, и он хмыкает, после чего одними только жестами показывает нечто бармену — тот понятливо кивает и слегка отходит, принявшись намешивать что-то, стоя к ним спиной. Перед глазами Нила пробегают цветные вспышки — бармен из «Сумерек Эдема», Роланд, темнота, коктейли, наркотик. Нил смаргивает их прочь, но перестать бросать то и дело взгляды в сторону этого бармена выше его сил. — Сколько тебе лет, малыш? — Давид отвлекает его вопросом, и Нил чувствует себя несколько странно, когда обращение Ваймака к нему ложится на чужой язык. Он спокойно отвечает. — Восемнадцать. — Я был еще младше, когда начал помогать папе с рестораном, — на его лицо набегает тень, мечтательная или настольгическая, и Нил пользуется заминкой, чтобы вновь посмотреть на бармена — тот уже обернулся и встал на прежнее место, заканчивая заказ за выступом стойки, что заставляет Нила тревожно потарабанить пальцами по дереву. — Да, славные были времена. Хоть и трудные. Помню, я… — Ваш чай, — услужливо дает знать о себе бармен, ставя прозрачный бокал перед Давидом и Нилом; Нил улавливает, как бармен коротко закатывает глаза, пока протягивает напитки, и берет в руки прохладный стакан, но отпивает только после того, как Давид сделает глоток. Вкус лимона не перебивает сладости положенного в чай сахара, а кубики льда задорно гремят, когда Нил наклоняет бокал — на поверхности плавает мята и нечто, напоминающее специи. Нилу не очень нравится, но его пустому желудку вкус чая напоминает о том, что время близится к вечеру, и кроме воды и скудного завтрака он ничего сегодня не ел, так что Нил благодарно осушает половину стакана незаметно для самого себя. — Спасибо, Коб, — Давид бросает короткий взгляд на невинно улыбающегося бармена, однако к прерванному рассказу не возвращается, и Нил мысленно благодарит парня, прикусив между передних зубов зеленого цвета трубочку. — Так вот. Восемнадцать, да? Поступаешь в университет? Нил медленно качает головой, вспомнив, что должен выглядеть разбитым от горя, все еще пытающимся собрать привычную жизнь по осколкам: — Нет. Собирался, но… даже школу не окончил, — он сглатывает, словно льдистые кусочки в чае внезапно обращаются лезвиями, и краем глаза замечает, как Давид заинтересованно подается ближе. — Авария. Мама погибла сразу. Меня достали из горящей машины… Он резко втягивает воздух носом, и Давид протягивает руку, сочувствующе похлопывая по ладони Нила на стойке — Нил едва удерживается от того, чтобы не откинуть ее в сторону, и потупляет взгляд, пытаясь нагнать слез, но с этим у него всегда было туго; у Мэри тоже. Они редко действовали через них, гораздо проще было подделать другие эмоции и физические реакции. На секунду кажется, что запах горящей машины настоящий, и Нил сжимает пальцы вокруг прохладного бокала — раз, и его ресницы влажнеют, и он поднимает стеклянный взгляд на Давида, покачивающего головой из стороны в сторону, будто это может предотвратить трагедию, которой никогда не случалось. — Ужась. Ужасно, — Давид вздыхает и сжимает ладонь Нила, прежде чем отпустить и виновато отвести взгляд. Сердце Нила ухает; какой бы душещипательной ни оказалась его история и сколько бы усилий он ни приложил, воспроизведя тошнотворную смесь разлитого бензина и подпаленной плоти, это не сработало, и Нил знает это еще до того, как Давид это произнесет. Он все еще крепко держится за стакан, однако в этот раз только потому, что сдерживает себя от броска им в голову Давида. Очередная бесплодная попытка, третья за сегодня, и это тогда, когда Нил был ближе всего к успеху. На секунду ему хочется взорваться, излиться фонтаном обвинений — да, у него нет гребаного образования, его мать действительно сдохла в ебаной машине, а смерть держится от самого Нила на расстоянии тюремной