fucking foxes.

Мэтт раздраженно сопит, запрокидывая голову, когда Элисон тянет боксеры Сета вниз, вплоть до лодыжек, после чего приседает на корточки, помогая ему окончательно избавиться от обременительного предмета одежды. — Что сегодня, день народного нудизма? — бормочет он себе под нос, и Элисон тихо усмехается, поднимаясь во весь рост. — Если ты намекаешь на меня, то я на редкость прилично одета, — она раскидывает руки в стороны, демонстрируя собственный наряд: обычный спальный комплект из футболки с короткими рукавами и шортиков. — Не на тебя, — говорит Мэтт, но не уточняет больше, даже когда Элисон заинтересованно поднимает брови. — Все? Я затаскиваю его? — Я, блять, здесь, если что, — бурчит Сет и предпринимает похвальную, но слабую попытку залезть в ванную без поддержки Мэтта. Мэтт качает головой, подхватывая его чуть выше обнаженного живота, за несколько недель безделья потерявшего прежнюю точеную форму, и предотвращает потенциальное падение, получив вместо благодарности удар по плечу. — И не инвалид. Просто немного… расслабился. — Ты имеешь в виду, что немного атрофировал все мышцы, — подсказывает ему Мэтт, и заслуживает еще один удар. В ответ он щипает Сета за бок, заставив его зашипеть в ответ. — Мальчики, — Элисон по-доброму закатывает глаза и делает Мэтту знак, чтобы он помог Сету перебраться через бортик ванной. Сет, выразив свое недовольство рядом ругательств, послушно опирается на Мэтта, позволяя ему затащить себя в кафельную ванную. Убедившись, что Сет надежно опирается плечом о стену, Мэтт отступает в сторону, выжидает несколько секунд, а после вылезает из ванной, улучив момент, хлопает открытой ладонью по заднице Сета. Звук, вырывающийся из его горла, самое громкое, что Мэтт слышал от него за эти недели, а смех Элисон такой заразительный, что Мэтт невольно смеется в ответ, скрываясь за дверью и оставляя их наедине. — Я позову тебя, когда мы закончим, — раздается ему вслед голос Элисон, и Мэтт мычит в ответ. — Что за день, а, — отмечает он, многозначительно ухмыляясь, после чего вскидывает голову, и улыбка на его лице становится шире. — Ах вы засранцы. Пропустили предыдущую главу? Не уверен, что смогу вспомнить, что там вообще было, после того, что сейчас увидел. В предыдущей главе: Аарон извиняется перед Дэн; Сет соглашается вернуться к терапии и медикаментам, и Элисон, оставив его на попечение Бетси, отправляется вместе с Дэн и Нилом в торговый центр. Они успешно обворовывают один магазин, но при выходе из другого возникают проблемы и им приходится спасаться бегством; Нил, отвлекая внимание от девушек и выигрывая им время, разбивает витрину магазина, также ранив человека. Оказывается, Элисон украла три браслета дружбы, из-за которых за ними и началась погоня. Дэн злится и отказывается принимать браслет, так что Элисон забирает себе один, а два других отдает Нилу — один ему самому, другой для того, чтобы он сам выбрал, кому его отдать. Около дома они встречаются с Кевином, явно злым и напряженным, и Нил выводит его на разговор, в ходе которого узнает, что Тея, скорее всего, оставит ребенка из-за отсутствия средств на аборт, что не устраивает Кевина, поскольку он считает, что это ставит его карьеру под угрозу. Нил пытается воззвать к лучшему в Кевине, убеждая его, что ему не обязательно отказываться от экси, чтобы быть достойным отцом, но получается у него только со второй попытки. Внутри дома, чуть позже, Элисон стрижет волосы Нила и выражает опасения относительно «работы», на которую он собирается отправиться в позднее время, но Нил отрицает ее переживания; Эндрю оценивает изменения во внешнем виде Нила, и показывает ему люк в потолке второго этажа с выдвижной лестницой, после чего они оба через чердак выходят на крышу. Там Нил отдает Эндрю розовый браслет, уверенный, что тот захочет от него избавиться, но Эндрю неожиданно принимает подарок, комментируя ужасную цветовую гамму. *** — Они не работают. Бетси замирает на пороге комнаты, в одной руке зажат кухонный нож, другая лежит на выключателе. Ее пальцы ослабляют хватку вокруг рукоятки, когда она слышит его голос, и она, наконец, щелкает выключателем. Удушающий в своей уютности теплый цвет разливается по комнате, и Эндрю дважды моргает, привыкая к свету. — И я рада тебя видеть, — мягко отвечает Бетси, проходя глубже в комнату. Эндрю не смотрит на нее, но даже не глядя может перечислить знакомые движения: звон положенного на своеобразную «кухонную» стойку ножа, перестук воды по дну алюминиевого чайника, более резкий звук, когда крышка закрывается, постепенно успокаивающееся дыхание, мягкий шелест домашних тапочек, хруст, с которым она отрывает пакетик с чаем. Эндрю тошнит. — Какао? Чай? Не советовала бы кофе, все-таки, уже довольно поздно. Или, вернее, рано. Она кидает взгляд на часы, обернувшись через правое плечо, и издает легкое мычание, когда ее слова подтверждаются суровой цифрой четыре. Смерть. Эндрю молча качает головой вместо ответа на вопрос, стараясь смотреть в одну точку. Словно на корабле, услужливо подкидывает сравнение его мозг, работающий на износ, выжимающий все соки из того, что оставила после себя утренняя доза. Его лодыжку слегка тянет. Подвернул в детстве, дает о себе знать в особо дерьмовые моменты до сих пор. Стук ложки о дно бокала, щелчок закипевшего чайника, бурление воды, резко отдернутый от обжигающего пара палец. Шея тоже болит. Эндрю откидывается на спинку кресла, пытаясь слиться с ним, разделить судьбу бездушного предмета мебели, чтобы не чувствовать. Никакого глухого биения собственного сердца, почти режуще-острого в его груди, ни молоточков в голове, отбивающих то ли отвратительное желание, то ли имя, ни спертости воздуха, ни густоты пространства, ни желчи, поднимающейся по горлу. Перед его зрачками плывут цветные пятна, но видит Эндрю только коричневый — на полу останками волос, на голове, в глазах, в футболке, прижатой к собственной груди. Не чувствовать ничего вовсе — значит не прикладывать усилий, чтобы хоть что-то ощутить; самая большая ложь в его жизни. Не чувствовать ничего вовсе значит постоянно удерживать свое сознание подальше от чувств, ощущений, вкуса, слуха, обоняния, взгляда, касания, касания, касания. В какой-то момент это становится привычкой, автоматическим действием, заталкиванием собственной головы под воду: за толщей не слышно внешний мир, а каждое движение нарочито медленное, уши закладывает, а открыть рот — глотнуть воды, задохнуться. Эндрю живет под водой. Соленой, если судить по тому, как жжет веки каждый раз, когда он смотрит, и кристально-прозрачной, отдавая дань его нестерпимой тяге к тому, чтобы взглянуть. Эндрю откидывает голову назад, втаптывая ее дальше в податливую спинку кресла. Он задерживает дыхание и представляет, что тонет. Много усилий прилагать не надо. Любимым фильмом Кэсс был Титаник. Дрейку нравилось вдавливать его лицо в подушку, пока он втрахивал его в кровать, предусмотрительно отодвинутую от стенки, и спрашивать, будет ли сердце Эй-Джея биться вечно, если он продолжит давить. Эй-Джей не мог ответить. Эндрю не хотел знать ответ. Эндрю вдыхает, уставившись затуманенным взглядом в потолок. Трахнуть подростка — легко. Ребенка — еще легче. Есть ли отличие между ними? Есть ли отличие между ними? Где пролегает та тонкая грань, которая отделяет подростка от ребенка, а Эндрю от тех, кто бесчисленное количество раз брал его и когда он был ребенком, и когда он был подростком? Чем он лучше? Его тянет спать, его тянет блевать, его тянет дрожать. Его тянет не знать. Его тянет разорвать на кусочки каждое, даже самое маленькое ощущение, самую незаметную дрожь и самый аккуратный взгляд. Уничтожить, раздавить. Когда он протягивает руку, чтобы достать из себя эти отвратительные чувства, то натыкается лишь на собственную грудь, одежду, прикрывающую кожу, кожу, прикрывающую мышцы, мышцы, прикрывающие кости, кости, прикрывающие сердце. Он ведет ногтями вдоль того места, что сдавливает при каждом вдохе, сквозь ткань даже боли нет — только глухие полосы, единственные свидетели того, что с ним что-то не так, что где-то внутри него происходит что-то неправильное, что-то дикое. Эндрю не может дотянуться до этих чувств, чтобы разорвать их, так что они тянутся в ответ и первыми рвут его на части. Звон двух кружек, поставленных на стеклянный столик, тихий выдох. — Эндрю, как ты себя… — Меня сейчас стошнит, — первое и последнее предупреждение, которое получает Би, после чего Эндрю резко наклоняется вперед, горло сдавливает сухим спазмом, а затем все, что было в его голове, вылезает наружу палитрой от бледно-желтого до зеленого, горький привкус заполняет весь рот, ковер безнадежно испорчен. Она спешит и подкладывает какую-то вазу ему под ноги, и Эндрю рвет уже в нее. Да, вот так, он моргает сквозь выступившие на глазах слезы, пускай все выйдет, весь этот яд. Он поднимает дрожащую руку и, сжав пальцы вместе, заталкивает себе в горло, язык влажный и мягкий, кончики ногтей бьют по задней стенке горла. Бетси обеспокоенно что-то говорит, но он не слышит, нежная хватка удерживает его запястье, но он вырывается и заталкивает пальцы до тех пор, пока спазм не повторится, пока все его тело не покроется липким потом и полями мурашек, пока не выгнется дугой, пока его не стошнит во второй раз. Блеклые кусочки, остатки пищи, заливает зеленым — чистая желчь, когда внутри него не остается ничего, кроме этого. Бетси аккуратно обхватывает его поперек плеч, поддерживая, пытаясь приподнять, но Эндрю не дается, и снова лезет в рот насквозь мокрыми от слюны пальцами — нет, это не может быть все, он чувствует, знает, что внутри еще осталось что-то, осталось это, осталось оно. Кривая улыбка с выступающим клыком, загнанный взгляд, кровь на подоконнике, коричневые капли на шее, нож в руке, пистолет, телефон, браслет — картинки мелькают так быстро, растворяясь во тьме перед его глазами, но из него больше ничего не выходит: бесполезные судороги, пустые спазмы. Почему ничего не выходит, когда внутри него столько всего? Почему ничего не выходит, когда внутри него… — Тихо, вот так, — Би неспеша подталкивает его, не обращая внимание на слюну, стекающую по его подбородку, на грязные пальцы, вцепившиеся в обивку кресла, на дрожь, бьющую всю его тело. Она прижимает его к спинке кресла, заставляя откинуть голову назад и глубоко вздохнуть, но это не помогает, не помогает, ничего не помогает, ни таблетки, ни рвота, и Эндрю не знает других способов вырвать что-то из себя. Кроме одного, пытаясь стиснуть зубы, понимает Эндрю, и опускает взгляд на собственные нарукавные повязки; все, что не вышло с рвотой, он может выпустить с кровью. — Тихо, тихо. Не двигайся, ладно? Я принесу салфетки. Эндрю скупо кивает, звук, вырвавшийся из его горла, должен был быть согласием, однако похож на стон, мычание раненого зверя, раненого животного, раненого человека — все они звучат одинаково, когда им больно, когда они в отчаянии. Глупые создания, с усмешкой, не достигающей его тела, думает Эндрю, о, какие же они глупые. Он моргает, и Бетси снова здесь: она нежно берет Эндрю за запястье, удивление очерчивает ее лицо лишь на секунду, когда она замечает розовый браслет, после чего ее глаза сосредотачиваются на текущей задаче. Вытерев пальцы Эндрю и мимоходом проведя салфеткой по обивке кресла, она берет новую и медленно, неспеша вытирает его подбородок, шею, а