fucking foxes.

Ваймак давит большим пальцем на жесткое колесико зажигалки, но высеченной искры едва ли хватает, чтобы разгорелось пламя. Невольно стиснув сигарету между зубов крепче, Ваймак повторяет действие — снова и снова, пока слабое пламя не взметнется, освещая его лицо и руки. Глубоко затянувшись, он в который раз ругает себя за пагубное пристрастие, скорее по привычке, чем из некогда искренней заботы о собственном здоровье. Травма ноги забрала у него любимый спорт, но что действительно заставило его отказаться от экси? Семья, ту, что он выбрал и собрал сам, разрозненная мозаика, калейдоскоп цветных осколков, витраж, удивительно гармоничный несмотря на разнящиеся цвета. — С прошлого раза ничего не изменилось, — коротко извещает он, затягивая бордовый шарф на шее. Холод как таковой еще не пришел, но его суставы ноют раньше времени от одного только предчувствия подступающей осени. — Я все еще присматриваю за десятком детей, а вы даже не удосуживаетесь прочитать предыдущую главу. Он стискивает челюсть, будто пытается затолкать обратно какие-то слова или, наоборот, вытолкнуть их наружу — годы замолчанных обид, отказов, разочарований. В конце концов, Ваймак лишь вздыхает, вскинув взгляд: — Вам повезло, что я известен тем, что даю вторые шансы. Но в следующий раз? Лучше бы у вас была чертовски хорошая отговорка, почему вы не прочитали главу. В предыдущей главе: Эндрю вламывается в офис Бетси и проводит с ней импровизированный сеанс, пока находится в ломке после почти суток без приема лекарств; они обсуждают причины, по которым он напал на Ники, и косвенно затрагивают и другие темы, о которых Эндрю не хочет — или не может — прямо говорить. Нилу, тем временем, снится эротический сон, после которого он пытается избавиться от возбуждения с помощью рукоблудства, но Мэтт ловит его на этом. Они немного беседуют на тему секса, и Мэтт дарит Нилу два презерватива, после чего спрашивает, где Нил пропадал ночью. Нил, отправившийся по наводке Жана, вышел на автомастерскую, где познакомился с Робом, который дал ему тестовое задание на угон машины; показав блестящий результат, Нил получает рабочее место, сопровождающееся угрозой — выйти не так просто, как войти. Ни о чем из этого Нил не рассказывает лисам, но теперь регулярно пропадает на новой работе и тайно подкладывает полученные деньги в коробку для электричества. Эндрю тем временем игнорирует его по неизвестным Нилу причинам почти три недели, после чего внезапно присоединяется к тренировке Нила и Кевина. Нила поражает мастерство Эндрю, и он делает ему комплимент, но обратная реакция оказывается вовсе не такой радужной. Получив мячом по лицу и неясное предупреждение от Кевина, Нил возвращается домой вместе с ними, где случайно подслушивает разговор Теи и Сета, из которого становится ясно, что беременна она вовсе не от Кевина. *** — Экси — жестокий вид спорта, — он наклонился, пытаясь поймать ее взгляд, упорно обращенный вниз. Тон его голоса, пренебрежительно-раздраженный, подразумевал, что сказанное им было настолько очевидно, что не требовало озвучивания, и он недоумевал, почему Тея сама этого не знает и ставит их обоих в неловкое положение, заставляя повторять простую истину. — Не для девочек. У нас есть секция танцев, если тебя все же интересует спорт, и шахматы. Она прикусила щеку изнутри; возражать этому напыщенному самодовольному индюку, отдаленно напоминающему ей отца и любого другого мужчину, было наверняка бессмысленно. Что-то в ленивом блеске его глаз, в тщательно выглаженном галстуке цвета горчицы говорило ей, что любые просьбы, требования и аргументы будут отклонены по той же причине, по которой ее отказывались брать в команду. Девочка. — Экси придумала девочка, — все же выплюнула Тея. Мама, нервная женщина, постоянно обеспокоенная тем, как будет выглядеть в глазах незнакомцев, а не собственной дочери, тут же одернула ее, сжав пальцы на плече — не больно, не грубо. Пустое предупреждение, попытка воззвать к спокойствию, нежелание опозориться перед новым директором. Мистер Диккенсон поморщился, будто Тея сказала какую-то глупость, и бросил взгляд на ее мать, стоящую в шаге, как если бы хотел уточнить, слышала ли она это тоже. Тея стиснула челюсть, наблюдая за их переглядками, но терпеливо дождалась того момента, когда Диккенсон — до чего подходящая фамилия — вернул свое внимание ей. Глубоко вздохнув, он не стал наклоняться, вместо этого присев на колено — психологический трюк, что-то вроде того, что дети чувствуют больше доверия к людям, находящимся с ними на одном уровне. Это было в одной из книжек, принадлежавших матери. Отец подпирал ими стол и стакан из-под пива, мать почитывала вечерами, смоченными слюной пальцами разлепляя тонкие страницы. Тея предпочитала выкидывать эти книги незаметно от родителей. — Она не смогла бы сделать этого без помощи мужчины, — нарочито медленно, с растянутыми паузами проговорил он, а затем смолк, давая время, чтобы она осознала сказанное. Тея, ненавидевшая, когда из нее делали глупого и неразумного ребенка, сжала кулаки. — Те… Тетсуи верно? Это очень благородно и по-мужски с его стороны уступить всю славу Кайли, но любой, обладающий хотя бы толикой здравого смысла, понимает, что ее вклад в дело был минимальным, пока он… Глухой звук удара, хлынувшая из носа кровь, ругательства, руки, оттягивающие ее за плечи, россыпь извинений, задница, приземлившаяся на ковер. — Ее зовут Кейли, придурок, — прошипела Тея, пока ее мама самозабвенно и обеспокоенно порхала над упавшим мужчиной. В команду экси ее не взяли. И в эту школу тоже. Тея ни о чем не сожалела, даже когда отец взмахивал руками, указывая матери, что это ее воспитание, а та, прижав ладонь ко рту и с неверием глядя на Тею, согласно кивала, как всегда готовая взвалить на свои плечи любые грехи, если от этого окружающим будет легче. Тея фыркнула; слабохарактерная. Отец любил обвинять методы воспитания своей супруги, но не оставалось сомнений, что основой характера Теи стало отражение худших черт ее же отца. В другой школе не было команды по экси. Новый, почти неизвестный глубинке спорт, мог становиться темой для бурых обсуждений учеников, но зачастую игнорировался взрослыми, предпочитавшими уже устоявшиеся формы физического развития: футбол, баскетбол и лакросс, но в команду попадали только лучшие игроки, так как было слишком много желающих связать себя с этим спортом лишь из-за поверхностной схожести с экси. — Экси? Экстази, — поправил ее Майк, наклоняясь, чтобы выдохнуть терпкий дым в ее губы. Ее одноклассницы, тринадцатилетние и завистливые, шептались в сторонке. Футбольная игра закончилась около часа назад, и трибуны почти полностью опустели, остались лишь разрозненные группки, обсуждающие что-то, навряд ли касавшееся прошедшей игры. Эти девочки точно обсуждали ее. — Ты говоришь об этой ерунде так часто, будто это какой-то наркотик. Это не нормально, детка. Это просто спорт. Его рука скользнула по ее животу к талии, а оттуда на поясницу, прикрытую подшитой юбкой — жест не остался незамеченным, и одноклассницы принялись переговариваться еще активнее. Тея закатила глаза. Ей не хотелось вступать в ненужные конфликты и разжигать вражду с кем-либо, но их ревность, нелепо прикрытая заботой и мимоходом брошенными предупреждениями, начинала ее нешутливо раздражать. — Ты должен знать, что это не просто спорт, — она прижала руку к его груди, к потной футболке, под которой, по идее, должно было судорожно биться сердце от ее касаний; там было тихо. Не пусто, конечно, но тихо. — Ты же капитан команды. Разве ты не говорил, что хочешь продолжить в колледже? Майк слегка отстранился, торопливо затягиваясь дешевой сигаретой. Тея знала, что он не любил говорить о будущем, и даже подозревала, что частично это было из-за нее — он не видел своего будущего с ней и был слишком хорош, чтобы лгать или давать напрасную надежду. Тея не винила его в этом. Она была не по годам развитым ребенком, аккуратно говорила мама; учителя могли назвать ее мудрой, когда она схватывала тему быстрее остальных, а отражение в зеркале твердило, что она лучше других по той причине, что месячные начались у нее в десять лет, а грудь выросла в одиннадцать. Она могла понять, что их роман, полный первых неопытных поцелуев с ее стороны и мокрого языка с его, не являлся началом грандиозной истории любви. Нет, это была репетиция, тренировка. Невозможно добиться высот едва взяв в руки ракетку; нужно отрабатывать удар за ударом, и тогда ее будет ждать успех. Это касалось и экси, и отношений. — Только из-за стипендии, — в итоге сказал он и, словно в отместку за ее вопрос, опустил руку ниже и сжал ее задницу — Тея поджала губы, когда вспыхнули легкой болью те места, в которые его пальцы впивались в кожу сквозь ткань юбки и тонких колготок. Отбросив сигарету в сторону, он сдвинулся, загораживая ей вид на поле или девочек, сидящих на трибунах. — Никто не хочет всерьез заниматься этой чепухой, Тей-Тей. Трое из десяти могут быть хороши, и только один из них может оказаться настоящим гением. А если собрать десять гениев вместе, то быстро станет ясно, что уровень гениальности ограничен средой, в которой вырос каждый, и большой спорт — это бескрайний пляж по сравнению с песочницей старшей школы. Все мы — песчинки, Тей. Дальше пробиваются только булыжники, ну или, не знаю, раки и водоросли… — Воу, воу, — ее ладонь скользнула выше, к его шее, царапая короткие, все еще слегка влажные после игры пряди. Ему это понравилось, и он склонился ниже, обдавая ее лицо травяным запахом. — И ты еще мне что-то говоришь про