камеры и половины страны. Посмотрел бы он на Давида, этого зажиточного плотного мужчину с лысеющей головой и шрамами от неудачного бритья, а не пулевого ранения и ножа собственного папы. Семейный бизнес, ха. Будь в Ниле на каплю больше от его отца и на каплю меньше от холодной разумности матери, он бы показал Давиду свой семейный бизнес — тоже отчасти готовка, если смотреть на разделанного человека как на кусок мяса. — Но… эх. Сейчас тяжелое время для многих. И для нашего ресторана тоже. У нас просто нет возьможности сейчас брать себе стажеров… Но я могу порекомендовать тебе несколько других мест! Там сейчас тожье нехватка кадров. Нарезу ты делаешь спешно, но немного тренировки… И усердия… Дальше Нил слушает рассеянно, наполовину пытаясь отогнать кровавое марево, застилающее глаза, наполовину прикидывая дорогу до дома лисов и за сколько он доберется. Освободился ли уже Эндрю? Телефон Нила вибрировал еще минимум трижды, но сначала он не хотел отвечать, а потом был слишком занят этой дурацкой проверкой, которая ни к чему так и не привела. Нил сомневается, что Эндрю писал что-то важное, однако его пальцы считают иначе и почти тянутся к карману шорт — Нил ловит себя на половине действия и неловко чешет ногу, после положив ладонь на колено. Время от времени он ловит взгляд Давида и кивает, надеясь показаться заинтересованным и увлеченным, но на большее не идет, и вскоре энтузиазм хозяина ресторана затихает, и они неловко допивают чай в тишине, прежде чем Давид прочищает горло и поднимается, бегая глазами и поспешно удаляясь. Нил провожает его взглядом больше по привычке, когда справа раздается тихий звук, и он поворачивается к бармену, фривольно упершемуся локтями в стойку и наклонившемуся вперед, опасно близко к пространству Нила. — Я сожалею о твоей матери, — неожиданно искренним тоном говорит он, и Нил, уже поднявший в напряжении плечи, скованно ведет ими. — Спасибо, — отвечает он, не совсем уверенный, что стоит говорить в таких случаях, и подталкивает свой стакан к бармену. Коб, назвал его Давид, но на бейджике блестит более длинное Джейкоб. Нилу больше нравится первый вариант — как-то более уникально, цепляет память, даже не стремясь к этому. Бармен слегка улыбается уголком губ и ловит бокал на половине пути, но глаза его темные, изучающие, и Нил прикусывает щеку изнутри, чтобы остаться неподвижным под пристальным взглядом. — Знаешь, — вдруг говорит Коб, понижая тон; Нилу приходится податься вперед, чтобы расслышать его сквозь плавную музыку, разливающуюся по помещению из установленных динамиков. — Я был в похожей ситуации. Ну, почти. Мать сбил автобус, когда я был еще ребенком, отец-алкоголик вышвырнул меня в шестнадцать, когда поймал с парнем. Не самая приятная история. — Да уж, — Нил кивает, больше из вежливости, чем из желания утешить, и ему кажется, что Коб тоже понимает это, потому начинает улыбаться сильнее, словно позабавленный. — Ага. Так вот, — он ставит оба стакана за стойку. — Сначала я тусил у того парня, с которым меня и поймали, но кому нужен лишний рот? Его родители очень активно хотели меня выпереть, так что я ушел сам, первый. Не знал, что делать, и все такое. Решил справиться с проблемами по-взрослому — напиться. Нил слегка морщится, хотя не позволяет проскользнуть отвращению; он все ждет ту мораль истории, к которой его так тщательно подводит Коб, и не может понять, есть ли она вообще или он служит бесплатный психологом для совершенно незнакомого человека. На исповедь не похоже — мало деталей и слез, есть лишь косые улыбки, два блестящих шарика в брови и один во рту, мелькающий то и дело. — Нашел бар, просто случайный, а там познакомился с другим парнем, — Коб наклоняется еще ближе, и Нил слегка отклоняется назад, все еще пытаясь