затем и рот, словно он ребенок, чья ложка каши прошла мимо губ, словно он не способен позаботиться о себе. Это не правда, он пытается сказать ей, но голосовые связки не слушаются. Эндрю протягивает дрожащую руку и выхватывает салфетку, грубо, та рвется по краям, маленькие кусочки остаются у Би. Он всегда был ребенком, дующим на собственные колени, стирающим собственные простыни, выворачивающим локоть под неестественным углом и выливающим пузырек перекиси на свежие раны на спине. Если никто не заботился о нем раньше, то нет смысла позволять им делать это сейчас. Фальшивка. Недолго. Цена. — Не спеши, — мягко журит его Бетси, когда Эндрю наспех проводит салфеткой по губам и сплевывает туда вязкую слюну, после чего сжимает ее в кулаке, сминая, и отбрасывает на пол, в сторону от вазы и испачканного ковра. — Выпей воды. Тебе лучше? Она протягивает ему кружку с теплой водой: та, что из чайника разбавлена той, что из кулера, и Эндрю полоскает рот, неохотно сглатывая. Урчание поднимается по его животу выше, к горлу, и он, впротивовес, наклоняется ниже, культивируя взглядом заполненную на одну треть вазу. Давайте, мысленно подталкивает он свои внутренности, выйдите наружу. Опустошите меня полностью. Оставьте от меня только оболочку. Но те не слушаются, и Эндрю разочарованно поджимает губы, отпивая еще воды, осушая всю кружку. — Я уберу, — вместо извинений предлагает он, голос скрипучий, как старая кровать, кровать, пропахшая спермой и стиральным порошком, и делает попытку встать с кресла и присесть на колени на пол, но Би, не колеблясь, сжимает его плечо, призывая остаться на месте. Эндрю поднимает на нее взгляд; чего бы стоило сломать ей руку? Эндрю остается на месте. — Не переживай об этом, — она качает головой и, погладив ладонью рукав его футболки, отходит в сторону, осторожно обходя оставленный им беспорядок, пока не сядет в кресло напротив. Чай, который она изначально приготовила для себя, Бетси подталкивает к нему, и Эндрю послушно берет кружку, хотя терпеть не может эту безвкусную жидкость. Сцепив пальцы вокруг горячей кружки, Эндрю сжимает ее даже тогда, когда жжет. Одна из множества его плохих привычек. Би вздыхает, наблюдая за ним, но не комментирует это. — Ты сказал, что «они» не работают. Что ты имел в виду? Эндрю неспеша отпивает, борясь с отвращением. — Таблетки, — коротко поясняет он хриплым тоном, но стук в его голове уменьшается с каждой секундой, хотя Эндрю знает лучше, чем надеяться, что это совсем пройдет. Освободив одну руку, он достает из кармана пузырек и швыряет его на стеклянный стол; с грохотом, пузырек докатывается до края со стороны Бетси, и она подхватывает его, слегка встряхнув. Эндрю борется с порывом вернуть себе таблетки и запихать в рот еще одну. Больше не работают. Больше не помогают. Но без них ему еще хуже. Простое правило фармацевтики, истина, известная любому наркоману. Что чувствовал Аарон, когда был заперт внутри ванной? Что почувствует Эндрю, если примет что-нибудь? — Нужно что-то сильнее. Эндрю не удивляется, когда Бетси хмурится, и еще меньше чувствует себя пораженным, когда она покачивает головой, а затем просто говорит: — Нет, — она опускает бутылек с таблетками обратно на стол и смотрит Эндрю в лицо, приторная смесь заботы и обеспокоенности. — Ты же знаешь, что я не могу дать тебе рецепт на что-то более сильное без соответствующего диагноза. Мне не стоило выписывать тебе и это, раз уж на то пошло. В ее взгляде мелькает непритворное сожаление и негодование, последнее направленно на собственное неправильно принятое решение. Эндрю не присоединяется к ней в ее самобичевании. Черта его памяти: он легко может вспомнить тот день, когда впервые к ней пришел. Он легко может вспомнить многое. Шестнадцать лет, пальцы пропахли дешевыми сигаретами. Синяки под глазами, вместо повязок на запястьях длинные, длинные рукава. Ваймак, еще не Тренер, подталкивает его локтем в бок, заставляя поздороваться с Бетси Добсон, другом семьи и психотерапевтом, но Эндрю молчит. Ваймак закатывает глаза, а Бетси улыбается. Он, на ее месте, тоже выписал бы этому безрадостному человеку таблетки, даже без его непосредственной инициативы. Она молчит несколько секунд, а затем аккуратно спрашивает, будто ступает между осколков разбитого стекла. Эндрю не хватает искусственной радости, чтобы высмеять ее попытки. — Почему ты считаешь, что таблетки больше не работают? Какой именно аспект… Он перебивает ее: — Мысли. Голова, — он поднимает руку и утыкается пальцем себе в висок, а затем прикладывает еще второй и имитирует выстрел, дернув головой в сторону. Слабая имитация его обычного веселого настроения отзывается подступающим к горлу комом, и Эндрю больше не двигается, чтобы не спровоцировать новый приступ рвоты. Все равно это так не вытравить, впиваясь пальцами в горячую кружку, думает он. Оно просит, требует крови, и Эндрю не уверен, его или чьей-то еще. Остановится ли это, если он вскроет собственную грудную клетку? Что будет больнее, сделать это или, покончив с этим, обернуться назад и пожалеть? Эндрю не верит в сожаления, но верит в то, что любая боль временна, и более всего — физическая. Выбор без выбора, отчаяние, подтачивающее лезвия, кровь, стекающая по запястьям. Зеленый кафель, отражение в зеркале. Сначала маникюрные ножницы и циркуль, всего лишь царапины. Недостаточно. Отломать ножку бритвы, вскрыть с помощью ножниц корпус. Отлетает и ударяется об пол, тише, тише. Первый порез пробный, даже царапины нет. Перехватывает крепче, давит сильнее. Кожа расходится в сторону. Эндрю моргает и запоздало добавляет. — Би, они как пчелы. Они кусают и жужжат. Мне не нравится. Эндрю делает вид, что не замечает, как Бетси тянется к блокноту, лежащему на стеклянном столике, слева от пузырька с таблетками, и терпеливо ждет, когда она запишет туда что-то и только после ответит ему. Жжж-жжж-жжж. Эндрю слышал историю мальчика, погибшего от укусов пчел. Клиническая смерть, не настоящая. Сын бизнесмена, заголовки взрывались новостями. Кто будет писать о Эндрю, если эти насекомые однажды проедят его мозг, оставят лишь бесполезные разрозненные извилины, плавающие в хлещущей крови? — Тогда тебе нужны не пчелы, а мухи, — отмечает Бетси вслух. Эндрю считает до трех, возвращаясь к разговору. Пчелы. Да, пчелы. — Или даже бабочки. То есть, наоборот что-то полегче. Можно начать со снижения дозировки до одной таблетки в день, раз в два дня, и, хотя синдром отмены все равно даст о себе знать, это будет не так резко, как если бы ты… — Нет, — он вскидывает руку и пытается пошевелить указательным пальцем из стороны в сторону, но выходит лишь неловкое покачивание дрожащей конечности; Бетси не комментирует его тремор, пусть и явно замечает это, и Эндрю вполне устраивает молчание. Его суставы слегка ломит, и он расставляет ноги шире, откидываясь на мягкую спинку кресла как на кровать. Кровать. Скрип, шепот на затылке, руки под штанами. Спутанные после сна волосы, покрасневшие от линз белки, любопытный взгляд с нижней койки у окна, «на тебе». На тебе. На мне? — Я не буду бросать таблетки. Она мягко вздыхает, будто и не рассчитывала на другой ответ, и прикрывает блокнот, зажав между плотных страниц синюю ручку. — Как насчет того, чтобы углубиться в первопричины твоего нежелания? — предлагает она, как всегда спокойная, гладкая, ровная, без лишних эмоций, способных спровоцировать нестабильных пациентов, и Эндрю приходится опустить руку и сжать собственное колено до боли, чтобы не опрокинуть наполненную вазу на ковер только для того, чтобы увидеть, как Би отреагирует. Он жаждет чего-то настоящего с той же страстью, с которой верит в то, что все вокруг фальшивое. — Мы давно не проводили соответствующих сессий. После того случая с Ники… Это не грубый толчок, а аккуратное направление в сторону конструктивного разговора, и Эндрю почти ненавидит то, как быстро он поддается ей, не имея сил сопротивляться. Ники, да, Ники. Был такой. Передержанный торт, широкая улыбка, «он поцеловал меня». «Дважды». Один рот в другой, смятые губы, привкус наркотика. Эндрю проводит языком по собственной нижней губе, преследуя вкус, которого никогда не чувствовал, и остается лишь с тошнотворной смесью горечи травяного чая. Если он попросит Бетси ударить его, она сделает это? Рене сделает. Только в честном бою, издержки церкви. Рене. Глаза Эндрю открываются, все еще расфокусированные. Рене. Как он мог забыть о Рене? Ох, Рене. Когда Эндрю не подает голоса, Бетси, помедлив, продолжает: — Ты приходил только единожды, за новым рецептом. И вот теперь снова, — она бросает взгляд на таблетки, стоящие на столике. — У нас не было возможности обсудить произошедшее. Мы можем сделать это сейчас, если ты не против. Эндрю наклоняет голову в сторону, средний жест между согласием и равнодушием, и Бетси, ухватившись за это маленькое выражение доброй воли, тут же продолжает: — Хорошо, — она набирает в грудь воздух. — Тогда… — Енот, — неожиданно говорит Эндрю, не обращая внимания на ее проглоченные слова. — Я похож на енота? Бетси колеблется, не совсем прослеживая цепочку его мыслей, и Эндрю не делает попыток прояснить это для нее. Он медленно моргает. Сова. Может, сова? Бдительная и внимательная, с большими круглыми глазами. Би отвечает: — Если ты спрашиваешь о моих ассоциациях относительно тебя, то мне больше по душе сравнение с котом, — она приподнимает уголок губ, и Эндрю поднимает взгляд на ее рот, а затем выше, к морщинам около шоколадных глаз. Он вскидывает голову повыше и прищуривается, вглядываясь в часы. Почти пять утра. Сова. — Почему ты подумал о еноте? — Теперь я думаю о сове, — поправляет ее Эндрю. — Почему енот? Еноты собственники. Они помечают и защищают свою территорию. Некоторые считают, что еноты хитрее, чем лисы. И умнее. Улыбка Бетси неуловимо становится шире от последнего замечания. — Нападет ли енот, если кто-то нарушит границы его территории? Эндрю пожимает плечами. Цветные вспышки, сладкие наркотики, чеки с отпечатками губной помады, кровь на полу, удары, удары, стены, потолки, крыша. Цветочные магазины. — Нападет ли енот, если эта территория ему не принадлежит? — переформулировывает Эндрю ее вопрос и сам же отвечает. — Енот не имеет на это права. Бетси издает понимающий звук. — То есть, ты считаешь, что енот не подходит, так как он заботится только о своих границах, но ты преследовал защиту чужих, когда разбирался с Ники? — Эндрю криво улыбается. Порой он забывает, как легко эта маленькая пчелка читает его, и каждый раз удивляется этому заново; редкая вспышка цвета в приглушенном мире, забытое понимание, которое он встречал еще дважды. — Бзз-бзз, — Эндрю слабо ударяет по грязному подлокотнику кресла, нажимая на невидимый звоночек. — Так что от енота придется отказаться. Сова, думаю, тоже не то. Кот? Они слишком бесполезны. Бетси приподнимает брови от такого прямого оскорбления пушистых животных, и Эндрю чувствует легкое довольство, которое не задерживается надолго, когда Бетси все-таки продолжает глупую игру в ассоциации. — Коты также могут быть территориальными. Я бы сказала, что они менее агрессивны в целом, но не стоит недооценивать их способность постоять за себя, когда дело доходит до нарушения их границ. — Что насчет кроликов? — вопрос вырывается против его воли, и Эндрю подносит руку ко рту, закусывая костяшку указательного пальца между зубов как физический барьер между