наркотики. Он усмехнулся, а она поцеловала его первой — назло его руке, сжимающей ее задницу, и одноклассницам, и песчинкам большого спорта, всем. Его аналогия имела смысл, но Тея перестала слушать еще после упоминания чепухи. Никто не хочет всерьез этим заниматься? Кейли хотела. Хотела так сильно, что основала целый спорт. Тея хотела. Хотела так сильно, что сэкономленными на обедах деньгами и одолженными тут и там у родителей и сверстников купюрами накопила на ракетку, настоящую и твердую, с глубоким древесным ароматом и упругой сеткой, готовой принять мяч. На форму ей не хватило, да и ракетка была в хорошем состоянии, но потрепанной. К счастью, с директором этой школы повезло больше, чем с предыдущим, и когда он поймал Тею ночью, пока она в одиночестве отрабатывала удары, опираясь на видео из Ютуба, то не стал сдавать ее родителям или запрещать ей приходить. Он предложил ей вступить в любую из существующих команд, однако Тея отказалась, и тогда он, удивив ее, разрешил ей тренироваться — не ночью, конечно, но в любое другое время, пока поле не было занято. Тея знала, кто еще хотел заниматься этой чепухой. О них было известно одновременно безумно много и преступно мало — Вороны, команда, построенная на прямом наследии Кейли Дэй. Они явно не считали экси чепухой и не закатывали глаза, когда кто-то в очередной раз напоминал им, командой чего они являются. Вороны были идеалом. Вороны были целью. Слаженные вплоть до пугающей синхронности, молчаливые и мрачные, сосредоточенные на одном — стуке мяча, стуке пульса, стуке ракетки об пол. Ее могли не брать в команду или команды, в которой она могла бы тренироваться, не существовало бы вовсе — это не остановило бы Тею. Она знала, куда должна попасть, но в тот момент еще не подозревала, скольким ради этого придется пожертвовать. Она познакомилась с Кевином случайно и, как и любой человек, увидевший своего кумира не за холодным стеклом экрана, а по другую сторону нагретой солнцем улицы, подумала, что обозналась, перепутав фантазии с реальным человеком, и прошла мимо, не оглядываясь. Тогда у него еще не было татуировки, а знаменитую двойку он выводил маркером, зачастую с помощью Рико. До его дебюта в Воронах, так и не состоявшегося, оставалось два года. До момента, разрушившего жизнь Теи, оставалось четырнадцать месяцев. Увидев его во второй раз, она не стала отмахиваться от предчувствия и подошла, чтобы рассмотреть поближе. Кепка, надвинутая на глаза, скрывала высокий лоб Кевина и пушистые, по-девчачьи длинные ресницы, но оставляла открытым точеный нос и приятные на вид губы — скульптурное изделие, холодный мрамор, жесткий камень, притворно нежный. Не зная, как убедиться в своих догадках, Тея решила воспользоваться универсальным методом из клишированных фильмов, которых просмотрела не мало. Зацепившись носком ботинка за собственную ногу, она споткнулась и, вытянув руки, вцепилась в плечи идущего навстречу предположительно-Кевина. — О, господи, мне так жаль, совсем не увидела этот камень, что же это такое, ох, — парень, отшатнувшийся назад от первичного столкновения, помедлил, но, видимо, поняв, что ее пальцы не собираются разжиматься сами по себе, он аккуратно обхватил локти Теи и сжал, приподнимая ее. — Все нормально, — слишком тихо произнес он. Тея, до сих пор сомневавшаяся в том, что встретила самого Кевина Дэя не где-то в Западной Вирджинии, на поле Эдгара Аллана, как она много раз представляла, мучая себя отжиманиями и отскоками мячей от трибун за неимением плексигласовых стен, а именно здесь, в Пальметто, более того на южной стороне Пальметто, всего в нескольких улицах от ее собственного дома, замерла. Робко и почти стеснительно, она подняла глаза, наполовину надеясь, что голос обманул ее, но нет — это был Кевин, без сомнений, это был он, высокий и красивый, линия челюсти, обещавшая через годы стать пугающе резкой, пока еще была по-подростковому мягкой, с бледной царапиной от неудачно сбритых редких темных волос. — Кхм. Мисс? Кевин мягко, но настойчиво отодвинул ее от себя. Тея, активно пытавшаяся наладить процесс циркулирования крови и поступления кислорода в легкие, не смогла придумать причины, чтобы продолжить опираться на него, и послушно отодвинулась, опуская руки по бокам от себя. От ее взгляда, прямого и неуклончивого, Кевину явно стало неуютно, и он нахмурился, нервно облизывая нижнюю губу. Она хотела облизнуть ее самостоятельно. Она хотела, чтобы эти губы приоткрылись еще немного и рассказали ей подробно и дословно систему тренировок Воронов. — Мне кажется, я вас знаю, — выдавила она, неумело шевеля языком — спасибо, что получились слова, а не невразумительные звуки. Кевин нахмурился сильнее, и Тея мысленно выругалась, пытаясь собраться; очевидно, Кевин не хотел привлекать внимание, и потому был одет в мешковатую одежду и низко надвинутую кепку. Характер отца взял верх до того, как Тея заткнула бы себя вежливыми нравоучениями матери. — Не стоило надевать что-то такое. Если она думала, что Кевин не может выглядеть мрачнее, то ошибалась — вместо со сведенными бровями напряглись и щеки, сморщился нос, и Тея нисколько бы не удивилась, если бы следующим, что сказал ей Кевин, стало бы «пошла нахуй». Вместо этого он спросил: — Какое? — сложно было сказать, действительно ли он заинтересован в изъянах своей маскировки или этом бессмысленном разговоре, или просто убивает время, беседуя с ней, но Тея не собиралась жаловаться в любом случае — слова, потерявшиеся при первом взгляде на то же лицо, что украшало газетной вырезкой стену ее спальни, постепенно находились, и пока Кевин не прогонял ее прочь, они даже складывались в предложения. — Ну, — Тея прочистила горло, взывая к своей обычной храбрости, и натянула на лицо ухмылку. — Заметное. Я имею в виду, не сам фасон одежды, конечно, все знают, что нет ничего лучше толстовки, когда не хочешь нежелательного внимания, но. Она вскинула руку и неловко почесала щеку, когда пристальный взгляд Кевина заставил ухмылку соскользнуть. Теперь ее лицо наверняка украшали еще и бледные полосы, следы от ногтей, просто потрясающе, мысленно выругалась она и поспешно договорила: — Немного очевидно, что один твой ботинок стоит больше, чем получает в месяц этот бедняга, — она скосила взгляд в сторону, и незнакомый мужчина, алчно посматривающий в сторону Кевина, скривился, когда заметил, что его поймали, после чего заковылял прочь. Тее было его несколько жалко — не настолько сильно, чтобы догнать и предложить те немногие карманные деньги, что у нее были, но достаточно, чтобы сочувственно покачать головой ему вслед. — Ты не на лучшей стороне города, и если не хочешь, чтобы на тебя глазели или узнали, одеваться следует соответствующе. — То есть, в какие-то помои? — Кевин фыркнул, отворачиваясь от нее, и Тея, внезапно обеспокоенная потерей его внимания, даже не обратила внимания на нелестный комментарий, затрагивающий и ее в некоторой мере. Она сжала кулаки и почти сделала шаг вперед, чтобы вернуть Кевина к разговору снова, мимоходом упомянуть, что она тоже играет в экси и хочет попасть в Вороны через пару лет, что для нее будет честью играть в одной команде с ним, ходить по тому же полю, и как нелепо и забавно через пять лет они будут вспоминать свою встречу здесь, в Пальметто, сидя на скамейке Эдагара Аллана, пока Рико будет по-доброму посмеиваться над их знакомством, а затем признает, что это была судьба, соединившая их дороги. Однако Кевин, вопреки опасениям Теи, заговорил снова, и она осталась на месте, все еще наполовину в выдуманной сцене в своей голове. — Я здесь ненадолго и по делу, в любом случае. И был бы признателен, если бы это не всплыло в желтых газетах или где-то еще. Он вновь посмотрел на нее — уже более серьезно, не с налетом угрозы, но с предупреждением или просьбой, ясно говорящей о том, что это требование. Тея сглотнула. Какое дело могло быть у Кевина, если она видела его здесь уже дважды? Может, оно заставит Кевина приехать еще? Была ли это тайная подружка, Золушка, встретившая принца Теи раньше ее самой? Или секретная вербовка студентов-спортсменов для их команды? Рассматривали ли они школьников? А школьниц? — Да, конечно, — запоздало ответила Тея, и глаза Кевина сузились, как если бы он пытался проникнуть ей в голову и понять, можно ли ей верить. Тея прямо посмотрела в ответ — Кевин этого не понимал, но ей самой было не выгодно выдавать, где будущая звезда экси проводит свободное от обучения в школе и спортивных тренировок время. Чем больше людей будут знать, как подобраться к Кевину в неформальной обстановке, тем больше конкуренция. — Но, на самом деле, я уже видела тебя однажды. Тогда я подумала, что мне просто показалось, так что. Не знаю, тебе бы стоило быть осторожнее, что ли. Она прикусила нижнюю губу, надеясь, что Кевин сочтет ее обеспокоенность милой, а не пугающей, и что ее слова не заставят его «дело» испарится или перенестись в другой штат. Кевин моргнул, словно размышляя над тем, что она сказала, а затем заторможено благодарно кивнул, даже не догадываясь, насколько теплее стало в груди Теи от такого простого жеста. Все, что угодно, милый, проглотила она, выдавливая скромную улыбку. Верх воздержания, ее мама гордилась бы ею, если бы уже не считала беспорядочной потаскухой — что было обидно лишь по той причине, что Тея была девственницей. — Спасибо, — слово больше походило на плевок, но Тея не стала принимать это на свой счет. Кевин выглядел так, будто ему в принципе было некомфортно произносить эти семь букв, и хотя ей безумно понравилось то, как они складываются и звучат вместе, особенно