поддерживать нейтрально-вежливый вид. С каждой секундой все сложнее, и Коб, словно почувствовав это, переходит на еще более тихий тон и говорит. — А он вывел меня на них. Нил невпечатленно приподнимает бровь. — Них? — уточняет он, и Коб многозначительно кивает, предварительно обведя зал взглядом. Нилу эта таинственность и нарочитая попытка нагнать атмосферу кажется утомляющей. — Да. Них. Есть одни ребята… — он ерзает локтями по стойке. — Промышляют не совсем честными делами, но за большие деньги. Там разный спектр. Я устроился барменом и в основном подмешивал всякое по приказу свыше, но бабки рубил такие, какие здесь мне и не снятся. Жилы Нила покрываются льдистой коркой. Он снова вспоминает Роланда, вспоминает чай, который только что выпил. Его взгляд невольно скользит к кружке, задвинутой за стойку, и Коб, молча поняв его опасения, тихо смеется. — Нет. Нет. Тут я таким не занимаюсь. Худшее, что я мог подмешать в твой коктейль — перец, — Нил не улыбается, когда Коб смотрит на него с легкой насмешкой во взгляде, доброй, словно Нил пугливый идиот, а не человек, имеющий все причины опасаться подобного. Несмотря на его слова, Нил прислушивается к себе: голову вроде не кружит, потоотделение в норме, тело слушается в той же мере, что и обычно. — Так почему ушел? — выдавливает Нил, и секунду Коб недоуменно молчит, прежде чем поймет, о чем спрашивает Нил, и покачает головой. — Ха, — он поднимает взгляд, и Нилу отчего-то вновь становится холодно. За коричневатой радужкой — тень, еще глубже карего, глубже черного, дна не видно, но, может, только потому, что Коб еще не достиг его. — Кто сказал, что я ушел? Он с тихим выдохом распрямляется, устало поведя плечами, и на пристальный взгляд Нила отвечает добродушной улыбкой. — Оттуда так просто не уходят, — легкая тоска обволакивает собой каждое слово. — Но мне хотелось бы. Однажды. Так что сейчас собираю деньги. А потом рвану куда-нибудь, и хуй со всеми. И с отцом, и с Давидом, и с этими парнями. Надрыв, звучащий к концу фразы, почти вызывает у Нила долю участия, не совсем сочувствия, но понимания, осознания того, насколько знакомо говорит с ним эта усталость от обстоятельств, над большинством из которых ты не властен. Ничего из этого Нил не выказывает и не высказывает, и Коб смиренно вздыхает, после чего тянется за салфеткой и неизвестно откуда достает ручку, быстро что-то черкая. У Нила есть подозрения, что, и его внутренности тревожно жмутся друг к другу, когда Коб кладет салфетку перед Нилом — адрес незнакомый, как и номер телефона ниже, с короткой пометкой «Коб». — В общем, сам решай, хочешь ли ты окунуться в это болото, — он наклоняет голову набок и ловит взгляд Нила. — Если да — приходи. Я познакомлю тебя с нужными людьми. Прикусив губу, Коб медлит секунду, прежде чем добавить с небольшой ухмылкой: — Ну и звони. Просто так. Ты симпатичный, — он подмигивает, и Нил сжимает губы, чтобы не выдать что-нибудь оскорбительное. Заметив его выражение лица, Коб прыскает со смеху, как будто пару минут назад не делился чем-то личным, не говорил с угасающим жаром, и Нил невольно задумывается, кто же из них двоих лучший лжец. — Ладно. Я понял. Коб машет ему на прощание рукой, и Нил неловко повторяет его жест, не совсем уверенный, что делает это правильно — пальцы отказываются гнуться, и одной рукой он так и сжимает до мятого кома салфетку, которую после запихивает к телефону. Телефон, вспоминает Нил, и достает его из кармана. Пропущенные сообщения датируются разным временем, сначала первые два, потом еще три: солнце дождик Так и не дождавшись ответа, через почти час Эндрю добавил: ну же радуга ты жив там? Нил думает проигнорировать их, но Эндрю, словно почувствовав, что Нил наконец обратил на него внимание, присылает еще