его путающимися мыслями и тем, что он должен говорить. Би сводит вместе крылышки, темные брови сходятся над глазами, но Эндрю не сжимает палец достаточно сильно, чтобы это счесть самоповреждением, так что ей не за что его укорить. Смог бы он прогрызть до кости? — Милые и пугливые, — Бетси делает из собственной ладони чашечку, имитируя комковатый размер упомянутого животного. Эндрю представляет, как она сдавливает пальцы, и на испорченный ковер капает алая, блестящая кровь. — Они не испытывают того же чувства привязанности, как коты, или, что уж говорить, собаки, и предпочитают выбирать собственное благополучие. Она делает паузу, после чего более легким тоном спрашивает: — И поскольку кролик выбрал бы убежать, чем отстаивать нарушенные границы, я предположу, что ты сделал это за него? Эндрю смеется и прикусывает палец сильнее. В какой-то момент тряска перерастает в дрожь, вернувшуюся с новой силой, и Эндрю резко наклоняется, предупреждая волну тошноты. Краем глаза он замечает взволнованно приподнявшуюся с места Бетси, но он лишь отмахивается от нее. Хмурясь, Би садится обратно на место, пока Эндрю остается в том же положении, дыша через рот. Минуты текут, и Эндрю вновь вскидывает ладонь, делая ей знак продолжить. — Ладно, — она вздыхает и все равно придвигается поближе к краю собственного кресла, готовая в любой момент подоспеть на помощь. — Как ты уже сказал, еноту нет смысла сражаться за чужую территорию, но, Эндрю. В этом и есть главное отличие между животными и людьми: действия животных продиктованы инстинктами, ролевой моделью, способной изменяться только в пределах сотни, тысячи лет эволюции и естественного отбора; действия животных направлены на их выживание как отдельного элемента или вида. Мы делим схожие качества с ними, в анатомическом смысле или когда речь заходит о потребностях, но в то же время разительно отличаемся от них. Енот защищает свою территорию. Человек защищает того, кого хочет защитить. Это не всегда рациональная идея или правильная, и еще реже методы, которые выбирает человек, безобидны. Скрещенные руки над головой, кровь в волнистых волосах, всхлипы и толчки сбоку. Эндрю наклоняет голову ниже, вплетая пальцы в волосы, из его приоткрытого рта тонкой ниткой к вазе протягивается слишком жидкая слюна. — Так кто из нас лучше? — выдавливает Эндрю, закрывая глаза, когда цветные пятна заставляют комнату кружиться. Теперь он не видит Бетси, но слышит ее. Шорох поправленной ночнушки, шелест откинутых волос. — Это сложный вопрос, — уклончиво отвечает она, и Эндрю издает протетстующий звук, настаивая на более прямом ответе. — Я бы сказала, что нет смысла сравнивать людей и животных. Чем больше ты будешь думать об этом, тем дальше уйдешь от биологии и психологии к философии. Главной чертой, пролегающей между нами, является наличие мышления. Человек осознает свои действия, и хороший человек берет на себя ответственность за них. У человека есть выбор, и то, как он распоряжается этим правом, определяет его и отделяет от животных. «выбор» «отделяет от животных» «осознает свои действия» «ответственность» — Что тогда отделяет человека от человека? — Эндрю, приложив усилия, вскидывает голову повыше, удерживая ее вертикально на собственных ладонях. Лицо Би смазанное и плавающее, перемещающееся из одного конца комнаты в другой. Он повторяет. — Что? Гротескная улыбка разрезает лицо Би на части и выходит за пределы щек. Эндрю щурится, и видение уходит, оставив привычный мягкий изгиб губ. — Все то же самое, Эндрю. Выбор, — она встает и медленно подходит ближе. Эндрю не сопротивляется, когда она кладет руку на его затылок и аккуратно опускает его голову над вазой, вторая рука успокаивающе поглаживает по спине. Задушенный звук вырывается из его горла, и в следующую секунду его рвет снова. Выбор? *** Одна рука скользит по его животу, очерчивая пупок большим пальцем. Нил вздрагивает и откидывает голову назад, когда вторая рука, противоположно первой, устремляется выше, минуя солнечное сплетение, резкие взлеты и опадения ребер, грудь, расколотую старыми шрамами и затвердевшими от желания сосками. Она поглаживает его ключицы почти играючи, первая рука незаметно ныряет под пояс штанов. Он выгибается, толкаясь то ли в сторону от касания, то ли, наоборот, к нему. Руки на нем шершавые и сухие, ладони больше, чем у самого Нила, и заметно смелее, пока исследуют дорожку от пупка до вороха рыжих волос над его членом. Нил выдыхает слабое мычание, когда чужие пальцы обвивают его и сжимают так крепко, что на секунду ему кажется, что будет больно, но боли нет — только удовольствие, теплое и живое, журчащее по его венам. Он неуверенно вытягивает руку назад, пытаясь ответить тем же, нащупать человека, так проворно исследовавшего его тело, и натыкается лишь на пустоту. Он тянется дальше, пытаясь понять, где тот, кто его ласкал, но неожиданно падает, его спина с треском ударяется о землю, когда он открывает глаза. — Черт, — Нил тихо бросает проклятие, тяжело дыша и глядя в знакомый потолок гостиной. Поясница болит от столкновения с жестким полом, а его голова лишь чудом избежала острого угла журнального столика. Приподнявшись на локтях, Нил кидает затуманенный дремой взгляд на часы. Семь шестнадцать выглядит как слишком раннее время для человека, вернувшегося в четыре, и Нил, повторно выругавшись, поднимается с пола, возвращая одеяло на диван и следуя за ним. Он накрывается по пояс и ложится на живот, когда понимает, что время — не единственная его проблема. — Только не это. Он раздраженно выдыхает и, вновь удерживая вес на одном локте, опускает голову, второй рукой оттягивая ткань боксеров, чтобы заглянуть внутрь. Розовый кончик, выглядывающий из-под пояса, заставляет Нила удрученно уткнуться лицом в подушку, убирая руку. У него стоит. И довольно сильно, если сравнивать со всеми предыдущими разами, которых было не так много. Он знает, что в этом нет ничего противоестественного, и отчасти именно поэтому так ненавидит те редкие случаи, когда его организм вспоминает о том, что полагается испытывать каждому подростку. Нил ерзает на месте, но ткань трется о его напряженную длину, стимулируя легкое покалывание внизу позвоночника, перекрывающее боль от недавнего падения. Он всегда ненавидел разбираться со стояками. Когда мать еще была жива, это также было удушающе неловко — они едва ли выпускали друг друга из виду больше, чем на пару минут, и если Нил молча вставал и уходил в ванную, вернувшись спустя шесть, все становилось довольно очевидно. Хмурая линия ее бровей и поджатый изгиб челюсти подстрекали Нила разбираться от раза к разу все быстрее с такой… проблемой. Никакого удовольствия, почти стерильность действия. В последний раз это случалось больше семи месяцев назад, и Нил по-глупому начал надеяться, что наконец перерос эту фазу. Ни черта подобного. Закрыв глаза, он считает на французском до сотни, представляет абстрактную бабушку и поет гимн Англии в своей голове, сбиваясь на втором куплете, когда легкая смена положения тела дает ему понять, что все его усилия напрасны. Тогда он закрывает глаза по совершенно иной причине — вслушиваясь в тишину дома, ища скрип ступенек, половиц или перестук шагов. Ничего нет. Нил медленно выдыхает. Еще слишком рано, но ближе к восьми наверняка поднимутся первые лисы. Он колеблется. Навряд ли это займет сорок минут, верно? Нил не представляет, что вообще можно с собой делать, чтобы растягивать процесс на столько. Осторожно и неспеша, Нил позволяет своей руке вновь нырнуть вниз: коротко пройдясь по низу футболки, он прикусывает кончик подушки, когда обхватывает член пальцами, не растрачиваясь на ненужные прелюдии и нежности. Там влажно — сначала Нил предполагает, что это пот, выступающий испариной также, как и на его спине, от страха быть пойманным, но затем он проводит большим пальцем по головке и натыкается на вязкую и липкую жидкость. Нил замирает, размазывая ее между большим и указательным пальцем, разводя их в стороны, чувствуя, как протягивается тонкой ниткой смазка. Его щеки вспыхивают, когда он сильнее сжимает уголок подушки. Ощущение непривычное: обычно все ограничивалось движениями руки по сухой плоти, неприятным трением и быстрым, едва ощутимым оргазмом. Стыд и отвращение к собственной деятельности подталкивали его в спину, насмехаясь над неумелыми поворотами запястий, а где-то за дверью была Мэри, и Нил чувствовал себя достаточно омерзительно для того, чтобы в части случаев возбуждение сменялось неприязнью к собственному организму и, вопреки его стараниям, иссякало; Нил едва ли чувствовал себя лучше, когда такое случалось. Не важно, удавалось ли ему кончить или нет. Весь последующий день он чувствовал себя запачканным, грязным, и не поднимал взгляд от пола, боясь увидеть отражение собственных мыслей на лице матери. Сейчас все по-другому, и Нил не знает, в чем заключается принципиальная разница, однако скользит ладонью ниже, оставляя липкий след по всей длине. Так проще, подсказывает что-то внутри его голове, и Нил с сомнением вновь смыкает пальцы вокруг себя, осторожно проводя от основания до кончика. Влажные пальцы соскальзывают в самом конце, и Нил сжимает кулак туже, выдыхая тихий звук в подушку. Это тоже новое — царапины внутри горла, потребность и нужда дать выйти наслаждению через рот задушенным стоном или прерванным выдохом. Он никогда не был громким и никогда не был тихим — он был беззвучным, а единственными свидетелями удовольствия до этих пор становились дрожь и мурашки, легкое подергивание бедер, пустой толчок в пустоту. Вот так, продолжает голос в его голове, когда Нил начинает двигать рукой быстрее. Он прячет любой шум в подушке, но не может скрыть глухой удар кулака о низ живота, шорох ткани, скрип дивана, когда сжимает руку и, вместо того, чтобы двигать ею, начинает двигаться сам ей навстречу — влажный звук, заполняющий тишину комнаты, заставляет его лицо зардеться, и Нил сжимает наволочку между зубов так плотно, что почти не может дышать. Он пытается вспомнить сон, вспомнить, кто там был и что с ним делал, но остается лишь с разрозненными вспышками рук и касаний, жаром на коже и под ней. Узел, неуемная пружина, закручивается внизу его живота, стискивает все внутренности, бьется слишком быстрым пульсом о яремную вену и готовится излиться белым семенем на пальцы. Еще немного. Нил почти чувствует это — дыхание становится чаще, член напрягается в его руке, словно становясь тверже, редкие вены впечатываются в ладонь, и… Скрип ступени. Нил замирает на месте, глаза открываются, зрачки расширены, когда он смотрит в одну точку. Может, ему показалось? Медленно, Нил поворачивает голову в сторону, выпустив промокший от слюны уголок подушки из хватки своих зубов, и смотрит на лестницу. — Я ничего не видел! — вскликивает Мэтт, поднимая руку и впечатывая ее в верхнюю половину своего лица, закрывая глаза. Сердце Нила, судорожно бьющееся в груди, пропускает удар, и он поспешно вынимает руку из штанов, свесив испачканные пальцы с края дивана, вне поля зрения притворяющегося слепым Мэтта. Нил прочищает горло, стараясь звучать уверенно. — Ничего и не было, — выходит хрипловато, и ухмылка, растущая на лице Мэтта, подтверждает, что ни слова Нила, ни, уж тем более, тон его голоса ни в чем его не убедили. Нил сглатывает, не зная, что еще добавить, скорость сокращений его сердца близится к аномальным