когда обращены к ней, она не стала притворяться, что не расслышала. Прочистив горло, Кевин добавил более уверенно. — Ну, я пойд… Сердце Теи пропустило удар. — Я тоже играю в экси, — скороговоркой сказала она, покачнувшись на пятке под силой притяжения, действующей, судя по ровному лицу Кевина, только на нее. Навряд ли это впечатлило его, с горькой нотой огорчения подумала Тея, и поспешила сделать еще попытку. — Не совсем официально, правда. В моей школе нет экси, так что я в основном тренируюсь сама с собой. Я бы хотела… в общем. Когда-нибудь попасть в Вороны. Она исподлобья посмотрела на Кевина, надеясь получить хоть какой-то отклик, но чем больше она говорила, тем более плоским становилось его лицо. Тишина, заряженная неловкостью, обвила их удушающе плотным и теплым одеялом, и щеки Теи вспыхнули от жара вместе с шеи, глухой звон раздался в ушах. Она отступила на шаг назад, маленький шажок, почти незаметный, и пробормотала: — Ты сказал, тебе пора идти, да? Ладно, м. Пока. Она заставила себя растянуть губы, и эта улыбка была такой же хлипкой, как и ее предыдущая ухмылка. Когда левый уголок начал неприятно подрагивать, Тея бросила попытки и развернулась первой, проклиная свою глупость — конечно, ему не интересно, что какая-то случайная девушка, оскорбившая его вкус в одежде, занимается тем же спортом, и, конечно, ей следовало уйти первой, ведь Кевин явно не хотел, чтобы другие люди, включая ее, знали, зачем он наведывается в Пальметто. Сзади раздался шорох, ругательство, а затем нерешительная рука остановила ее за плечо. Тея споткнулась о собственные ноги, в этот раз по-настоящему, а не специально, и замерла на месте всем телом, даже воздух, циркулирующий по ее венам, и непрерывный процесс дыхания остановились на один долгий непрерывный миг. — Дай мне свой номер, — тихо попросил Кевин. Как и в прошлый раз, это звучало как приказ и как битва с самим собой — еще один плевок, но, может, это просто манера его речи. Тея стиснула челюсть, останавливая стучащие друг о друга зубы. — Я скину тебе несколько упражнений. Их можно делать самостоятельно, нужна только ракетка и… Тея развернулась на месте и подпрыгнула, чтобы дотянуться до плеч Кевина, обвивая их руками. — Спасибо, — со всей искренностью, погребенной под годами сарказма, сказала она, и Кевин, изначально дернувшийся в сторону, неловко похлопал ее по плечу вместо того, чтобы ответить на объятие. Она не возражала. Это было уже больше, чем то, на что она рассчитывала и чего заслуживала. *** — Можешь потренировать свою речь и сначала рассказать ее мне, — Нил приподнимает брови, поочередно разглядывая то Сета, застывшего с неловко приподнятыми руками, то Тею, потирающую шею с хмурым выражением лица. От Кевина, стоящего за шкафом в гостиной, ничего не слышно, и Нилу остается только надеяться, что он все еще дышит. — Ну? Они оба молчат, и Нил напрягается, чувствуя, как смещается фокус насильственного напряжения в его сторону — он вскидывает глаза как раз вовремя, чтобы увернуться от Сета, кинувшегося в его сторону. Обойдя его боком, Нил оказывается лицом к гостиной и спиной к двери на кухне, идущей во двор. Незаметно запустив руку назад, он слегка надавливает на ручку — не заперто, путь к отступлению есть. А после делает шаг вперед. — Это что, какой-то язык жестов? Я почти уверен, что «я изменил своей девушке» выглядит на нем не так, — он приседает от следующего броска Сета, пользуясь тем, что тот явно еще не отошел от своего депрессивного эпизода и нескольких недель бесцельного лежания в кровати. Сет крупный, но вялый, и хотя Нил тоже валится с ног после интенсивной тренировки, а его колени ноют от боли также сильно, как и мышцы рук, он легко избегает его нападок. — Заткнись, придурок, — шипит Сет нарочито тихо — явно боится перебудить весь дом и привлечь к их перепалке кого-то еще, опасаясь раскрыть секрет Полишинеля еще кому-то. Нил глухо усмехается, качая головой и в качестве ответа на вежливую просьбу Сета, и на собственные мысли. — Если ты кому-нибудь расскажешь, я… — Что ты сделаешь? Сет замирает, однако лицо Теи меняется куда более непостижимым образом — тонкие брови изламываются, раскалывая идеально ровные черты на жалкие осколки прежней милой взгляду картины, и полотно рвется стыдливыми красными пятнами на щеках и испариной, выступающей на лбу. Она оборачивается к Кевину, неподвижно стоящему в дверном проеме, с приоткрытым ртом, и Нил не знает, готовы ли сорваться с ее губ извинения, оправдания или проклятия. Глаза Кевина отливают изумрудным на фоне покрасневших белков, и когда он сглатывает, то жмурится лишь на секунду. — Что ты сделаешь? — Кевин повторяет громче, и Сет, отчаянно пытавшийся заткнуть Нила, не просит о том же Кевина, вместо этого просто развернувшись к нему с пустым лицом. Кевин делает шаг вперед, сжимая ладони в кулаки. Несмотря на его рост и внушительную фигуру, Нилу трудно представить Кевина в драке, и он невольно задается вопросом, не собирается ли Кевин прямо сейчас продемонстрировать, насколько ошибочны его представления. — Кевин… — Тея неуверенно шагает вперед, протягивая ладони, но Кевин делает более жестокую вещь, чем отбросить их в сторону — он даже не моргает, будто и не слышит вовсе, и Тея повторяет его имя снова только для того, чтобы получить все тот же результат. Она поджимает губы, пальцы прижимаются к ее собственным бедрам, и она замолкает, пока кончик ее носа дрожит, как у напуганного животного, находящегося под пристальным взором зверя. Вот только на нее никто не смотрит — никто, кроме Нила, перебрасывающего свое внимание как мяч на площадке: от Сета и до Кевина, рикошетом к Тее, мимолетным касанием пальцев к разбитому уголку на экране телефона. Позвонить Эндрю и предупредить, чтобы тот поторопился, или все обойдется? Сет сжимает челюсть, звук скрипа зубов такой громкий, что даже Нил, стоящий позади него, слышит. Ноздри Кевина широко раздуваются, пока он ждет ответа — действительно ждет, понимает Нил, он хочет, чтобы Сет объяснился, но при этом совсем не намерен выслушивать Тею. Цена предательства — равнодушие, и если Тея еще не уловила этого в тишине, которой ее наказывает Кевин, она обязательно поймет позже, так как нет никаких шансов, что он сменит свой гнев милостью. Потому что это не гнев. Это боль — она обводит кончиками ногтей синяки на теле Кевина и вдавливает их в кожу силой всей ладони до тех пор, пока не проникнет внутрь, цепкими пальцами сковывая сердце, запирая его внутри клетки, выход из которой — смерть. — Ничего, раз ты тоже теперь в курсе, — Сет выпрямляется, словно пытаясь казаться больше и смелее, чем он на самом деле есть. Показная бравада подкрепляется ухмылкой, разрезающей лицо Сета на две части, подначивание сочится вместе с ядом между зубов. Если не можешь победить, утащи с собой на дно всех, до кого дотянешься. Нил достает телефон из кармана и, воспользовавшись тем, что на него никто не смотрит, скользит пальцами по кнопкам. Руки непослушные, а суставы гнутся с прыткостью дерева после того, как он несколько часов подряд сжимал клюшку, и Нил недовольно поджимает губы, прилагая больше силы. — Ну и каково оно, Дэй? Знать, что твоя девушка предпочла тебе меня. Неудачнику, не достойному делить с тобой одно поле для экси. «Я не буду с тобой играть», так ты мне сказал, да? Подпитываемый собственной злобой и упивающийся дрожащими плечами Кевина, Сет шагает вперед и наклоняет голову, почти упираясь своим лбом в его — светлые волосы напротив темных, румянец, разлившийся по двойке на скуле Кевина, и холодная сухая ярость в глазах Сета. Нил, готовый вмешаться в любой момент, но не уверенный, что сладит хоть с одним из них, наконец добирается до номера Эндрю и со второй попытки надавливает на кнопку достаточно ровно и удачно, чтобы запустить вызов. Сет наклоняется ближе. — Кто и с кем теперь играет, Дэй? — он понижает голос до шепота, возможно, вспомнив, что они не одни в доме, возможно, решив, что это взбесит Кевина сильнее, чем тон обычной громкости. Какими бы причинами Сет ни руководствовался, это работает: словно пойманный той же гравитационной волной, Кевин с резким выдохом повторяет его движение, и они беззвучно стукаются лбами. — Ты в любом случае проиграл. Тебе и не в новинку. Ты, наверное, уже привык быть вторым. Ничего страшного. Мы же не чужие друг другу люди, верно? Почти семья. Мы можем поделиться… Тея вздрагивает и отшатывается, словно кто-то невидимый толкнул ее. Сет поднимает ладонь и с аккуратностью, граничащей с нежностью и отдающей издевкой, проводит костяшками пальцев по щеке Кевина, поглаживая черную двойку. Эндрю берет трубку на четвертом гудке. Первый удар наносит Кевин. Словно трепещущие крылья насекомого, его рука вспорхнула за доли секунды, и также сокрушительно быстро упала на лицо Сета. Тея вскрикивает, когда Сет, не ожидавший нападения, отшатывается назад и врезается спиной в Нила, стоящего позади него. Нил, как фишка домино, под напором чужого веса врезается в дверь, выругавшись сквозь стиснутые зубы, и роняет телефон, когда Сет зажимает его запястье между стеной и собственным телом. Нил бросает взгляд на пол, пока выдергивает предплечье, и замечает отсчет секунд на экране, двадцать два, двадцать три. Если Эндрю не понял, что что-то не так по звонку Нила, безошибочный звук удара и крики, по крайней мере, заставят его поторопиться и вернуться. Оттолкнувшись от стены и выпустив зажатого Нила, Сет выпрямляется и покачивается всего раз, недоверчиво проводя языком по уголку верхней губы — зубы и язык окрашиваются кровью, и Сет сплевывает ее прямо на