сообщение, и Нил спотыкается на пороге ресторана, едва не вылетев кубарем и не впечатавшись в ближайший столб. Отойдя в сторону, он большим пальцем проводит по экрану, обводя очертания простого слова: возвращайся Затем, словно Эндрю и сам колеблется перед тем, как написать это, появляется короткое: домой *** К тому моменту, как Нил доходит до прячущегося в сумерках оранжевого дома, его голени горят, во рту пересохло, а от футболки пахнет так, будто он не мылся год — большую часть пути он пробежал, изредка прерываясь на шаг и изнывая от жажды, но не желая тратить повторно деньги на бутылку воды. Мысль о предстоящей тренировке маячит на фоне и дарит скорее сковывающее, чем окрыляющее ощущение. Истрепанный ходьбой, разговорами с людьми и конечной бесполезностью своих действий, Нил знает, что не раз оступится этой ночью, а значит даст Кевину лишний повод вспылить — после того, как он провел весь день за уборкой и, возможно, готовкой, Нил одновременно жаждет и боится узнать настроение, в котором пребывает Дэй. Смотря себе под ноги, не в силах поднять взгляд выше десяти сантиметров от земли, Нил чуть не задевает сидящую на крыльце Элисон, и та издает приглушенный недовольный звук. Нил останавливается. Дверь, ведущая в дом, так близко, а внутри знакомый диван с впивающейся в поясницу пружиной, кухонный стол, усеянный крошками, ковер, примятый ворс которого лежит ровно, холодильник, еда, раковина, вода, короткий сон. Так близко. Нил вздыхает. Сделав шаг назад, он присаживается на ту же ступеньку, что и Элисон, слегка поморщившись, когда в бедрах вспыхивает легкая боль. Элисон моргает и переводит несколько удивленный взгляд на Нила — под ее светлыми глазами, больше напоминающими разбавленную молоком голубую краску, лежат тени, и они же наводят хмурость на все ее лицо; волосы выглядят как-то неровно, словно каждая прядь отдельно друг от друга и особенно враждебно настроена по отношению к соседней. В тонкой синей маечке и серых шортах Элисон, наверное, холодно, но у Нила нет кофты, чтобы предложить, и ему не кажется, что она согласится. — Ты выглядишь дерьмово. Нет. Ты всегда выглядишь дерьмово, — сходу говорит Элисон, и что-то в том, как привычно звучит это оскорбление, заставляет Нила улыбнуться. Элисон добавляет, заметив это. — Я серьезно. Почему ты постоянно выглядишь так, будто тебя переехал поезд, а затем вернулся и минимум дважды закрепил результат? У Нила нет на это ответа, и он молча протягивает руку к стеклянной бутылке, крепко стиснутой в ладонях Элисон, и забирает ее себе. На секунду появляется соблазн отпить, попробовать, понять, что лисы в этом находят, однако Нил только коротко осматривает содержимое — его количество — и опускает бутылку на ступень ниже у своих ног; Элисон могла бы легко дотянуться, но она только недовольно фыркает и складывает руки на груди, пряча пальцы в собственных подмышках, чтобы согреть их. — Я не нашел работу, — просто говорит Нил, глядя на покошенный забор, и даже не знает, откуда взялись эти слова и почему так легко вышли. Элисон тоже поворачивается в сторону забора, и они вместе наблюдают за тем, как калитка изредка пошатывается под напором ветра. — Хуево, — она сжимает губы, после чего неохотно добавляет. — Родители узнали про мои счета, оформленные на одну девушку. Все перекрыли, суки. И она сука. Нил издает звук, не совсем согласие — еще пять секунд назад он даже не знал, что такие счета были, а значит не мог как следует разочароваться, не имея толком надежды. В этом есть какое-то облегчение, какая-то свобода, и Нил прикрывает глаза. — Ты бы вернулась в место, в котором с тобой ужасно поступили, с человеком, который с тобой ужасно поступил? — вопрос вырывается легко, естественно, и Нил даже не корит себя за это, не ненавидит