параметрам, пока он судорожно пытается придумать отговорку, когда Мэтт опережает его. — Ага, верю, — ухмылка Мэтта все такая же широкая, а его глаза все также закрыты ладонью, и он выставляет вторую руку вперед, наощупь продвигаясь в сторону кухни. — Я поставлю чайник, приходи, как только закончишь со своим «ничего». Лишь единожды ударившись о косяк пальцем на ноге, Мэтт скрывается на кухне, и вскоре действительно раздается звук включенной воды, а вскоре и чайника. Нил, балансируя на одном локте, садится и опускает голову с обреченным видом. Возбуждение, так неожиданно и неистово охватившее его раньше, значительно спало за эти несколько минут неловкого обмена репликами, но влажное пятно, о котором Нил и не подозревал, расплылось на самом видном месте его боксеров. Выругавшись, Нил поднимает с пола штаны, которые носил вчера вечером и сегодня ранним утром, и натягивает их поверх грязных боксеров, сомкнув губы, чтобы не зашипеть, когда джинсовая ткань неприятно зажимает его все еще чувствительный член между кожей и одеждой. Кое-как сложив постельные принадлежности в одну кучу без использования правой руки, Нил выжидает того момента, когда шум чайника стихнет, а его лицо прийдет к более естественному цвету, чем ало-багряный, после чего робким шагом направляется на кухню. Мэтт, подпевая какой-то песне, играющей только у него в голове, ставит две кружки на стойку. — Тебе что? — уточняет он, как ни в чем не бывало. — Чай, — коротко говорит Нил, стараясь не слишком заметно приблизиться к раковине. Он тщательно моет обе руки с мылом, чувствуя на своей левой щеке слегка насмешливый взгляд, и отказывается отвечать на него, как и признавать то, что его щеки вновь покраснели. Убедившись, что на его ладонях не осталось никаких следов совершенного, Нил вытирает руки полотенцем, когда Мэтт оборачивается, протягивая ему полную кружку с плавающим внутри лимоном. — Витамины, — пожимает Мэтт плечами на вопросительный взгляд Нила, и Нил наклоняет голову в сторону, принимая ответ. Он садится за стол, на место у окна, чтобы видеть всю комнату, и делает глоток обжигающего напитка, стараясь расслабить сгорбленные в напряжении плечи. Мэтт, помешивая кофе, садится не за противоположный конец, как надеялся Нил, а сбоку от него, заставив Нила затравленно опустить взгляд в кружку и не поднимать, пока он торопливо запихивает в себя чай. Мэтт роняет смешок. — Эй, да успокойся ты. Нам необязательно говорить об этом. Мы все живем в одном доме, и ты не хочешь знать, сколько раз я натыкался на Сета и Элисон, и сколько раз попадались мы с Дэн. Он подталкивает ногу Нила своей под столом, и хотя его слова не похожи на ложь, Нил едва ли чувствует себя лучше. — Я обычно не… — он обрывает сам себя, когда понимает, что болтает лишнее, и жестко прикусывает кончик языка. Это напоминает ему о том, как совсем недавно он также вцепился зубами в подушку, и Нил, сдавшись, опускает кружку и прячет свое горячее лицо за ладонями. — Не делаю этого. Выдавливает он, чувствуя фантомное прикосновение к собственным волосам, руку Мэри, задирающую его голову назад, чтобы отвесить пощечину, рывок до натянутых прядей, кулак, вошедший в живот. — Это не повторится, — тише добавляет Нил, наполовину извинение, наполовину оправдание, наполовину затаенное ожидание удара. Вместо удара приходит касание — легкое и невесомое, Нил вздрагивает, когда пальцы Мэтта аккуратно обхватывают обе его руки и тянут на себя, открывая лицо Нила. Взгляд Мэтта обеспокоенный и настороженный, и Нил поджимает губы, невольно перенимая его беспокойство. Мэтт втягивает воздух носом, будто не зная, что сказать, и просто несколько секунд подряд сжимает руки Нила в своих огромных ладонях, убаюкивая их. — Господи, — качает головой Мэтт в итоге. — Не знаю, почему ты ведешь себя так, будто расчленил на моих глазах человека, но я уже сказал, что все в порядке, и я имел это в виду. Это… ты же знаешь, что все делают это? Типа, действительно все. Я уверен, что даже Рене хоть раз прикасалась к себе, а она живет в церкви. Это… это гребаная биология, чувак. Мэтт напоследок сжимает его ладони, после чего выпускает их, неловко отведя взгляд в сторону. Он выглядит так, будто собирается с силами, чтобы сказать что-то, но Нил заранее ощущает, что ему навряд ли понравится это. — Каждый подросток должен быть свободен в исследовании своего тела, — говорит он, выводя пальцами узоры на столе. — Это также естественно, как пить и есть. Когда я был младше, я… Он прерывается на глубокий глоток кофе. — Я почти все время был обдолбан. Не лучшее состояние для изучения своих сексуальных предпочтений, не думаешь? — Мэтт слабо улыбается, улыбка слишком натужная и фальшивая, криво сидящая на обычно светящемся лице, и вскоре Мэтт отказывается от нее. — Зато другие могли изучить свои предпочтения с моим нетрезвым телом вдоволь. Я мало что помню с тех пор, на самом деле. И даже не подозревал, что это как-то повлияло на меня, до первого раза с Дэн. Поймав взгляд Нила, Мэтт честно признается, криво усмехаясь: — У меня даже не встал, — Нил не может побороть удивление, пораженной и открытостью Мэтта, и самой информацией. Он прокашливается, отводя округлившиеся глаза в сторону. — Позор всей моей жизни, на самом деле. Передо мной лучшая девушка на свете, самая красивая, самая потрясающая, самая сильная, самая… ладно, ладно, в общем. И ничего. Она тогда собрала свои вещи и просто вышла из комнаты, а я даже не мог понять, что со мной не так. Нил, стараясь скрыть свою заинтересованность, нейтральный тоном спрашивает: — И что ты сделал? — Поговорил с Бетси, — Мэтт пожимает плечами, будто нет более очевидного ответа на этот вопрос, и Нил чувствует вспышку разочарования. Только не Бетси, только не психотерапевты. — Мы провели несколько сеансов, на самом деле, и я сильно стыдился причины, так что попросил ее сохранить это в секрете от Ваймака, Дэн или любого другого лиса. Сейчас, конечно, они оба в курсе, хотя Тренер наверняка предпочел бы не знать. Мэтт предлагает ему улыбку, но Нил не находит в себе сил на то, чтобы на нее ответить. Он опускает взгляд обратно в чай, в собственное дрожащее отражение на поверхности, и встряхивает бокал, заставляя рябь разрушить картинку. — Моя мама, — слова застревают в его горле, и то, как внимание Мэтта заметно заостряется на нем, не помогает Нилу продолжить, но он сглатывает вязкую слюну и договаривает. — Не одобряла всех этих… штук. Мэтт подается ближе, но в его глазах нет жадного блеска желания выпытать как можно больше из Нила, только волнение, волнение за него, внезапно осознает Нил и, возможно, отвечает исключительно из-за этого. — Секс, — он морщится на этом слове. — Отношения, девушки. Поцелуи. Вот такие… штуки. — Она была строгой, — делает предположение Мэтт, и Нил издает средний звук между согласием и отрицанием. Он не считает, что Мэри была строгой, не сверх того, что было необходимо для их выживания. И куда ее это привело, собственные слова, брошенные Кевину о его матери, возвращаются к нему бумерангом. Нил предпочитает не отвечать на этот вопрос. — Она была осторожной, — коротко возражает Нил и предпочитает не углубляться в это, и Мэтт, видимо, уловив это по его тону, не пытается надавить, откинувшись на спинку стула. — Ну, хорошая новость в том, что ее сейчас здесь нет, — Мэтт взмахивает рукой, переводя тему. Нил не уверен, насколько в самом деле хороша мысль об отсутствии его матери, учитывая, что та мертва и сожжена, похоронена в песке вместо приличной могилы, но он не озвучивает такие подробности. Если бы Мэри была здесь, то самого Нила никогда бы здесь не было. — А ты молодой, свободный и чертовски привлекательный. Время поймать эту рыбку на крючок, не думаешь? Нил мгновенно отрицательно качает головой, заставив Мэтта рассмеяться. Опустив руку, Мэтт лезет в карман просторных шорт и, покопавшись, достает оттуда что-то. — В любом случае, как ты можешь отправиться в плавание без водолазного костюма, а? — он раскрывает ладонь, и Нил давится чаем. В руке Мэтта зажаты два презерватива, темно-синие с одной стороны и белые с другой, со сроком годности, напечатанным поверх выпирающей округлой формы. Воспользовавшись тем, что Нил пытается откашляться, Мэтт вкладывает презервативы в его свободную руку и сжимает пальцы Нила вокруг них за него. — Ты всегда их с собой носишь? — Строго в правом кармане, — Мэтт хлопает по своему бедру с довольной ухмылкой. — Размер может быть великоват, но… Нил чувствует, как его рот растягивается в улыбке против его воли. — Да пошел ты, — бормочет он, а затем, поколебавшись, забирает презервативы и кладет в собственный карман, из принципа левый. Он знает, что не воспользуется ими, но своеобразная забота Мэтта и их около личный разговор заставляют его принять «подарок». — Лучше скажи, куда ходил ты, ночью, — Мэтт кладет локти на стол и заглядывает Нилу в лицо нарочито внимательным взглядом, прищурившись. — Я вставал за водой и тебя не было. Что вы с Эндрю натворили в этот раз? — С Эндрю? — Нил поднимает голову, услышав имя, легкое недоумение отражается на его лице. — Ничего. Я был не с ним. Мэтт недоверчиво хмурится. — Да? Ники волновался, что он не пришел домой. Я подумал, что вы ошиваетесь где-то вместе, — он отпивает кофе. — Должно быть, он был где-то еще. — Должно быть, — соглашается Нил. Он и не подозревал, что после их краткого разговора на крыше Эндрю пойдет не в дом, а куда-то еще. Когда Нил уходил, Эндрю все еще сидел на перекладине, молчаливо и изможденно всматриваясь во что-то, видимое лишь ему одному. — Не думай, что я не заметил, что ты увильнул от изначального вопроса, — Мэтт обвиняюще выставляет палец. — Где же ты все-таки был? *** Адрес, указанный Жаном в записке, оказался не так далеко, как Нил думал. Сверившись с его карманным путеводителем, который он носил с собой с того дня, как пытался устроиться на работу, Нил вскоре вынырнул на нужную улицу, хоть и не переставал то и дело поглядывать на карту, в тайне надеясь, что ошибся. Слишком близко к лисам, меньше, чем в миле, с неприятным чувством отметил он, если развернуться и пройти дальше несколько сотен метров, то можно дойти до гаража Эндрю. Невысокое здание с покатой крышей обещало ремонт, демонтаж и мойку машин, а заставленная парковка подтверждала актуальность места. С сомнением, Нил потянул за ручку, распахивая дверь, и вошел внутрь, первым делом обращая внимание на углы комнаты — его предчувствие усилилось, когда вместо настоящих камер он увидел муляжи, достаточно правдоподобные, чтобы обмануть мимоходом посмотревшего человека. — Эй, — человек за стойкой не очень вежливо окликнул его, и Нил опустил глаза, вглядываясь в незнакомца, пытаясь понять, должен ли он запомнить этого человека или тот не играет важной роли в том, во что Нил ввязывается. Мужчина, лет сорока, с тонкими усами на округлом лице и в дурацкой кепке. Не слишком впечатляюще. — Ты на мойку? Ремонт? — Я на работу, — Нил подошел поближе к стойке, но не стал класть руки на нее, вместо этого опустив их вдоль тела. Гладкая поверхность отблескивающей под светом лампы стойки наверняка уже содержала в себе больше отпечатков, чем Нил мог представить, но он не хотел лишний раз рисковать, оставляя и свои тоже. — От Третьего. Взгляд мужчины сменился с лениво-скучливого на заинтересованный почти мгновенно. Нил поджал губы, сражаясь с чужим вниманием, теперь остро