ковер. — Слабовато, — отмечает он, пока Нил, воспользовавшись свободой, приседает и подбирает телефон, после чего встает ближе к лестнице, невольно обмениваясь взглядами с обеспокоенной Теей, вцепившейся в кухонную стойку как в единственный оплот здравомыслия. — Не так часто и дрался, да? Берег руки. Куда же ты без них? В этот раз Сет бросается на него первым, и сердце Нила бьется так сильно, что подскакивает к горлу, когда он понимает, что Сет намеренно целится в левое запястье Кевина. Они врезаются в кухонную стойку, тарелки и кастрюля падают со звоном, ударяясь друг о друга, осколки распадаются по ковру вместе с рыжеватой жижей, некогда бывшей супом, и Сет укладывает Кевина на стойку спиной, удерживая его своим весом и протягивая пальцы к все еще розоватым шрамам, украшающим его ведущую руку. Кевин прячет ее под собой и отбивается от Сета ногами — как Сет и сказал, ему явно не хватает техники, и все его удары беспорядочные и нечеткие, расплывающиеся, как кляксы на бумаге, и не причиняющие особого вреда. — Пошел ты, — задушенным тоном вскрикивает Кевин и, подняв колено, ударяет Сета между ног. Нил, воспользовавшись тем, как отшатывается и пригибается Сет, торопливо засовывает телефон в карман и обвивает руки вокруг его шеи и дергает Сета на себя, заставляя остаться на месте. Кевин тут же поднимается со стойки и, не обращая внимания на Тею, пытающуюся оттянуть его подальше от Сета, делает шаг вперед. — Не… вмешивайся… — Сет резким движением отнимает руку Нила от своей шеи, не обращая внимания на усилия, которые тот прилагает, сжимая ее, и отталкивает в сторону как плюшевую игрушку, заставив болезненно врезаться плечом в косяк около лестница. — В дела взрослых. Они сцепляются снова, и в этот раз Нил замечает блеснувшую кровь, оскаленные зубы и вмятину, остающуюся на холодильнике, прежде чем Сет, упорно надвигающийся на Кевина, оказывается внезапно отодвинут в сторону. Нил выпрямляется, прижимая к плечу руку, и наблюдает за тем, как Эндрю без видимых усилий хватает Сета за майку и впечатывает в стиральную машинку, заставив ту покачнуться. Нил облегченно выдыхает, когда Эндрю берет ситуацию под контроль, и бросает взгляд на Кевина, проверяя его состояние: наливающийся цветом синяк под татуировкой, опасно близко к глазу, ободранные костяшки, неизвестное количество кровоподтектов под футболкой, но левая рука цела, и это главное. — Что вы тут… — сонный голос, раздающийся справа, привлекает внимание Нила и он оборачивается, сталкиваясь взглядом с Элисон, поджимающей мерзнущие пальцы ног. Ее светлые волосы спутаны, на лице остался след от подушки, глаза сверкают недовольством, когда она рассматривает представшую сцену — Нила, Кевина, Тею. Горло Нила сдавливает неприятным предчувствием. Она еще не знает. Она еще не знает. Так и не найдя источник звука, Элисон спускается с последней ступеньки и наклоняет голову, заглядывая в закуток около стиральной машинки. Она замирает на месте, когда понимает, что потасовка касается не только Монстров, до которых ей нет дела, но и Сета. — Вы… Ты… Эй, придурок, отпусти его! Элисон, не пытаясь разобраться, кто прав, а кто виноват, разъяренной птицей подлетает к Эндрю и с размаху шлепает его ладонью по плечу, но Эндрю даже не морщится. Его левая рука слегка дрожит там, где он крепко удерживает Сета прижатым к стене, однако правая рука, прижимающая к его животу нож и уже распоровшая майку и кожу, судя по алой полосе, не колеблется вовсе. Когда Эндрю подает голос, его вопрос обращен к Кевину и звучит также обыденно, как и «что сегодня на завтрак?» или пожелание доброго утра в устах другого человека. — Сколько раз он тебя ударил? — Не надо, — Кевин поглаживает большим пальцем шрамы на своем запястье и выступает вперед. — Я сам. Отойди, Эндрю. Он дергается вперед, будто намереваясь силой сдвинуть Эндрю, но Тея обхватывает его локоть и тянет на себя, призывая остаться на месте. Кевин отпихивает ее так резко, словно каждое касание отравляет его плоть, и это первое выражение отвращения, но явно не последнее. Ее пальцы замирают в воздухе. Тея поджимает губы и опускает голову, после чего делает несколько маленьких шагов назад, прислоняясь поясницей к раковине. Если Элисон и смущает внезапный холод Кевина к Тее, она ничем не показывает этого. Не похоже, что она вообще замечает что-то, кроме кровоточащей раны на животе Сета — судя по тому, что тот всего лишь загнанно дышит, а не кричит, Эндрю не вдавливает нож глубже и лишь с его помощью удерживает Сета на месте. — Сколько? — Эндрю повторяет свой вопрос все тем же сухим тоном, и Кевин, колеблясь, складывает руки на груди. Его лицо, переливающееся от распухшего розового до темнеющего фиолетового, выглядит упрямо в блеклом свете кухни, и Нил может легко прочесть по его горящим глазам, что Кевин предпочел бы замарать руки и врезать Сету самостоятельно, даже если бы это вышло криво и вполовину не так болезненно, как это мог бы сделать Эндрю. Пока Кевин сомневается, стоит ли отстаивать возможность добить Сета, тот выдыхает с хриплым смехом, навеянным скорее приливом адреналина, чем весельем или радостью: — Неудивительно, что она изменила тебе. Ты даже сам нанести удар не в состоянии. Может, и во время секса тебе нужна помощь твоей собаки? Брови Эндрю лишь слегка приподнимаются от упоминания измены, Элисон же и вовсе пропускает комментарий мимо ушей, напряженно нависая над Эндрю. Ее пустые пальцы подрагивают, словно цепляясь за невидимое оружие, опаснее и смертоноснее, чем у Эндрю, но существующее только в ее голове. Она боится, понимает Нил, хоть и уверенно скрывает это за сведенными бровями и расправленными плечами: сложно сказать, боится ли она вступиться за Сета или боится, что, если вступится, это только спровоцирует Эндрю. В момент слабости она кидает взгляд на Нила — без мольбы, однако с немой просьбой, вопросом, одолжением. Нил, заметив это, реагирует не сразу. Он едва ли находит в себе унцию сочувствия к Сету, самому спровоцировавшему всю ситуацию, и не уверен, стоит ли ему вносить свою лепту и пытаться перенаправить внимание Эндрю — он даже не уверен, что это сработает. Последняя доза таблеток наверняка была принята им достаточно давно, чтобы обострилось внимание, и Нил сомневался, что что-либо сейчас смогло бы передвинуть центр приоритетов Эндрю от защиты и мести за Кевина в любую другую сторону. Медленно, Нил качает головой из стороны в сторону. Едва заметная надежда, всколыхнувшая глаза Элисон, покидает ее также скоротечно, как и явилась, сменившись горьким разочарованием. Вопреки здравому смыслу Нил чувствует, как когтистые лапы сожаления обхватывают его поверх предплечий, впиваясь в вены. Не то чтобы он не хотел помочь Элисон. Вопрос стоял в том, заслуживал ли помощи Сет. И как долго они будут тянуть, прежде чем правда выйдет наружу. Нил открывает рот, чтобы подтолкнуть Сета раскрыть, о какой именно измене он говорит, показать Элисон, что ее помощи и отчаяния он вовсе не достоин, но Эндрю опережает его. Видимо, устав ждать, пока Кевин даст ответ, он перехватывает рукоятку ножа, пряча лезвие между под ладонью, и сжимает руку в кулак, нанося первый удар. Голова Сета отлетает в сторону и с грохотом приземляется на угол ближайшего шкафчика, он издает стон, Элисон вскрикивает, а Эндрю начинает отсчет: — Один. Он не дает Сету времени оправиться, а всем, находящимся в комнате, опомниться, и ударяет снова — лезвие мелькает в считанных сантиметрах от лица Сета, когда звук столкновения костяшек Эндрю с носом Сета наполняет кухню. Со второго этажа слышен скрип открывающихся дверей, нескоординированный и разрозненный. — Два. — Я сказала, отпусти его, ты, сумасшедший! — Элисон, очнувшись, бросается вперед. Эндрю, не глядя, резким движением отводит локоть назад, заставив Элисон согнуться от боли с хриплым выдохом, когда попадает ей прямо в живот. — Не смей ее, блять, трогать, — Сет выдавливает это через кровь, заливающую его губы, и, все еще придавленный к месту рукой Эндрю, поднимает ногу и пинает его в бедро, с той же беспринципной грубостью, с которой тот ударил Элисон. Он продолжает сыпать пинками, и Эндрю делает шаг назад, скорее из предусмотрительности, чем от боли. Нил приседает на корточки, обхватив Элисон поперек спины, чтобы помочь встать, однако она лишь бросает на него острый взгляд и игнорирует его руку, поднимаясь самостоятельно, пока прижимает ладонь к животу. Нил встает следом, хмуро прикусив щеку изнутри, грызущее чувство вины пытается подобраться к сердцу, но Нил отмахивается от него также привычно, как отмахивался, когда привез Робу первый автомобиль, когда застрелил первого человека, когда остался в Пальметто. — Вы что устроили? — со стороны лестницы слышится заспанный голос, и Нил оборачивается через плечо, обводя взглядом Ваймака, стоящего лишь в носках, трусах и распахнутом на груди халате, женском, если судить по шелковистому покрову, и явно не своему, если судить по тому, как ткань прилипает к его плечам. В руке у него почему-то зажат степлер, наверное, первое попавшееся, что он схватил, пока спускался. Позади него маячит фигура еще более сонного Мэтта, безуспешно моргающего в попытках прояснить картину. Услышав его голос, и Сет, и Эндрю на секунду останавливаются, переводя дыхание. Кевин прочищает горло. Ваймак оглядывается на него и невольно изменяется в лице, заметив синяки на скулах Кевина. Через секунду взволнованность, просочившаяся в его взгляде, сменяется легкой прохладой, и Кевин сглатывает под пристальным вниманием. Элисон сбоку от Нила что-то бормочет, все еще цепляясь за живот и глядя в