за то, что приоткрывается — совсем чуть-чуть, считай, лист с названием книги после обложки, даже не аннотация, не пролог. Элисон рядом молчит, и Нил не знает, собирается ли она отвечать, и не хочет ее к этому подталкивать. — Нет, — в конце концов говорит она, после чего сжимает губы — ее мысли тянуться дальше, дальше этого двора и этого дома, и Нил чувствует это, хоть и не может указать направление. — Я слишком гордая для этого. И трусливая. Хотя, если бы была достойная причина… Ради кого-то или чего-то, что мне дорого. Нил моргает, и сквозь ресницы наблюдает за тем, как Элисон пожимает плечами, после чего вздрагивает, когда порыв ветра забирается ей под майку и гуляет по открытым плечам — неожиданно острым, и Нил смотрит на них чуть дольше положенного. Красиво, думает он, как лезвия. Как сталь. Как оборванные крылья. Затем до его затуманенного сонливостью разума доходит ее ответ. Дорого. Что ему дорого? Экси? Наверное. В странном и извращенном смысле, как единственное, что протянулось сквозь годы, не изменилось, не важно, как сильно менялся сам Нил. Стоит ли экси возвращения в то место? — Сет тебе дорог, — внезапно говорит Нил, и Элисон склоняет голову из стороны в сторону, а затем кивает; подтянув голые колени ближе к груди, она кладет на них подбородок и сложенные руки, глядя вдаль. — Да. Ради него я бы вернулась. Ради всех лисов, — Нил не знает, добавляет ли она последнее, чтобы увести тему от ее взаимоотношений с Сетом или для того, чтобы подчеркнуть нечто иное. — И ради тебя тоже, малыш. Не смотри так. Конечно, вернулась бы. Элисон просит не смотреть, и Нил не смотрит, пяткой поддев скрипучую доску. Это ведь не только о нем, думает Нил, это еще о Кевине. Не то чтобы он дорог Нилу, но им обоим дорого экси — приходится и обошлось, два в одном. Это помогло бы Кевину, стало бы толчком, мотивацией, возможностью выбраться — если бы Эндрю занял ворота, даже на одну ночь в неделю. Это дало бы Кевину надежду, шанс, что-то, за что можно было бы зацепиться — Нил не знает почему, но именно так он это и видит. Кевин должен улучшаться. Кевин должен проснуться в один день, собрать сумку и вернуться в Эдгар Аллан крепче, сильнее. У Кевина есть будущее, и Эндрю поможет ему это будущее реализовать. А Нил, ну. Что Нил? Он получит столько, сколько сможет, и унесет это с собой — в новую страну или давно ожидающую могилу. — Холодно, — жалуется Элисон спустя пару минут, и Нил неохотно поднимается, после чего протягивает ладонь ей — пальцы Элисон действительно холодные, и Нил сжимает их в своей руке в странном порыве согреть. Он разжимает хватку спустя три секунды, слишком коротко, чтобы это что-то значило, слишком долго, чтобы Элисон не заметила. Он видит легкую понимающую улыбку на ее лице, что-то теплое и незнакомое, и отворачивается, чувствуя, как нагреваются щеки. Свет внутри дома контрастирует с полутьмой, царящей снаружи, и Нил несколько раз подряд моргает, закрывая за собой и Элисон дверь. В гостиной на диване сидит Кевин, одна рука вплетена в волосы, а другая сжимает бутылку — Нил переводит взгляд на Эндрю, сидящего в кресле без следа утренней энергии или хотя бы отблеска улыбки, ожидая пояснений. — Меня, конечно, стирка тоже вгоняет в тоску, но не настолько же, — комментирует Элисон, зайдя за спинку дивана и потянувшись к водке в руках Кевина. Тот отрицательно мычит и тянет прозрачную жидкость на себя, но Элисон впивается в его ладонь острыми ногтями и все же получает желаемое. Поднеся бутылку к носу, она вдыхает аромат, после чего выразительно морщится. — Фу, гадость. Так что за повод? Она тоже смотрит в сторону Эндрю, видимо, поняв, что от Кевина внятного ответа дожидаться не стоит, и Эндрю лениво откидывает голову назад, припечатывая: — Тея беременна.