сосредоточенным на нем, и ответил собственным пристальным взглядом, спокойным и уверенным. Он вовсе не чувствовал себя спокойным и уж тем более уверенным. — Да? — мужчина, рассматривая Нила, слегка нахмурился. Нил почти спросил его вслух, что именно ему не нравится, так как было ноль шансов, что это одежда. Вся беготня с Элисон и Дэн и кража, и только для того, чтобы люди все еще смотрели на него скептическим взглядом. Возможно, его смущает возраст, предположил Нил. — Ты какой-то… мелкий. Или рост. — Я предпочитаю незаметный, — сухо поправил Нил. — И Три тоже. Будешь оспаривать его мнение? Подобный вопрос в лоб в сочетании с наглым тоном заставил мужчину пристыженно смолкнуть на несколько секунд. Нил, сомневавшийся, что авторитет Моро окажется достаточным, чтобы отпугнуть лишние вопросы, невольно ощутил удовлетворение. — Ладно. Пойдем со мной, — он неохотно поднялся с насиженного места, поправляя спадающие брюки, и вышел из-за стойки, поманив Нила рукой. С осторожностью, Нил последовал за ним, отставая на два шага и на всякий случай следя за руками впереди идущего. Они прошли короткий коридор, полный закрытых дверей, и вынырнули на крытую парковку, под крышей которой находилась мойка и инструменты для ремонта, среди которых было столько незнакомых штук, что Нил вскоре отвернулся от них, бросив попытки разобраться, что конкретно и для чего использовалось. Он бегло осмотрел помещение, лишь коротко отмечая местонахождение людей и расставленных в четыре ряда машин. Некоторые выглядели вполне нормально, над другими кружили мужчины в серых костюмах, были и те, что походили на неудачно слепленные вместе детали в надежде, что хотя бы одна их низ сойдется с другой, и что-нибудь заработает, заведется и поедет. — Эй, Роб, — они приблизились к матерому мужчине в рабочем комбинезоне, таком же сером, как и у остальных, но сидящем не так плотно, а болтающимся на его талии; руки, выглядывающие из-под светлой майки, впечатляли размером, а солидный рост и вовсе внушал чувство опасности, знакомое Нилу с детства. Когда мужчина развернулся на звук своего имени, Нил также рассмотрел его лицо: хмурое и суровое, с темными волосами, растрепавшимися от работы, и жесткой щетиной, которую тот почесывал в задумчивости. — Новенький. Э-э… Как тебя? — Нил, — действуя на опережение и стараясь создать хорошее впечатление, Нил первым протянул руку Робу, и не убрал ее даже тогда, когда мужчина помедлил, внимательно разглядывая его. Ну же, мысленно подтолкнул он его, и Роб, все еще посматривая в лицо Нила, коротко и крепко сжал его руку своей мозолистой ладонью. — Новенький? — голос Роба, низкий и вязкий, прозвучал скорее с нотой скептицизма, чем любопытства. Нил прикусил щеку изнутри, глядя прямо ему в глаза; несмотря на устрашающую внешность, Нилу казалось, что Роб был старше его отца, и страх перед его грозной фигурой был не таким всепоглощающим, каким мог бы быть, если бы те были одногодками. Седина, выступившая у висков мужчины, подтверждала догадки Нила о его возрасте, но он не стал бы необдуманно считать это признаком слабости. Ровный взгляд и уверенное рукопожатие, как и неторопливая манера поведения, скорее склоняли Нила к мысли о том, что возраст, наряду с опытом, и был преимуществом Роба. — От кого? Или сам на нас вышел? Нил ответил до того, как человек со стойки, проводивший его сюда, успел открыть рот. — От Третьего, — повторил он, а затем, надеясь, что это снова выиграет ему пару очков, добавил. — От Моро. Роб издал задумчивый звук, проходясь кончиками ногтей по собственной щетине, после чего, видимо, придя к какому-то выводу, все же одобрительно кивнул. Нил сдержал облегченный вздох, стоя неподвижно под пристальным взглядом. Почему-то он подумал о Ваймаке: конечно, тот был младше Роба, но источал то же незримое чувство непоколебимости и терпимости. Хотя в случае с последним и учитывая общую картину деятельности, связывающую и Жана, и Роба, и Коба, Нил не стал бы предписывать какие бы то ни было добродетельные черты этому мужчине, опираясь только на его выдержку. — Проверьте раздаточную коробку, он жаловался, что распределение между осями барахлит, — кинув взгляд через плечо, Роб отдал короткий приказ трем рабочим, двое из которых лежали под стоящей на подъемнике машиной и усердно копались в чем-то, судя по их сосредоточенным покрасневшим лицам. Нил, оглядев их мимоходом, просто понадеялся, что его работа не будет включать в себя ничего подобного. Кабинет Роба оказался в том же коридоре, по которому ранее проходил Нил. Вопреки его ожиданиям, офис выглядел вполне обычно и вовсе не походил на ту мрачную картину, что представляло из себя место, где Жан принял Нила. Стол из светлого дерева, заставленный канцелярскими принадлежностями, некоторыми инструментами, из которых Нил узнал гаечный ключ и отвертку, календарем со спортивной тачкой на обложке и грязной кружкой из-под кофе; два стула напротив стола для посетителей, на стенах развешаны схемы незнакомых Нилу механизмов. — Садись, — Нил послушно занял один из стульев, наблюдая за тем, как Роб перемещается по кабинету с отработанной легкостью и падает на собственное кресло напротив, протягивая руку к сигаретам. — Знаешь, чем мы тут занимаемся? Нил хмыкнул, стараясь не показывать собственного невежества, и предположил. — Машинами? Роб закатил глаза, пока доставал сигарету из упаковки и зажимал между зубов. Эти толще, чем у Эндрю, рассеяно отметил Нил, а когда кончик сигареты вспыхнул и по кабинету разнесся запах, то он не мог не подумать, что и запах более тяжелый и удушающий. — Если обобщать, — в итоге согласился Роб, с тихим шипящим звуком выпуская дым через уголок рта. Он приподнял руку, предлагая сигарету, и даже если бы Нил курил, он все равно вряд ли бы принял ее — взгляд Роба, цепкий и колючий, словно пытался выпытать все секреты через один небольшой обмен сигаретой. — У нас большой сервис, но мы не обслуживаем все машины подряд. Все ребята толковые, и знают, в чем участвуют и сколько за это могут получить. Так что я спрошу еще раз: чем мы тут занимаемся? Нил прикусил щеку изнутри; у него, на самом деле, появилось предположение. — Перепродажей украденных автомобилей, а также их починкой, перекраской и нелегальной регистрацией? Брови Роба, до этого сведенные вместе, резко подскочили, однако никак иначе он не отреагировал, нарочито медленно затягиваясь и закидывая голову назад на спинку стула, выдыхая густой дым в потолок. Грудь, обтянутая майкой, мерно поднималась, пока часы, висящие справа, отбивали дробью каждую секунду. — Неплохо, — в итоге сухо похвалил его Роб, и Нил, напряженно ожидавший вердикта, слегка расслабился. — Тогда ты, наверное, также представляешь, в чем будет заключаться твоя работа? Нил наклонил голову набок, издав утвердительный звук. — Я не мастер, и у меня нет опыта в покраске или починке машин. Так что это либо мойщик, — Нил поднял глаза и встретился с легкой ухмылкой Роба. — Либо? — Либо тот, кто будет доставлять вам машины. *** Нил втянул воздух носом, прижимаясь спиной к обшарпанной стене кирпичного здания. Чужая толстовка, которую Роб одолжил Нилу из числа чистых принадлежавших рабочим, больше, чем он, и рукава спадают, прикрывая его пальцы, а капюшон норовит перекрыть весь вид. Легкое чувство ностальгии щекочет чувства Нила — растянутые толстовки, ночь, ограбление. В тот раз у него был пистолет, в этот раз — проволока. Небольшой тест, так это назвал Роб. Привези одну машину, любую, без шума, воспользовавшись любым способом, какой тебе удобен. Нил выбрал проволоку. И собирался привезти три. Сначала он подумал о том, что было бы забавно взломать замок на гараже Эндрю и вывести его блестящую черную машину на подобную неординарную прогулку, но достаточно быстро Нил отказался от этой идеи. Ему не хотелось привлекать внимание лисов к своему потенциальному новому месту работы, особенно внимание Эндрю, и поскольку Роб не уточнил, что эти машины будут возвращены обратно владельцам, ему также не хотелось лишать Эндрю машины, о которой он так заботился. Так что Нил остановился на выборе случайного автомобиля, и просто шел вперед до тех пор, пока не заметил припаркованную около одного из домов машину. Непростительная для Саутсайда ошибка — оставить ее без присмотра и у всех на виду. Нил старался не размышлять о том, что эта машина может быть единственным достоянием семьи, живущей в этом доме, когда неторопливо пересек дорогу, оглядываясь по сторонам, чтобы понять, есть ли кто поблизости или в отражении окон. Смутное чувство преследования не оставляло его с тех пор, как он вышел из здания мойки и ремонта, и Нил предполагал, что Роб не слишком доверял ему, что было справедливо, и отправил кого-то за ним. По сути, пока что Нил знал не так много, чтобы представлять угрозу их преступному конгломерату; и все же самые большие клубки сплетены из самых маленьких ниточек. Он бы тоже постарался обрубить и прижечь все концы. Дойдя до машины, Нил пригнулся, прижимаясь одним коленом к асфальту. Открытое пространство, которое представляла из себя дорога, настораживало его, даже если он уже убедился, что никто, кроме, может, людей Роба, не подсматривал за ним. На корточках обходя машину, Нил также мимолетно осмотрел ее: старая, довольно дряхлая, но все еще на ходу судя по ухоженной наружности и вязаным подушках для сидений внутри. С такой справиться было легче легкого: сделав плотную петлю на кончике отвертки, Нил поднялся и, задержав дыхание, аккуратно просунул проволоку в отверстие между стеклом и крышей, такое маленькое, что ничто больше проволоки и не пролезло бы. Аккуратно, аккуратно, и она проскользнула внутрь. Нил поднял руку повыше, направляя проволоку поближе к приводу. У него получилось зацепить небольшую шляпку с третьей попытки, и к тому моменту его руки вспотели от напряжения, а чувство преследования только усилилось, но вокруг не раздавалось ни звука, так что Нил списал все на паранойю. Зацепив привод, Нил осторожно, но твердо потянул плотно скрученную проволоку вверх — грибок потянулся следом за ней, немного, немного, и. Нил выдохнул, когда раздался долгожданный щелчок, и опустил напряженную руку, после чего, спустив рукав пониже, надавил на ручку и проник внутрь, постаравшись тихо прикрыть за собой дверь. Он не снял капюшон, и также оставил рукава натянутыми на пальцы, пока возился с зажиганием двигателя, потратив на это вдвое столько же времени, сколько на проникновение в машину. Когда же мотор глухо взревел, Нил, пытаясь вспомнить все уроки матери, неуверенно надавил на газ — он не рассчитал силу, и машина слишком резко рванула вперед, издав грубый скрипящий звук. Свет на втором этаже дома зажегся. Черт, подумал Нил. К окну кто-то подошел, но Нил опустил голову, прячась за капюшоном, и более аккуратно отнесся к педалям в этот раз, срываясь с места. Позади раздался чей-то оклик, звук распахнутой двери, и Нил, не сдержавшись, взглянул в зеркало заднего вида. Пожилой мужчина, сжимая в дрожащих рука оружие, выбежал на улицу в том же, в чем и спал, в одних трусах; его лицо окрасилось смесью гнева, разочарования и печали, пока он смотрел вслед Нилу, держа оружие в руках, но никак не в силах прицелиться. Старушка, выбежавшая из дома следом, прикрывалась халатом и испуганно прижимала одну руку к сердцу, а другой цеплялась за плечо мужа. Нил отвернулся в сторону дороги. — Один