пол, волосы спадают на ее покрасневшее от боли лицо и скрывают сказанное ею от всего мира. — Это не мой ребенок, — Кевин говорит это четко и тихо, глядя Ваймаку в глаза, и Мэтт, облокотившийся на перила лестницы, присвистывает. — Тея беременна от… Элисон бросается на Эндрю. Окончание предложения Кевина раздается слишком поздно, чтобы ее остановить. — От Сета. Ее ногти впиваются в плечи Эндрю, и Нил словно в замедленной съемке наблюдает за тем, как резкой линией выделяется его челюсть в немом раздражении, и это единственное предупреждение, которое получает Элисон, но она пропускает это мимо. В ее голубых глазах фиолетовым полыхает ярость, а когда сказанное Кевином прорывается сквозь пелену гнева, что-то ломается с едва ощутимым хрустом. Все также медленно, даже болезненно плавно руки Элисон соскальзывают, пустой неверящий взгляд, секунду назад сосредоточенный на Эндрю, перетекает к молчаливому Сету. Но Эндрю уже двигается. Нет ничего страшнее разъярённой женщины. Нет ничего опаснее остро заточенного ножа. Работать левой рукой через правое плечо неудобно. Эндрю продолжает прижимать ее к груди Сета. Элисон, мимо которой с грохотом падают обломки ее собственной маленькой планеты, не видит, как Эндрю вскидывает правую, в которой зажат нож. Он наверняка хочет лишь оттолкнуть Элисон, дать ей понять, что его трогать не стоит. Он бьет наотмашь, не глядя. Но лезвие повернуто в ее сторону. Сердце Нила падает в глубокую, глубокую пропасть. Отец потратил годы, пытаясь научить Натаниэля держать ножи. Мать потратила годы, пытаясь научить Абрама от них уклоняться. Ушло меньше секунды на то, чтобы в два шага преодолеть расстояние между ним и Элисон и оттолкнуть ее в сторону. Огонь, жаркий и слепящий, раскаленным металлом проходится по груди Нила и цепляется за подбородок, острая боль пронзает его вплоть до кости, пока нож скользит дальше, гладко и нежно распарывая кожу. Нил дергается от боли. Вспышки красного и черного застилают глаза. Где-то вдалеке слышится вскрик, грохот, поспешные шаги, какие-то ругательства, едва ли на английском языке. Может, это французский. Его мама терпеть не могла французский язык, и каждая раз проглатывала свою гордость, когда заставляла себя звучать приближенно к носителям, а не к глубокому отвращению, спящим зверем сидящему у нее внутри. Немецкий нравился ей больше, четкий и структурированный, его было легче выучить и вбить в голову Нила. Испанский, мягкий и раскатистый, они оба так и не усовершенствовали. Нил моргает. Он вскидывает ладони — сухие, слегка расплывающиеся перед его глазами, совершенно обычные. Значит, проблема не с руками. Он рассматривает собственные ноги, но, если он может стоять, значит, все с ногами в порядке. Тогда он прижимает пальцы к торсу — старые шрамы сеткой тянутся под тканью, и Нил игнорирует их, направляясь выше, пока не вздрогнет от тупой пульсации под ладонями. Он опускает голову. На груди расцветает алое пятно, прямо под длинной полосой. Откуда-то кровь каскадом капель падает на пол. Нил не видит откуда. — Это была новая футболка, — неизвестно кому говорит он. Нил даже не уверен, что кто-то его слушает. Иностранные голоса смешиваются в его голове, как на шумном рынке, пропахшем специями и воровством. А что, если они и правда только в его голове? Он моргает снова и наклоняет голову набок, когда кто-то делает шаг вперед, протягивая обнаженную ладонь — силуэт слегка нестабильный, словно изображение на дерьмовом телевизоре, и Нил замечает лишь слои черного, черного, прежде чем увидит серебро. Нож. Опущенный, в другой рукой, окроплённый его же кровью. Нил шумно выдыхает, напрягаясь всем телом. А затем бежит. Или пытается. Его ноги буксуют по ковру, и он врезается спиной в кого-то высокого и сильного, сжимающего его плечи. Они его нашли. Они уже здесь. Они здесь, и он ранен, а сумка на втором этаже, лисы спят, они убьют их во сне, Нилу нужно бежать, бежать, написать Эндрю, попытаться предупредить, разбудить, бежать, бежать. — Тихо, — мягкий приказ не заставляет его остановить тщетные попытки сдвинуться с места, оттолкнуть человека позади него, но знакомый голос, те самые вечные нотки усталости усмиряют его ноги до того, как это осознает сам Нил. Он обмякает в руках Ваймака и только тогда понимает, что тот действительно его держит — прижимает к собственной груди спиной. Волоски щекочут заднюю сторону его шеи. — Господи, Нил. Ты истекаешь кровью. Нил разлепляет губы, выдавливая сдавленное «нормально», и поднимает взгляд. Кружащаяся комната становится чуть четче и больше не напоминает рынок. Он в Пальметто. Он с лисами. Мамы здесь нет. Отца тоже. Тогда почему ему больно? Нил прищуривается, пытаясь сконцентрироваться на собственных ощущениях, но от такого простого движения его висок простреливает настолько сильно, что он едва не вскрикивает, успев вовремя впиться зубами в нижнюю губу. Людей больше. Когда успел спуститься со ступенек Мэтт? Он стоит прямо перед Нилом, словно заслоняя его от кого-то. Нил крутит головой дальше. Где Элисон? Она не поранилась? Он смотрит влево — Кевин и Тея, не близко, но рядом, оба притихшие и бледные. Кевин выглядит так, будто подавился собственными словами, и теперь никак не может ни выплюнуть, ни проглотить их. — Ники, позвони Эбби. Скажи ей, что это срочно, — голос Ваймака над его ухом заставляет Нила поежиться — слишком близко к нему, слишком громко. Он пытается оттолкнуться от рук Ваймака, удерживающих его на месте, но Ваймак не позволяет ему уйти далеко, все также придерживая за плечи, будто Нил может рассыпаться без его хватки. Кто-то кричит. — Так больше продолжаться не может. Один раз, два, десять! Мы продолжаем терпеть его и его замашки. Сначала Ники, теперь Элисон. Я пытался быть понимающим, Тренер, и вы чертовски хорошо знаете, что меня не так просто вывести из себя, но это то, где я провожу черту. Все. Хватит. Нил ищет источник звука, но слова сливаются в мелодию, состоящую из ударов сердца, отдающих болью прямо в голову, и перестука капель, кап-кап-кап. Нил жмурится, левую сторону лица вновь сводит, жалящие искры мелькают перед ним. Вот и Элисон. Она почему-то дрожит и прижимается спиной к стене, сидя на корточках, ее ладони обнимают ее же плечи, а взгляд потерянного бегает по полу. Нил слабо хмурится; он же уже помог ей встать. Почему она все еще на полу? Кто же кричит? — …мне все равно. Если ты не собираешься предпринимать меры, то я сделаю это. Я не хочу, чтобы моя девушка, мои друзья… Моя семья находилась в одном доме с тикающей бомбой, способной взорваться в любой момент и навредить всем вокруг. Он ранил Нила. В следующий раз он попытается задушить Кевина. Ему, очевидно, нет дела до того, кого проткнуть ножом. — Его место в больнице. Нил приподнимает подбородок, окидывая взглядом спину Мэтта, раскинувшуюся твердой скалой перед ним. О, это же он кричит. — Он прав. — Конечно, прав! Он сумасшедший. Гребаный псих. Конченный. Очевидно, терапия с Бетси нихрена не работает! Он едва не убил мою девушку! — Твою девушку? — голос Элисон мертвый, слишком низкий и гудящий, будто каждый звук — это пластырь, содранный со свежей раны, вместе с остатками плоти. Она вскидывает голову и смотрит прямо на Сета, нервно дернувшего щекой под ее пристальным взглядом. Он покачивается, будто собираясь сделать шаг вперед, но Мэтт опережает его, сделав шаг в сторону и прикрыв частично и Элисон. — Мне кажется, у тебя больше нет девушки, — коротко и жестко говорит он, заставив Сета сжать разбитые костяшки. Одна рука Мэтта выставлена вперед в предупреждающем жесте, и все его тело — натянутая пружина, готовая к прыжку в любой момент, но голова его повернута в сторону Нила, нет, в сторону Ваймака, стоящего позади Нила, и его слова, словно раскат грома, четко и окончательно звучат в промежутке между ними. — Тренер. Вы и сами понимаете, что это уже перебор. Нил наблюдает за тем, как движется его челюсть. Он никогда не видел его злым или недовольным. Этот Мэтт кажется незнакомцем, и то, как агрессия искажает его черты лица, совсем ему не подходит. Почему он кричит? Нил упирается пятками в ковер и, сделав усилие, выпрямляется. Он пытается сказать Ваймаку, что все в порядке, что он может стоять сам, но его губы слишком шершавые, сухие и липкие, и он проглатывает слова вместе с легким ощущением тошноты, скручивающим его живот. Ваймак не отпускает его, мягко придерживая пальцами, даже когда Нил стоит самостоятельно, и это заставляет его закатить глаза — отчего-то темнота не уходит сразу, и его ведет в сторону. Покачнувшись, Нил наклоняется в сторону и огибает взглядом фигуру Мэтта, рассматривая стоящего перед ним. Точно. — Ты ударил меня ножом, — Нил говорит это без обвинения или оскорбления, с простым осознанием, когда последние пять минут, словно паззл, собираются в единую картину, выстраивая хронологию событий внутри его пульсирующего черепа. Мэтт замолкает, и все поворачивают головы к Нилу. Эндрю на секунду задерживает дыхание, когда слышит его голос, его пальцы сжимаются вокруг ножа крепче — в остальном он и так до того неподвижен, что Мэтт, активно пытающийся донести до Ваймака его опасность, кажется нелепым. Со стороны гостиной в дверном проеме маячит Аарон, молчаливый и оглядывающийся по сторонам, будто не зная, какую сторону принять и стоит ли вообще это делать. Позади него Ники наворачивает круги по гостиной, нервно крутя телефон в ладони. Нил отмечает его местоположение и поворачивает голову обратно к Эндрю. Нож все еще в его руках и все еще в крови. Нил поднимает непривычно тяжелую ладонь и касается собственной шеи, но кожа там хоть и липкая от крови, однако нетронутая — Нил сглатывает и, чувствуя, как сжимается живот, ведет выше, к лицу. Он отдергивает пальцы, когда натыкается на начало пореза, а затем, через секунду, возвращает их. Его дыхание, находившееся в относительной норме, учащается, становится глубже, кислород достает до самого дна легких и также стремительно покидает их. Нил слегка надавливает на кожу, когда проводит двумя пальцами вдоль пореза: тот начинается под подбородком, глубоко распоров кожу, и извивается выше, обрываясь чуть ниже внешнего уголка правого глаза. Нил не может определить ширину наощупь, но вся его шея залита кровью. Нил распахивает губы, но так ничего и не говорит. Его лицо. Его невзрачное, незаметное в толпе лицо. Он разворачивается, отбрасывая руки Ваймака, и цепляется пальцами за стену, оставляя кровавые отпечатки на обоях. Плевать. На двери туалета висит зеркало — чуть больше листа бумаги, пыльное и с чьим-то отпечатком губ прямо над отколотым уголком слева снизу. Нил заглядывает в него и останавливается, словно пойманный взглядом Медузы. Всю правую щеку пересекает порез. Его нужно зашить, шепчет та спокойная, логическая часть Нила, привыкшая расправляться с ранениями как с неприятной обязанностью. Бесполезно, взвывает другая, та, что опасается шорохов и подпрыгивает от блеска стали. Крови много, но рана не глубокая. Даже если зашить, останется шрам. Как далеко он сможет зайти, прежде чем отец и его люди заметят отличительный знак и выставят новые ориентиры? Он поднимает глаза выше, сталкивается с собственными зрачками в отражении. Невзрачный карий цвет все еще на месте, все еще скрывает льдистую голубизну, но теперь это не поможет — теперь ничто ему не поможет. С таким же успехом он мог бы попросить Эндрю вырезать его имя прямо на лбу, добавив адрес чуть ниже. Все снова кружится. Его снова тошнит. Нил протягивает дрожащие пальцы к ручке двери и молча заходит внутрь, захлопывая ее за собой, отрезая себя от кухни, лисов, мыслей. Замка нет, уединение мнимое, но Нил все равно опускается на колени, внезапно обессиленный. Он наклоняется над унитазом, и ничего не выходит — капля за каплей, прозрачная вода окрашивается в красный, и Нил закрывает глаза, не в силах наблюдать за этим. Легкое дежавю, воспоминание, как он также склонялся над этим же туалетом, когда услышал имя отца в новостях. Его тогдашняя паника не имеет ничего общего с нынешней. Он задыхается. Он хотел бы выплюнуть все это, выдавить из себя страхи, неизбежно возвращающие его к отцу, и ножи, неизбежно повернутые лезвием в его сторону. Когда кто-то мягко толкает его в плечо, Нил открывает глаза и не двигается, позволяя Эбби присесть перед ним, бережными ладонями обхватить его правую щеку и повернуть к себе, а после обработать рану. Он пытается нащупать нить реальности, привязывающую его к этому дому, к этому месту, но спотыкается лишь о бессмысленные волнения. Кому не плевать на измену Сета или Теи или их обоих, когда на лице Нила начертан смертный приговор? *** Получив первое сообщение от Кевина, Тея оставила телефон дома и вышла на двухчасовую прогулку по городу. Морозный воздух кусал ее за щеки, заставляя морщиться и поглубже зарываться носом в шарф. Он даже не написал ничего такого. Даже не поздоровался. И все же ее сердце зашлось бешеной трелью, сумасшедшим звоном всех колоколов — кровь прилила к щекам так быстро, что закружилась голова, а ладони покрылись липким потом. Он, как и обещал, отправил ей статьи и названия программ, способных помочь усовершенствовать навыки, а она едва сдержала желание распасться в приветствиях, благодарностях и прочих абсолютно ненужных вещах. Ненужных Кевину Дэю. Ее мама отчитала ее, когда Тея на пороге ночи вернулась домой, все такая же красная, как когда уходила, но сумевшая побороть охватившее ее волнение. Отец затянул старую песню о том, что Тея слишком своевольно себя ведет, и вина в этом исключительно ее матери. Тея закрыла дверь в комнату, подавила вздох и все еще холодными пальцами нетерпеливо полезла за телефоном. Сообщения были на месте. Она не выдумала их, и они не приснились ей. Кевин Дэй действительно дал ей свой номер и даже написал первым — разве это не звучало как начало истории, еще более чувственной, чем та, которую она годами крутила перед сном? В ее фантазиях внимания Кевина все время приходилось добиваться, доказывать, что она достойна его. Она бы не возражала, если бы действительность расходилась с вымышленными сценариями так радикально, что это ему пришлось бы умолять стать ее парнем. Тея фыркнула себе под нос; да, конечно. Размечталась. Сообщения были на месте. И ей нужно было ответить на них, но так, чтобы не показаться ни неблагодарной сукой, ни навязчивой поклонницей — грань была до того тонкой, что на секунду Тея допустила мысль о том, чтобы не отвечать вовсе. К счастью, она тут же отринула этот вариант как еще более оскорбительный, чем тот, в котором она надменно отвечает «наконец-то». В конце концов она ограничилась коротким приветствием, благодарностью и вопросом, есть ли какие-то советы непосредственно от него, от Кевина, а не безликих форумов в интернете. Ее сердце судорожно сжималось и разжималось в груди так отчетливо, что Тея заподозрила у себя инсульт, однако чем больше минут сменялось друг другом, тем ровнее бился пульс под подбородком. Прошел час, и он не ответил, даже не прочитал. Два. Три. Она уснула. И следующим утром тоже не было вестей. Она едва сдержала себя, чтобы не написать снова — хотя бы проверить, не заблокировал ли он ее. Он написал через два дня. К тому моменту Тея потеряла девяносто восемь процентов надежды, поцеловала Сэма, старшего брата ее одноклассника, пытаясь отвлечься от мыслей, и даже позволила ему потрогать свою грудь через плотную ткань футболки — он сжимал сильно и неприятно, и она так и не поняла, что должно было ее впечатлить в подобном жесте; он, с другой стороны, казался более чем заинтересованным, беззастенчиво потираясь ширинкой о ее ногу. Она сделала вид, что поскользнулась, и вдарила ему коленом между ног, заставив заскулить и сжаться. Кевин, как и в прошлый раз, не тратил слова на приветствия или иные издержки вежливости, перейдя сразу к сути. Он уточнил у Теи кучу данных, которые ей были неизвестны: размер и замах клюшки, ее собственную скорость, какой длины ее шаг и много, много других деталей, заставивших ее с досадой поджать губы. Тут уже она ответила не сразу: ушло некоторое время на то, чтобы замерить все то, о чем он спрашивал, и к тому моменту, как полный список был у нее, Тея была больше раздражена, чем воодушевлена, хоть и убеждала себя, что злиться не стоит, когда Кевин безвозмездно и беспричинно стремится ей помочь. Это просто… не то, чего она ожидала. История повторилась, и Кевин ответил спустя несколько суток, и Тея, уныло взявшая руки в телефон, едва не выронила его обратно на школьную парту. Ниже шли длинные сообщения, среди которых она мельком разглядела такие слова, как «защита», «правый фланг» и «удар». Над ними всеми виднелось короткое и емкое «неплохо». Неплохо. Кевин прочитал параметры Теи и сказал, что это «неплохо». Неплохо. Она чувствовала, как горят уши каждый раз, когда вспоминала об этом. Неплохо. Он сказал «неплохо». *** Роб давится дымом, когда Нил вскидывает голову. — Черт возьми, — он стучит себя по груди, откашливаясь, после чего наклоняется ближе, заставляя Нила мгновенно отпрянуть, напрягаясь всем телом. — Кто тебя так? Отвечать «тот, от кого я меньше всего ожидал это» слишком драматично, так что Нил предпочитает промолчать вовсе, просто хмыкнув. К счастью, Роб не настаивает на имени, как будто и не ожидал, что Нил расскажет ему хоть что-то. К сожалению, он не отступается от темы полностью. — Знаешь, ты мог бы и выходной взять, если такое дело, — он перекатывает сигарету во рту к другому уголку губ, а затем и вовсе достает из рта, прокручивая между пальцев. Выглядит как дешевая попытка быть хорошим парнем и начальником, и Нил без особого впечатления смотрит на него исподлобья, пока Роб не сдастся и не цокнет языком. — Отлично. Тогда ты знаешь, что делать. Нил кивает и разворачивается на пятках, направляясь в сторону кабинета Роба. Обычно он оставляет наводки у себя на столе в неряшливой стопке документов и не возражает, если Нил самостоятельно роется в них и выбирает те, которыми займется сегодня. Поразительный уровень доверия меньше, чем за месяц работы, и Нил действительно удивился бы, если бы не обследовал его офис при первой же возможности и не пришел к выводу, что помимо обличающих их деятельность бумаг едва ли есть еще что-то стоящее. Где бы Роб не хранил более весомый компромат, в его кабинете ничего такого не было, и Нил не рисковал соваться в другие места. В конце концов, он знал, что занимается незаконной деятельностью, также, как и все остальные здесь, а куда именно уходят поставленные машины, целые или частями, не являлось зоной его ответственности. Механически, Нил пролистывает распечатки, и все с той же жизнерадостностью робота покидает мастерскую, утолкав три листа бумаги в карман. Становится холоднее, но пока не настолько, чтобы Нил начал тревожиться об отсутствии куртки. Учитывая его нынешнюю зарплату, как только он перестанет подкладывать деньги в общую копилку, то сможет позволить себе что-то достаточно теплое, чтобы согреваться осенью и зимой. Не хотелось бы дважды тратиться на верхнюю одежду. В конце концов, ему следовало быть предусмотрительным и начать откладывать про запас, когда выдастся возможность. Обещание Эндрю о защите казалось еще менее