механический привод и два электронных? — присвистнул Роб, заглядывая внутрь последней машины, привезенной Нилом, ярко-красной, практически с другого конца города. Нил лишь кивнул; он не знал, сколько времени было, но его слегка покачивало на месте каждый раз, когда он закрывал глаза на слишком долгий период времени в попытке моргнуть. Роб захлопнул дверцу и щелкнул пальцами, обращаясь к подчиненным. — Завезите внутрь, нечего им стоять у всех на виду. Механическую можете разобрать до винтиков, тот еще хлам. Лицо, которое Нил изначально счел суровым, осветилось легкой ухмылкой, почти мальчишеской, из-за чего выгнулся зигзагом шрам на щеке Роба, о наличии которого Нил и не подозревал. Он моргнул, и Роб стоял у машины, моргнул, и Роб стоял напротив, протягивая руку. — Нил Джостен, — словно пытаясь распробовать его имя, сказал Роб. — Думаю, мы сработаемся. Нил постарался благодарно кивнуть и пожал его руку, когда хватка Роба внезапно стала крепче, и Нил обнаружил себя безвольно притянутым поближе. Это немного согнало сонливое настроение, и Нил более сосредоточенно взглянул снизу вверх на мужчину. — Считай это закреплением договора. Приходи завтра вечером, оформим тебя как помощника механика, — другой рукой Роб хлопнул его по плечу, и Нил приложил усилия, чтобы не вздрогнуть. — А там я тебе выдам график работы. Добро пожаловать в команду. Нил заставил себя криво улыбнуться, но Роб его еще не отпустил. Наклонив голову вниз, Роб тише сказал: — Должен ли я предупредить, что будет, если ты не придешь? Нил облизнул пересохшие губы и уточнил: — Сегодня или в принципе? Роб фыркнул, все еще крепко сжимая руку Нила. Ему стало почти больно, когда мужчина надавил сильнее, однако Нил не дернулся, отказываясь отступать, и что бы Роб не увидел в его упрямом взгляде, оно заставило морщинки вокруг его глаз разбежаться от довольной улыбки. — И сегодня, и в принципе, — он выпустил руку Нила, и тот сделал поспешный шаг назад, но воздержался от того, чтобы потереть ноющие костяшки пальцев. — Так просто от нас не уходят, Нил. *** — Нигде, — Нил поднимает невинный взгляд на Мэтта, пока отвечает на его вопрос, но тот не выглядит хоть сколько-то убежденным. Не его проблема, думает Нил, отпивая чай; лучше Мэтту верить в это, чем пытаться вслед за Нилом влезть в болото, чью глубину самому Нилу еще только предстоит измерить, самостоятельно заходя в мутную воду и вязкую грязь до тех пор, пока не сможет вдохнуть. От более настойчивых расспросов Мэтта останавливает взъерошенная Элисон, спускающаяся со сложенными на груди руками. — Доброе утро, — приветствует ее Мэтт, и на секунду Нилу кажется, будто он сейчас расскажет ей, в каком положении застал Нила, но Мэтт так ничего и не добавляет, и Нил облегченно отводит взгляд. Элисон кивает на его слова, остановившись на предпоследней ступеньке лестницы. — Поможешь мне затащить Сета в ванную? Мэтт залпом допивает кофе и поднимается с места, утирая губы: — Только если мне не придется его мыть. Элисон слегка растягивает губы в улыбке. — Нет, с этим я сама справлюсь. Просто доведи его и, может, подержи в процессе, чтобы он не разбил себе ебало об кафель. — Так и знал, что будет подвох, — Мэтт закатывает глаза и вскоре исчезает на втором этаже вместе с Элисон. Нил не следует за ними, спокойно допивая чай в одиночестве, когда со стороны гостиной показывается Ваймак, потирающий глаза и не сразу замечающий Нила. — Утро, — коротко здоровается он, проходя прямиком к холодильнику. Нил издает приветственное мычание, наблюдая за ним, и невольно вновь сопоставляет фигуру Ваймака и фигуру Роба. Где-то на задворках его разума маячит еще один человек, но Нил не хочет портить себе и без того неоднозначно начавшийся день мыслями об отце, так что выбрасывает сравнения из головы, принимая подогретый в микроволновке бургер, протянутый ему Ваймаком. — Спасибо, Тренер, — Ваймак на секунду замирает, услышав благодарственные слова, однако скоро вновь приходит в движение, усаживаясь на выдвинутый Мэттом стул. — Пожалуйста, малыш, — отвечает он, жадно впиваясь в булку, и Нил следует его примеру. Со стороны второго этажа раздаются приглушенные ругательства и глухой стук; Нил предполагает, что Сет все-таки разбил ебало о кафель, а Ваймак лишь вздыхает, качая головой, но не спешит на помощь, видимо, решив, что не все так плохо, и лисы справятся сами по себе. Вскоре к ним спускается Аарон, наверняка разбуженный тем самым стуком, и если Ваймака заинтересовал холодильник, когда он зашел на кухню, то Аарона притягивает к чайнику и крепкому черному кофе без молока. Он не приветствует ни одного из них, так что Нил тоже молчит, но Ваймак неожиданно подает голос нарочито ровный: — Есть результаты? Аарон, гремящий ложкой о стенки кружки, поднимает удивленный взгляд, а затем смотрит в затылок Ваймака, словно пытаясь понять, обращается ли он к нему. Почти робко, Аарон скупо признает: — Да. Пришли от двух. Оба взяли, — Аарон тут же опускает взгляд обратно, будто ожидая выговора, которого так и не последует. Там, где он не может этого видеть, но видит Нил, рот Ваймака, набитый бургером, растягивается в широкой довольной улыбке, скользящей в его тоне, когда он тихо бормочет «отлично». Не совсем уловив, о чем они говорят, Нил продолжает завтракать, пока от бургера не останется лишь шуршащая обертка, а от чая — пустой бокал. Он встает с места и подходит к мусорке, избавляясь от первого и отставляя в раковину второе, когда распахивается дверь, ведущая на задний двор. Нил вскидывает взгляд, привлеченный звуком хлопка, и не спешит отвести его, когда замечает на пороге Эндрю. Ваймак также останавливается с рукой, наполовину поднесенной ко рту, после чего медленно кладет ее на стол. — Дерьмово выглядишь, — Аарон первым находит, что сказать, и Нил вынужден согласиться с его точкой зрения. Эндрю во вчерашней одежде, той же самой, в которой он был, когда Нил подарил ему браслет — но самого браслета не видно, и на секунду Нил предполагает, что Эндрю избавился от него сразу после ухода Нила, но довольно быстро замечает то, как слегка топорщится повязка в районе запястья на его правой руке; наверное, Эндрю просто спрятал безделушку под ткань, чтобы розовый цвет, отличный от его обычной цветовой гаммы, вызывал не так много вопросов. — Да, — соглашается Эндрю, его голос более грубый, чем обычно, будто натертый наждачкой и железными опилками. Светлые волосы, спадающие на лоб, слиплись, на футболке есть пятна, о происхождении которых остается только догадываться. Мешки под его глазами насыщенного фиолетово-бордового цвета, а сами зрачки прикрыты наполовину опустившимися веками. Нил хмурится, чувствуя странное беспокойство, охватывающее его при столь непривычном виде Эндрю. — Поэтому сегодня ты выйдешь вместо меня. — Что? — Аарон недовольно вскрикивает, со стуком ударяя чашкой кофе по столешнице, и коричневые капли окропляют ковер. — То, что ты всю ночь занимался какой-то ерундой, не значит, что я должен прикрывать тебя из-за этого. — Разве? — Эндрю подходит ближе к столу, за которым сидит молчаливый Ваймак, провожающий каждое его движение взглядом, и одалживает его кружку, чтобы выпить. Нил понимает, что так сильно смущает его в этом Эндрю — он еще ни разу не посмотрел на Нила с тех пор, как зашел. Все его фразы короткие и однобокие, с интонацией человека, глубоко не заботящегося, кого он заденет своим отношением. — Ты же мой брат. По рукам Нила бегут мурашки; пустой тон Эндрю разительно отличается и от его тихого состояния до принятия таблеток или после того, как эффект выветрится, и от широкой улыбки и задорного настроения. Бледная кожа, словно потерявшая все краски за ночь, почти просвечивает, когда солнечный луч из окна попадает на шею Эндрю, и Эндрю отмахивается от него, приложив руку к глазам и развернувшись к лестнице. — Я и так вчера отработал полную, — тут же возражает Аарон. Нил задается вопросом, является ли что-то в этом Эндрю привычным для него, из-за чего он общается с ним как обычно, не видя, что что-то сильно, радикально не так. — У тебя смена через полтора часа. Эндрю, не поворачиваясь, пожимает плечами. — Ну, тогда они могут меня уволить, — он больше ничего не говорит и начинает подниматься по ступеням вверх, тяжело опираясь на перила лестницы, кончики пальцев побелели от усилий. Аарон, пораженно уставившись брату вслед, делает два быстрых шага вперед, после чего хватает уже знакомую Нилу коробку и подходит к лестнице, крича вслед Эндрю и тряся коробку: — Ты же знаешь, что мы не можем позволить себе пропускать работу просто потому, что хочется! Если и в этом месяце не хватит на электричество, то… — Аарон обрывает себя, когда в ходе его интенсивных движений из коробки выпадают купюры, рассыпаясь по полу, устилая пространство зеленовато-желтым. — Какого черта? Кто положил сюда столько? Нил не отвечает, повернувшись спиной к разбросанным деньгам. Невольно, его мысли следуют на второй этаж, цепляясь жадными пальцами за штанины Эндрю. Ощущение неправильности не покидает его, но он сомневается, что Эндрю будет рад его компании сейчас, так что оставляет все вопросы на потом. У него еще обязательно появится шанс спросить об этом. *** Новая работа, более непостоянная, чем Нил думал, отнимает достаточное количество его времени — помимо ночных вылазок, Роб, чей номер телефона сохранен у Нила под короткой буквой Р, иногда просит его прийти утром или днем. В первый раз, когда такое случается, Нил решает, что он хочет проверить его способность проворачивать дела под покровом солнца, но ошибается: Нил получает костюм, такой же серый, как и у других, и до пяти часов вечера подает инструменты и выслушивает бесполезную, на его взгляд, информацию о машинах. Роб, самолично инструктирующий его, протягивает руку и дергает Нила за прядь волос каждый раз, когда замечает его невнимательность. — Зачем все это, — спрашивает он в воскресенье, потирая затылок. Роб, скосив суровый взгляд на него, выглядит так, будто собирается дернуть его за волосы снова, и Нил отступает в сторону. Воспоминания о матери, приглушенные временем и скорбью, пролетают перед его глазами: она заставила бы его сжаться на полу в комок за подобное непослушание. Роб не заставляет. Его руки жилистые, но не жестокие — одна из немногих вещей, что Нил усвоил за неполную неделю, прошедшую с момента его трудоустройства. — Затем, — перегоняя зубочистку с одного угла рта в другой, Роб наклоняется и кладет руку на капот машины, на примере которой вслух разбирал механику работы сцепления. Нил ожидает, что он больше ничего не добавит, но Роб начинает говорить снова. — Я был мелким, еще меньше тебя, карлик, когда ввязался в дерьмо похуже. Воровать тачки? Ерунда. Если тебя поймают, ты получишь до пяти лет. Меня посадили на пятнадцать за хранение и распространение кокаина, героина и кислоты. Он достает зубочистку изо рта, пристально разглядывает, а затем ломает на пополам. — Мне было семнадцать, достаточно взрослый, чтобы взять ответственность, — он отбрасывает зубочистку в сторону. — Я вышел по досрочному в двадцать девять. Половина жизни позади, и я ни черта не умел, потому что даже не окончил школу. Моя мать плюнула мне в лицо, когда я показался на пороге. Отец достал Макарова и сказал, что уголовника не будет в его доме. — Ты вернулся, — когда Роб смолкает, а его взгляд затуманивается пеленой воспоминаний, Нил подает