надежным, чем когда Нил соглашался на него, и отдавало пульсирующей болью по всей щеке. Эбби, как и после пулевого ранения, предложила заходить ему за обезболивающим, так как порез на лице не мог не быть безболезненным, и Нил, как и после пулевого ранения, скупо кивнул, зная, что не станет принимать ничего, способного сделать его уязвимым. Эндрю стоял в стороне в тот момент. Лисы сгруппировались на кухне, тихий шепот вперемешку с громкими восклицаниями, и не было сомнений, что они обсуждали именно его и, может быть, измены. Возможно, именно поэтому Эндрю проскользнул в гостиную и прислонился к стене около лестницы — он мог видеть и кухню, и Нила с Эбби, расположившихся на диване, но не смотрел ни туда, ни туда. Его взгляд был прикован к полу, а кулаки стиснуты так плотно, что Нил невольно опасался, что его кровь не последняя прольется этой длинной ночью, уже переходящей в утро. Дэн была в ужасе, когда вернулась после работы, уставшая и прихрамывающая из-за натиравших туфель, и застала всех бодрствующими и мрачными. Ее выражение лица мгновенно сменилось обеспокоенным, и когда она увидела брызги крови на полу и обоях, то едва не упала; Мэтт вовремя подхватил ее и напряженным шепотом разъяснил ситуацию. За всем этим Нил наблюдал полуприкрытыми глазами, ощущая, как игла протыкает воспаленную кожу раз за разом, утягивая порез до более мелкой линии. Все еще слишком заметной. Все еще слишком большой. Он старался не думать о том, что значило для него иметь шрам на таком открытом месте, но неизбежно возвращался к этому мыслями. Сам виноват, с привкусом отвращения прошептала его мама. Да, мам, виноват. Он закрыл глаза и больше не вслушивался в разговоры лисов или дыхание Эндрю на другом конце комнаты. Он не злился на него. Не так, как ожидали от него лисы. Нил не мог заставить себя возненавидеть Эндрю за то, что тот вывел кровавый прицел на его лице, даже когда слова Эндрю, брошенные меньше, чем за час до произошедшего, стучали в его висках. «Ненавижу тебя». Может, Эндрю правда ненавидел его. Это чувство не было взаимным. Нил позволял причинять себе боль только тем, о ком он заботился или кого боялся. Со всеми остальными он боролся. Бессмысленно и жестоко, как и большинство вещей в жизни. Единственный раз, когда Эндрю сдвинулся, был когда он выхватил таблетки из рук Эбби. Она не потянулась за ними. Она отпрянула от него, и, если Эндрю почувствовал что-то при вспышке страха на ее лице, на его собственном это никак не отразилось — он был бледным, но Нил склонялся к тому, что это было из-за таблеток. Бессонная ночь сказывалась на его организме, и в этом они были похожи. Нил лишь устало моргнул при жесте Эндрю и, хотя в его голове крутилась пара едких фраз, в итоге он лишь завалился набок, прижимаясь здоровой щекой к дивану. Лицо болело. Его спина была каменной от затаенного ожидания удара, от чужого присутствия, в котором недавно Нил чувствовал себя почти комфортно. Он скосил взгляд на браслет на собственном запястье, но его руки были слишком тяжелыми, чтобы снять его. Он не слышал, как ушла Эбби и не знал, вернула ли она себе таблетки или позволила Эндрю оставить обезболивающее у себя. Нил лишь знал, что Эндрю все еще в комнате, все еще на месте. Теперь, когда Нил лежал спиной к комнате и видел лишь потертые диванные подушки, взгляд Эндрю нашел его. Нил не нащупал под подушкой знакомого веса пистолета и просто поджал колени поближе к груди, образуя слабый защитный кокон. Этого никогда не было достаточно, чтобы остановить их. Он знал, что Эндрю не собирался ранить его и сделал это случайно, но противное маленькое насекомое в его голове не переставало надоедливо жужжать. Когда Натан впервые ударил Мэри? Было ли это специально? В какой момент это переросло в привычку? Не то чтобы он мог спросить у нее когда-либо. Раньше слишком трусливый, теперь она — слишком мертвая. Раздался шорох, и Эндрю сделал шаг ближе. Нил вдохнул резче, его пальцы впились в ткань наволочки. Эндрю остановился. Нил в напряженном молчании ожидал, скажет ли он что-то. Однако вместо извинений на его плечи легло что-то более невесомое и мягкое. Эндрю накрыл его пледом, взятым с кресла, и Нил почувствовал едва ощутимые касания там, где пальцы Эндрю подтолкнули концы. Неожиданный жест застал его врасплох, Нил широко распахнул глаза, не решаясь обернуться, чтобы встретиться с Эндрю лицом к лицу. Он не знал, хотел ли слышать то, что Эндрю мог бы ему сказать, но ему не пришлось долго думать об этом, когда мягкое шарканье ног по ковру повторилось, отдаляясь, пока не обогнуло диван и не исчезло за дверью, ведущей на улицу. Эндрю не шаркал. Он умел ходить беззвучно. Если он и задевал ворс ногами, то только потому что хотел, чтобы услышал Нил. Ближе к вечеру Нил завозит последнюю машину и оставил ее для подручных Роба, кинувшихся осматривать блестящие серые бока и подвеску как охотники — добычу. Нил оставил тачку им на растерзание, направившись к кабинету Роба, чтобы предупредить о своем прибытии. Время близилось к семи, и хотя это не было поздним часом ни по каким меркам, Нилу приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы своевременно моргать. Те пару часов сна, что ему удалось уцепить утром перед работой, едва ли поддерживали его в вертикальном состоянии. Мышцы болели. Щека непрерывно пульсировала и в спонтанные моменты ему хотелось почесать ее, содрав широкий пластырь, скрывающий почти всю левую щеку и линию челюсти. Больше всего его отравляла мысль о Сумерках Эдема. Тренировка с Эндрю и его напоминание об их соглашении чувствовались как нечто, произошедшее в прошлой жизни. Тогда Эндрю ударил его мячом. Позже он повторил удар ножом. Нилу не нравилась подобная прогрессия насилия. Постучавшись дважды, Нил дожидается приглушенного мычания Роба за дверью и распахивает ее. Он успевает сделать пару шагов внутрь, когда замечает, что Роб в кабинете не один. Один из двух стульев напротив его стола занят, и Нил наклоняет голову набок, разглядывая гостя. Жан отвечает ему тем же, медленно обернувшись через плечо и сразу же отметив пластырь на лице Нила. — Я закончил, — Нил достает примявшиеся бумажки из карманов и кладет их на стол Роба. Прежде, чем тот успеет подобрать их, Жан протягивает руку и сам рассматривает их. Если едва слышное гудение является одобрением, то, возможно, Жан не жалеет, что несмотря на внешний вид Нила все же направил его к Робу. Закончив изучать бумаги, Жан возвращает их Робу, и тот берет их со слегка недовольным видом, пренебрежительно отклоняясь на спинку кресла. Нил не сомневается, что в иерархии их преступного конгломерата Жан занимает более высокую должность, чем Роб, однако не похоже, что он получает должное уважение. Из-за возраста, предполагает Нил, навряд ли Жан сильно старше его самого. — Хорошо, — Роб одобрительно кивает и откладывает бумаги в сторону. — Можешь не приходить завтра. Нужно будет разобраться с уже завезенным, будет не до новых машин. Нил поджимает губы, чтобы не напомнить, что обычно Роб все равно привлекает его к такой работе, заставляя сменить одежду на форму механика и копаться в машинном масле и запчастях вместе с другими. Если бы он чуть меньше хотел спать и жить, Нил мог бы оспорить решение босса, но один выходной не повредит ему. Может, удастся улучить момент, когда лисы разбредутся кто куда и дом будет свободен, и он сможет поспать несколько часов подряд без вздрагивания каждый раз, когда где-то раздается голос. Роб поднимает взгляд и криво улыбается Жану. В его глазах сквозит явное желание поскорее отделаться от него, из-за чего бы Жан ни прибыл, но Жан наверняка специально игнорирует чужую мимику. Он складывает руки в замок между широко разведенных коленей и, глядя прямо в лицо Роба, говорит на французском: — И как тебе этот придурок? Улыбка Роба становится больше похожа на оскал от неприкрытого неуважения, однако он ничего не говорит. Нил понимает, что Жан ждет его ответа, и ничего ему не отвечает — достаточно того, что он по собственной глупости раскрыл владение французским ему, не хватало делиться этим еще и с Робом. Чем больше у них будет его примет, тем легче им будет его найти, когда он наконец сбежит. Если сбежит. Нил отмахивается от этих мыслей; этот день был достаточно тяжелым, чтобы беспокоиться об этом в данный момент. — Что? — Нил принимает недопонимающий вид, нахмурившись для правдоподобности, и в упор смотрит на Жана, будто отчаянно пытаясь разгадать, что тот только что сказал. Роб многозначительно поднимает брови. — Французский, — он закатывает глаза, и Жан сжимает челюсть, отчего его высокие скулы очерчиваются сильнее, впадинами прижимаясь к черепу. — Еще что-то, Три? Жан приглушенно фыркает, после чего неспешно поднимается, делая все, что может, чтобы растянуть свое присутствие, явно неприятное Робу, на как можно более долгий промежуток времени. — Нет, — Нилу кажется, что Жан говорит это с нарочитым карикатурным французским акцентом, делающим слова едва ли внятным. — Свободен. А он пойдет со мной. Подобная грубость заставляет Роба впиться пальцами в подлокотники собственного кресла, но он кивает на вопрошающий взгляд Нила, и Нил выходит следом за Жаном из кабинета, не зная, зачем понадобился ему. Явно не для того, чтобы сплетничать о его начальнике. За дверью Жан повторяет свой вопрос, уже на английском, хотя едва ли плотность стен достаточная, чтобы скрыть это от Роба. Нил ждет, когда они отойдут хотя бы на расстояние пары метров, а после уже отвечает. — Нормально, — легкое движение щеки приводит к очередному всплеску тупой боли, и Нил дергает рукой, сдерживая