голос. — К «дерьму». Только теперь к машинам. Роб дергает небритой щекой, оскал разрезает его шрам морщинами. — Ни черта подобного, — он поворачивается к Нилу, и тот сжимает кулаки, когда в улыбке Роба видит отголосок улыбки отца, собственной улыбки. — Я вернулся к наркотикам, начал не только продавать, но и употреблять. У меня ничего не было, кроме этого. Пока на меня не наткнулся он. — Он? — Кэш, — Роб называет незнакомое Нилу имя с легким придыханием. — Он управлял здесь всем до меня. Противный старикашка. Роб сплевывает на землю, словно тем самым закрепляя свои слова, оскорбление, которое он явно не имеет в виду. — Поймал меня, когда я нюхал то, что должен был доставить. Сукин сын так разозлился, что размял меня в фарш, — Роб поднимает руку и вновь проходится пальцами по щетине — там, где шрам скрывают темные волоски. — А после отвел к себе и выхаживал две недели. Худшие две недели в моей жизни. Меня ломало, но все болело так сильно, что я едва мог встать, не то что найти наркотики, чтобы заглушить все это. Спустя месяц я был чист и зол. Он сообщил тому, под кем я ходил, что от продажи наркотиков я перехожу к нему, к машинам. Якобы, он рассмотрел у меня талант. У меня тогда даже прав не было. Взял меня под свое крыло и научил всему, что я сейчас знаю. Сначала я терпеть его не мог, хотел подставить. Потом привык. А четыре года назад его подстрелили. Роб вскидывает руку, прицеливаясь вверх, и дергает пальцами. Нил не говорит ему, что пистолеты работают не так, не желая натыкаться на ненужные вопросы. — Пуф. И я занял его место, — он кидает выразительный взгляд на Нила. — А ты — мое. Теперь я понимаю этого деда. Довольно весело издеваться над кем-то втрое младше тебя. Нил фыркает, но ничего не отвечает. Замашки Роба и его попытки научить Нила чему-то все еще кажутся ему глупыми и напрасными, однако поскольку правом выбора в этом он не обладает, то перестает сопротивляться и пытается понять. С живыми, исходящими выхлопным газом и переплетением проводов машинами у него не слишком получается — все слишком сложное, переходит из одного в другое и путается в середине. Когда Роб переходит на схемы, с четко указанными данными, Нилу даже почти начинает нравится — все, где есть число или возможность высчитать число, можно свести к математике, а математика была его любимым предметом. Занятый работой, Нил появляется в доме лисов реже и менее регулярно. От него пахнет машинным маслом и кожаным салоном, так что версия о том, что он подрабатывает в мастерской, вскоре разлетается между любопытных лисов, и никто не подвергает это достаточному сомнению, чтобы заметить несостыковки. Большую часть денег, получаемых им по количеству машин и выполненной работы, Нил оставляет в коробке для электричества, но после первого раза старается чередовать и не выкладывать все сразу, а делить на части, чтобы вызывать меньшее подозрений. Оставшееся он прячет на дне сумки и тратит на мелкие расходы: линзы, краска для волос. Эндрю, от которого Нил ожидал больше всего вопросов, неожиданно молчит — сначала Нил списывает это на то странное настроение, в котором он пребывает с тех пор, как вернулся неизвестно откуда в то утро в дом, но постепенно уверяется в том, что если его настроение и замешано, так только в том, что касается Нила. — Можно? — он вылавливает Эндрю, вместо завтрака предпочитающего сладкий разбавленный молоком кофе и сигареты на задней стороне двора. Вместе с серединой августа проходит и теплая погода — ветер, гуляющий по улицам, все больше отдает свежестью осени и хрустом опавших листьев. Эндрю, одетый в спортивные штаны и черную толстовку, не удостаивает Нила взглядом, когда он останавливается рядом с ним. — Нет, — короткий ответ заставляет Нила замереть, вскинув глаза, но Эндрю все еще не смотрит на него. Он открывает рот, пытаясь найти предлог или тему, чтобы зацепить внимание Эндрю, однако тот явно не настроен на разговор: проделав тлеющую дырку в стене дома, Эндрю крошит остатки сигареты сильным нажатием и оставляет после себя только пепел, когда возвращается в дом. Спустя четыре дня Нил пытается снова, не зная, зачем гонится за приведениями. Он протягивает Эндрю бутылку пива, украденную с общего стола лисов, и в этот раз Эндрю не утруждает себя устным ответом вовсе. Нил, недолго постояв с протянутой в дурацком жесте рукой, прижимает к собственному животу бутылку. На секунду ему хочется открыть ее и выпить, то ли чтобы узнать, на что похож вкус и эффект, то ли чтобы узнать, обратит ли Эндрю внимание хотя бы на это. Эндрю не отказывается от бутылки, когда ее ему протягивает Ваймак. Осознание отдает неприятным чувством в его груди, и Нил не может ни объяснить это, ни прогнать. Гниющее и полное червей, оно изъедает его внутренности неясной тревогой, заполняя личинками сомнений все, что Нил предполагал об их «дружеских» взаимоотношениях. В предыдущий раз, когда Эндрю также отстранялся от него, был еще в те времена, когда они не доверяли друг друга и выискивали шанс нанести удар поглубже, побольнее; отдаление Эндрю в тот раз было выжиданием, и Нил соврал бы, если бы сказал, что ему понравилось, куда все тогда привело. В этот раз Нил не знает, но, за неимением прямого ответа, развлекает себя тем, что сам предполагает причины. Ему не понравился цвет браслета, самое наивное и первое, что приходит ему в голову, пока он читает фальшивый договор в кабинете Роба, после чего ставит подпись. Ему не понравился весь браслет, второе предположение, сделанное во время короткого столкновения с Кевином и вынужденным переносом тренировок на более раннее время, в связи с занятостью Нила ночью. Ему не нравлюсь я, в конце концов заключает Нил, и этот вариант, как ему кажется, ближе всего к правде. Вопреки поделенным секретам и обещаниям, они не стали друзьями или чем-то близким к этому, как подумал Нил, вручавший браслет. А если Эндрю не нравится Нил, значит ему не нравится и браслет, и цвет браслета. Идеальное умозаключение, успокаивающее беспокойных паразитов в его теле. Он чувствует облегчение, когда приходит к такому выводу — это даже к лучшему, уверяет себя Нил, и ему самому давно стоило сделать шаг назад, последовав примеру Эндрю. Незачем завязать новые узелки на готовой порваться веревке. Побег — дело времени. Однако за свою жизнь Нил также сделал еще одно предположение, куда более всепоглощающее. Люди необязательно должны нравится друг другу или иметь общий язык, чтобы поддерживать взаимоотношения и выполнять условия заключенных сделок. Так что, когда в пятницу вечером Эндрю проходит мимо раздевалки, где Кевин и Нил натягивают форму, только для того, чтобы через несколько минут войти туда с потрепанной и затхлой защитой из кладовки, Нил удивляется этому на две трети меньше, чем Кевин, оторопело моргающий, словно что-то попало ему в глаз. — Ты серьезно? — Кевин, будто увидев приведение, замирает со шнурками в руках, сгорбившись в три погибели. Эндрю, не обращая внимания на его дилемму, проходит вглубь комнаты и занимает место у дальней стены, откуда можно охватить всю раздевалку взглядом. — Не обязательно кланяться, Кев, — с кривой ухмылкой бросает Эндрю, после чего без предупреждения стягивает с себя футболку. Нил, наблюдавший за их перебрасыванием репликами, поспешно отворачивается, прижимая колено к груди и делая вид, что тоже возится со шнурками. Краем глаза он замечает размытые движения, вспышки черных чернил на чужой коже и белой джерси, но не оборачивается, продолжая сверлить взглядом собственный ботинок. Кевин, явно меньше беспокоящийся о потенциальных личных границах Эндрю, недоверчиво смотрит прямо на него, весь его вид кричит о том, что он ожидает подвоха, шутки, розыгрыша. Когда Эндрю просто продолжает снимать одежду и надевать форму, Кевин все же подает голос: — Очень смешно. Я просил тебя присоединиться с начала лета, — он поднимается с места и делает несколько шагов по направлению к Эндрю, но Нил, не поднимающий глаз, может только догадываться о выражении лица Кевина, как и о том, какой эмоцией ему ответит Эндрю. Еще достаточно рано, чтобы таблетки не отпустили его. — Почему сейчас? — Почему не сейчас? — раздается шорох, скрип надеваемой защиты. — Сегодня ведь такой прекрасный день. Всю жизнь мечтал вернуться в экси двадцать пятого августа две тысячи шестого года. Кевин издает рассерженный звук, но Эндрю принимается насвистывать мелодию, показательно игнорируя любые его попытки завязать разговор, так что Кевин сдается и, резким движением схватив свою ракетку, первым покидает раздевалку, тяжело ступая по пути к корту. Нил, перестав делать увлеченный шнурками вид, затягивает их потуже и тоже встает, планируя последовать за Кевином. Взбешённый еще до начала, Дэй наверняка будет придираться к мелочам на протяжении последующих нескольких часов, но, может, Нилу повезет, и в этот раз уколы пронзят кожу Эндрю, а не его. Справедливая расплата за его молчание. Застегнув сумку, Нил подбирает лежащую на скамейке рядом с ним ракетку, когда раздается голос Эндрю. — Завтра в клуб, — просто извещает он, и Нил, не слышавший в свой адрес ничего от него на протяжении почти трех недель, не сразу понимает, что Эндрю обращается к нему, а не к ушедшему Кевину или кому-то, существующему только в его воображении. Скосив взгляд, Нил удостоверяется, что те части тела, на которые Эндрю никогда не давал ему разрешения смотреть, прикрыты, и только тогда поворачивает к нему голову, посчитав сказанное приглашением к диалогу. Язвительный ответ, что-то вроде «о, оно разговаривает» почти срывается с его губ, но умирает между поднятыми глазами и мягким выдохом, покидающим его грудь без разрешения. Во вратарской форме Эндрю выглядит больше — и в плечах, и в бедрах, и во всем теле. Плотные щитки, призванные защитить все самые укромные участки, плотно прилегают к его шеи, промежности и рукам. Форма, взятая с чужого плеча, протерта до дыр в некоторых местах, в то время как в других безобразно растянута. В лучшем случае Эндрю выглядит несколько жалко — слишком большая футболка с номером шестнадцать, слишком истертая защита с торчащими ниточками и не отмывающимися зеленоватыми следами от слишком частых падений на траву. Нил даже не знает, что именно так завораживает его взгляд — как если бы кто-то ударил Нила ракеткой в живот, заставив согнуться пополам, в попытках нащупать, целы ли ребра и есть ли дыхание. Эндрю надевает шлем, и то немногое из его кожи, что оставалось видимым, тоже прячется, оставляя лишь бесформенную фигуру, намек на очертание, блеск опасности за забралом. Подобрав клюшку, Эндрю, небрежно удерживая ее между пальцев, двигается к выходу, так и не дождавшись ответа от Нила. Нил не двигается, и Эндрю приходится задеть его плечом, чтобы заставить вынырнуть из тех бездонных вод, в которые он заплыл по незнанию. — Ты… — Нил вспоминает, что Эндрю сказал про клуб, но не может придумать ответа на это; сейчас, стоя спиной к Эндрю, направляющемуся к двери, Нил не видит его, однако как никогда четко может воспроизвести картинку. — …тебе идет форма. Он не уверен, из каких глубин его горла или живота берется комплимент, но заталкивать его обратно поздно, и Нил и не стремится этого сделать. Если Эндрю окажется также хорош на поле, как однажды говорил Нилу Кевин, если они продолжат тренироваться вместе, если… Тупой удар отвлекает внимание Нила, заставив обернуться. Эндрю, уткнувшись закованной в перчатку рукой в дверь, какое-то время стоит неподвижно, и, хотя Нил не видит его лицо, ему почему-то кажется, что глаза Эндрю закрыты, когда он выдавливает с нотой беспомощности, бессилия против чего-то, о чем Нил и не подозревает: — Заткнись, — толкнув дверь, Эндрю не придерживает ее для Нила. — Ненавижу тебя. *** Эндрю потрясающий. Нил не может выпустить эту мысль из головы на протяжении всей тренировки. Его движения слегка скованные и явно проржавевшие от времени, но ярость, скрывающаяся за каждым отраженным ударом, компенсирует время, проведенное вдали от корта. Проведя разминку, Эндрю не торопится, и хотя и занимает свое место в воротах, первые двадцать минут он едва ли обращает внимание на Кевина и Нила, отрабатывающих удары сначала поодиночке, а потом на воротах — старый механизм не загорается красным и не сигнализирует о забитом мяче, так что они считают вслух. Эндрю пропускает тринадцать мячей, неловко размахивая ракеткой из стороны в стороны, и Нил, ощутивший воодушевление, когда увидел его в форме, чувствует нарастающее разочарование. Это даже нельзя назвать игрой, просто нелепое перекатывание с ноги на ногу, никак не синхронизированное с поднятием и опусканием ракетки. Кевин, от которого Нил ожидал более агрессивного настроя к промахам Эндрю, выглядит неожиданно спокойным, когда Нил мимолетом бросает на него взгляд. Его твердый взгляд сосредоточен на линии ворот, и Нил невольно задумывается, не перекрыла ли радость от наличия вратаря его здравый смысл; что, если возможность поиграть против хоть кого-то заставила Кевина обмануться статистикой Эндрю, а заодно и обмануть ожидания Нила? Все еще размышляя об этом и поглядывая на Кевина, Нил пропускает тот момент, когда брошенный им же мяч возвращается к нему, опаляя жаром лодыжки. Споткнувшись, Нил летит на землю, прочертив коленями окровавленные полосы. Царапины жжет, и Нил выдыхает сквозь стиснутые зубы, поднимаясь обратно на ноги — он не успевает оправиться и прийти в себя, когда следующий мяч ударяет его в шлем. Его голова по инерции дергается, что-то хрустит в шее, и Нилу остается только надеяться, что это не что-то жизненно важное. Не думая, Нил отпрыгивает в сторону и больше не останавливается, оббегая поле зигзагом. Как раз вовремя — новый мяч с грохотом ударяет по тому месту, где секунду назад стоял Нил. Вскинув голову, Нил смотрит на Эндрю, чувствуя, как пульс бьется прямо на языке, и Нил прикусывает кончик, чтобы не издать удивленный возглас — он пропустил тот момент, в который рассеянная стойка Эндрю стала твердой, а клюшка зафиксировалась в его руках. Кевин, посылающий мячи один за другим под разными углами, не выглядит так, будто его застали врасплох, наоборот, Нилу кажется, что он слышит редкий звук — смех Кевина, приглушенный шлемом и шумным дыханием. Сердце Нила начинает биться быстрее по совершенно иной причине. Дрожь возбуждения и предвкушения пробегает по его рукам, заставляя пальцы сжаться вокруг ракетки. Следующий мяч, посланный Эндрю прямиком в его грудь, Нил перехватывает и, сделав три широких шага, отдает Кевину — так от тренировки они переходят к эквиваленту настоящей игры, беспощадно терзая ворота. Эндрю не стесняется отвечать им тем же: Кевину достается в пять раз меньше, чем Нилу, но Нил не жалуется, довольствуясь тем, как к жжению окровавленных коленей присоединяется тяжесть в лодыжках, пот под формой, ломота пальцев. — Я говорил, — отмечает прерывисто Кевин, воспользовавшись тем, что Нил оказывается поблизости, спасаясь от возмездия точеных ударов Эндрю. Его самодовольный взгляд пронзает Нила даже через решетку шлема. — Я знал. То, что Нил изначально счел неловкими движениями, было попыткой Эндрю привыкнуть к весу ракетки, войти в ритм. Как только он это сделал, то не выказывал никакой пощады — грубые и сильные удары, мячи, путающиеся в ногах и отлетающие от шлемов, запущенные на другую сторону поля, пара перелетела через трибуны. Больше Эндрю не пропустил ни одного мяча, и к тому моменту, как Кевин объявил о конце тренировки, руки Нила превратились в бесформенное желе, как и его ноги. Споткнувшись о собственные ботинки, Нил тяжело оседает на поле, снимая надоевший шлем и отбрасывая его в сторону. Пот скатывается по его лбу, волосам, носу, по шее и по груди, даже по бедрам, обтянутым прилипшими шортами. Он вскидывает голову, когда замечает движение, и наблюдает за тем, как Эндрю, без всякой осторожности откинув ударившуюся о пол ракетку, снимает перчатки и встряхивает каждую руку по очереди — его запястья дрожат, и отчего-то понимание, что это из-за непрекращающихся ударов по воротам от него и Кевина, заставляет губы Нила растянуться в улыбке. Слабая месть, учитывая, как сильно сам Эндрю измотал его. Нил не знает, что тянет за его язык — может, правда, которая так редко покидает его губы. Как и в раздевалке, он без предисловий выпаливает, глядя на Эндрю снизу вверх. Его ресницы слиплись и повлажнели, из-за чего Нилу приходится слегка прищуриваться: — Ты хорош, — он выдыхает это, слизывая капельку пота с верхней губы, и Эндрю, прекратив взмахивать руками, оглядывается на него. Сложно сказать, слышит ли он его на расстоянии в несколько метров и хочет ли вообще слышать. Нил открывает рот, пытаясь поймать дыхание, но вместо этого лишь добавляет с хрупкой искренностью. — Ты так хорош. Брови Эндрю сходятся вместе, все лицо заостряется от того, что Нил интерпретирует как недовольство, однако он отказывается забирать свои слова назад или извиняться за них. Едва ли в своей жизни он был более честным, чем в этот момент. Эндрю может не нравится ложь, но нельзя отказаться от правды просто потому, что ты не хочешь ее слышать. Эндрю — это кусок паззла, недостающий элемент, тот толчок, который заставит Кевина вернуться к славе и спорту. — Я говорил тебе заткнуться. Ответ Эндрю заставляет Нила вынырнуть из мыслей, но не настолько, чтобы уколоть его в ответ. Неосознанно, Нил вскидывает подбородок и бросает вызов: — Заткни меня. Тишина, следующая за его словами, почти оглушительна. Эндрю останавливается на половине движения там, где он присел, чтобы подобрать ракетку и отброшенные перчатки, и то, каким неподвижным и холодным становится его устремленный в пустоту взгляд, убеждает Нила, что он сказал что-то не то, но Нил не может указать, что именно. Оборачиваясь на свои слова, он не видит того, что заставило Эндрю замереть. Острая боль обжигает его щеку, и Нил, не ожидавший удара, сваливается на спину. Сначала ему кажется, что это была пощечина, но вскоре он понимает, что Эндрю просто запустил в него ближайшим мячиком — размах был не настолько сильным, чтобы проломить ему челюсть, но вся левая сторона теперь пылает, а попытка ощупать кожу пальцами ощущается как вкалывание игл в мясо, минуя кожу. Тень падает ему на глаза, и Нил открывает их несмотря на то, что те слегка слезятся — реакция организма, а не Нила. Лицо Эндрю непроницательное, когда он стоит над ним, и его глаза ближе к карему, чем к зеленому. — Надо же, — кривая полуулыбка расплывается по лицу Эндрю, когда Нил не произносит ни слова. — Сработало. Он уходит с поля, не утруждая себя сбором мячей или ожиданием товарищей. Нил закрывает глаза. Спустя две минуты рядом раздается грохот металлического ведра, Кевин, наполнивший его наполовину, останавливается около Нила. — Тебе не стоит этого делать, — его линия губ поджата, однако Нил, больше сосредоточенный на том, как пульсирует его щека, не сразу улавливает, что именно он не должен делать. — Делать что? Собирать мячи? Согласен, — уперевшись руками в пол, Нил делает рывок и вновь садится — все слегка кружится вокруг него первые десять секунд, и Нил делает паузу, прежде чем аккуратно поднимется на ватные ноги, слегка покачиваясь на месте. Уперев клюшку в пол, Нил прислоняется к ней, прикидывая, как быстро пройдет боль в мышцах после сегодняшней тренировки и насколько большим будет синяк на лице. Кевин хмурится, наблюдая за его шаткой фигурой, и хотя сам он наверняка тоже вымотался, он делает шаг ближе, поддерживая Нила за предплечье, пока не убедится, что Нил может ровно стоять. — Не притворяйся, будто не понимаешь, — пальцы впиваются сильнее в его руку, но Нил, чувствующий ноющую боль еще как минимум в нескольких участках тела, едва ли обращает на это внимание. Он поворачивает лицо к Кевину, пытаясь разгадать смысл его слов, но не слишком преуспевает в этом. Кевин, рассматривающий его в ответ, внезапно распахивает глаза в непритворном удивлении. — Ты действительно не понимаешь? Боже. Это еще хуже. Просто убедись, что это не станет проблемой. Он отпускает его и отходит в сторону. Нил, покачнувшись от потери одной из опор, рассеяно трет предплечье и глухо спрашивает вслед: — «Это»? *** Эндрю, как обычно, высаживает их около дома, а сам отъезжает, чтобы припарковать машину. Нил приподнимает брови, когда замечает, что приглушенный свет все еще горит на кухне, но не указывает на это Кевину, идущему впереди. Входная дверь оказывается не заперта, и они заходят внутрь — Нил по привычке опускает ручку так, чтобы захлопнуть ее беззвучно. Нил, обессиленный после тренировки, ставит спортивную сумку около входа, и Кевин, едва не споткнувшись от нее, с раздраженным звуком поднимает ее сам и заносит вглубь гостиной, планируя запихать в шкаф под лестницей, где Нил обычно хранит свои спальные принадлежности. Нил, не собирающийся помогать ему с этим и готовый уснуть посреди пола, укрывшись ковром, не успевает упасть на диван, как планировал, когда слышит приглушенный голос с кухни: — …нет. Глухой смешок. — Да, — Нил моргает, смутно распознавая голос Теи, и расслабляется, собираясь сесть на диван, когда Кевин, стоящий под лестницей с опущенными на пол сумками, внезапно вскидывает руку, призывая Нила остаться стоять. Нил тяжело и выразительно вздыхает. — Нет. — Сколько раз мне нужно повторить это? — голос Теи становится ниже. — На что ты вообще рассчитывал, когда кончал внутрь? Я удивлена, что ты, блять, и сам не сложил два и два. Молчание длится недолго, разбавляясь грохотом — похоже на звук сдвинутого холодильника, и Нил бросает взгляд на Кевина, пытаясь безмолвно спросить, что там происходит и не должны ли они вмешаться, но Кевин не смотрит на него, вместо этого сверля взглядом одну точку. — Это мог быть кто угодно, ты, шлюха, — шепот переходит в рык, и Нил, все еще поглядывающий на Кевина, внезапно чувствует что-то неладное. Второй голос ему тоже знаком. — Не смей сваливать на меня ответственность. Кто знает, сколько еще мужиков раздвинуло эти ноги. Хлесткий звук удара. Нил, поколебавшись, делает несколько шагов вперед, подходя ближе к стене, разделяющей гостиную и кухню. — Да пошел ты. Ты тоже не образец семейной верности и благочестия, — выплевывает Тея в ответ. — Будь благодарен, что я не рассказала твоей девушке об этом, козел. Кевин, стоящий в стороне, мертвенно бледнеет. В какой-то момент он сдвинулся, и теперь стоит, опираясь на шкаф, будто весь мир под его ногами смещается, кружится, вертится и падает, разбиваясь. Нил, не в силах наблюдать за этим и слышать чужие перешептывания, шагает влево, показываясь в дверном проеме. — Да, — он как ни в чем не бывало прислоняется плечом к косяку. Сет, удерживающий Тею за шею и прижимающий ее к холодильнику, поспешно делает шаг назад. — Уверен, Элисон будет интересно об этом услышать.