порыв прижать ладонь к порезу; это все равно не поможет унять боль и, вероятно, сделает только хуже. Взгляд Жана цепляется за его нахмуренные брови, а затем скользит ниже, к перевязанному участку кожи. Довольно проницательно. С другой стороны, Жан также носит пластыри, все еще хаотично разбросанные по лицу. На прежнем месте остался лишь тот, что под глазом, на скуле. Нил невольно задается вопросом, скрывают ли пластыри какие-то ссадины или нужны просто для создания угрожающего образа. Несмотря на внушительный рост Жана и даже ширину его плеч, в нем есть некая скованность, как если бы он больше привык подчиняться, а не подчинять, и это скользит в каждом его жесте, даже самом властном. — Тебе он не нравится. Жан лишь пожимает плечами на аккуратное замечание Нила. — Тебе тоже не должен, — он стреляет предупреждающим взглядом в сторону Нила. — Не обманывайся на его счет. Приличные люди держатся подальше от всего этого. — Немного лицемерно, — отмечает Нил, а Жан морщится. Нил предполагает, что тот отшутится, но вместо этого Жан удивляет его, когда отвечает с нотой плохо скрытой искренности. — Это был не мой выбор, — Нил заинтересованно приподнимает бровь, но какой бы порыв ни подтолкнул Жана сказать это, он уже иссяк. — Удивлен, что тебя взяли. Все еще слабо понимая направление разговора и к чему подводит его Жан, Нил мычит что-то между согласием и несогласием, вскидывая руку, чтобы указать на самого себя. — Все дело в одежде, — на нем одна из новых футболок, не та, что была порвана ночью. Нил хотел зашить ее, однако одна лишь мысль о том, чтобы приблизится к чему-то острому, даже если это игла, вызвала резкий прилив отвращения, едва не сбивший Нила с ног. Собственная слабость показалась ему жалкой и, если бы не часы, намекающие ему поторопиться и отправиться на работу, Нил заставил бы себя зашить эту гребаную футболку. Он оставил ее на вершине кучи грязного белья других лисов, не успев даже отстирать высохшую кровь. Жан слабо дергает уголком губ в улыбке. — Еще есть над чем работать. — Так ты тут вроде стилиста? Улыбка Жана становится чуть шире, после чего также плавно опускается, растворяясь в опущенных чертах лица. — Стало лучше? Нил недоуменно хмурится. — Стало лучше что? Жан поджимает губы, возможно, раздражаясь из-за того, что Нил не улавливает сразу то, что он пытается у него спросить, возможно, по другой причине. Нил внимательно наблюдает за ним исподлобья. Первая встреча не убедила его, но сейчас, во время второй, Нил все больше приходит к выводу, что Жан несмотря на свое положение в организации является более безвредным, чем стремится казаться. Конечно, его интуиция может ошибаться, и Нил не спешит безоговорочно доверять ему, но чувствует, что если бы их пути пересеклись в другом месте и в другое время, у него было бы меньше поводов его опасаться. — Твоя семья. Деньги. Проблемы, — Жан резко взмахивает ладонью, пока перечисляет, будто негодует, что ему в принципе приходится тратить кислород на прояснение таких очевидных вещей. Нил мысленно чертыхается, пока пытается вспомнить, что именно наплел ему в прошлый раз. Семья, да. Он соврал, что живет у многодетного дяди, и вполне правдиво упомянул про беременность Теи и болезнь Сета. — Да, — Нил отвечает честно, не видя смысл скрывать нечто настолько тривиальное и, почувствовав себя неловко под пристальным взглядом Жана, он добавляет скорее вопросительно, чем утвердительно. — Спасибо? Жан фыркает. — Звучало не слишком похоже на благодарность, — обернувшись по сторонам, Жан, словно внезапно вспомнив, что они все еще находятся довольно близко к офису Роба, делает шаг в случайном направлении, и Нил, неуверенный, что фразу Жана можно счесть за удовлетворимое завершение разговора, идет следом. Жан заламывает ладони, пока идет, и Нил заподозрил бы, что он нервничает, если бы не видел, что вокруг для этого совершенно нет причины. На всякий случай он оглядывается по сторонам, незаметно рассматривая знакомые коридоры и вслушиваясь в шум со стороны мастерской. Ничего такого, что отличалось бы от любого другого дня. Прежде, чем Нил успевает спросить, в чем дело, Жан продолжает говорить. — Ты говорил, что кто-то болен. Все в порядке сейчас? Нил неосознанно поправляет: — Я не говорил, что кто-то болен, — он вскидывает голову, пытаясь понять причину внезапной обеспокоенности Жана личной жизнью Нила и его «семьи». — Я сказал, что он не работает по состоянию здоровья. Жан едва заметно дергает бровью. — Он? У Нила перед глазами мелькают кулаки Сета, окрашенные кровью, и то, как он уложил Кевина на стойку и впечатал в холодильник. Нил кривится и взмахивает ладонью. — Он более, чем в порядке. Ничего такого, что не было бы его собственной виной. Жан выглядит так, будто хочет спросить еще что-то, и Нил поспешно его перебивает, не желая продолжать мусолить одну и ту же тему. Он накидывает капюшон на голову и застегивает толстовку — судя по тому, как ветер отчаянно пытается прорваться сквозь преграду в виде окон, уходящие дни августа не были достаточно милостивы, чтобы одарить Пальметто небольшим теплом напоследок. Нил не возражал бы такой погоде, если бы сегодня вечером смог бы устроиться на старом диване или пойти с Кевином на тренировку, но заключенная сделка завывает похуже ветра на задворках сознания. Гребаный клуб. — Мне пора, — Нил бросает выразительный взгляд на часы, подкрепляя свои слова, и Жан поджимает губы, проглатывая то, что собирался сказать. Нила это более, чем устраивает. — Да, пора, — соглашается с ним Жан, и хотя слова звучат как завуалированная попытка избавиться от него, Нил чувствует в этом совершенно другой подтекст, слишком скользкий и незаметный, чтобы его нащупать. Нил кивает и направляется к выходу из мастерской. *** Все изменилось из-за одной фотографии рассвета. Тея изначально даже не собиралась отправлять ее Кевину. С того момента, как они начали переписываться, прошло четыре месяца, и это был больший срок, чем любые другие отношения Теи, если бы только ее и Кевина связывали отношения — что, конечно, было не так. Все сообщения между ними оставались сухими, а со стороны Кевина еще и обрывочными, словно каждый раз он куда-то спешил, когда писал, и поэтому сокращал свои мысли насколько мог, оставляя послание понятным. Тренироваться в мае стало сложнее — много экзаменов, чемпионаты у большинства школьных команд. Либо поле было занято, либо сама Тея, попавшая под пристальное внимание родителей после того, как разбила нос Сэму. Ему не стоило второй раз пытаться залезть ей под юбку, но, возможно, прошлый случай с коленом и яйцами не показался ему достаточно четким ответом, так что Тее пришлось придумать нечто более убедительное. Сложно было сказать, насколько это на самом деле убедило его: он пожаловался директору, конечно, умолчав о причине ее поступка, а тот в ответ вызвал ее родителей. «Опять твои старые трюки», прошептала мать, качая головой. Отец, не стесняясь директора, повышал голос на октаву каждый раз, когда открывал рот, и, видимо, решив, что отыскал родственную душу в другом мужчине, излил ему свою правду: что он пытался воспитывать Тею, но это бесполезно, что мать слишком избаловала ее, что это не первый раз, когда она показывает признаки агрессии и антисоциального поведения, а также полного неуважения к представителям сильного пола. Конечно, Тея заступилась за себя. Была бы она собой, если бы просто молчала? — Он пытался трахнуть меня! — вырвалось у нее слишком громко, слишком грубо, когда она вскочила с неудобного жесткого стула. Директор, с усталым видом выслушивавший ее отца и кивавший невпопад время от времени, округлил глаза, а сам отец замер, все еще удерживая руки на весу. Мать охнула и тут же потянула ее за юбку вниз, призывая обратно сесть. Тея даже не была уверена, что та вообще услышала, что Тея сказала — наверное, одно только повышение тона голоса заставило ее задуматься о том непоправимом позоре, что Тея наносит своим поведением, и это было единственным, о чем она переживала. Большая ладошка хлопнула ее по щеке так неожиданно, что Тея, споткнувшись, упала коленями на пол, зацепившись руками за сиденье стула. Тея неверяще прижала холодные пальцы к коже, но едва ли что-то почувствовала кроме жара прилившей крови. Глаза заволокло дымкой, в которой она не сразу узнала пелену из слез. — Как будто ты была против, — ее отец стоял над ней, сурово поджав губы. Его взгляд с передаваемым отвращением скользнул по ее одежде, обычной майке, такой же, как у всех девчонок, и юбке всего на несколько сантиметров короче. Горло Теи сжалось, она попыталась найти свою обычную браваду, вспомнить, как двигать языком, чтобы получались слова, а не невнятные звуки, но не смогла выдавить даже жалостливого писка. Она открыла рот, пытаясь дышать, пока широко раскрытыми глазами смотрела на отца. Его лицо не окрасилось и долей сожаления, сочувствия. Он ненавидел ее. Он так сильно ненавидел ее. — Шлюха. Тея вздрогнула. Рот почему-то отказывался закрываться, а нос — дышать. Директор поднялся с места, наконец придя в себя, и Тея почувствовала его руки на своих плечах. Где-то в стороне судорожно извинялась мама: — О, господи, какой ужас, извините, она больше не станет так себя вести. Нет, не надо, она может встать сама, извините, не стоит ей помогать, все в порядке… Директор не отпустил Тею и поднял ее на ноги, не обращая внимание на дрожь, покрывающую каждый сантиметр ее тела. Его прикосновения были сухими и скупыми, ни одно не задержалось достаточно, чтобы оставить след, но Тея все равно чувствовала себя испачканной полностью, с головы до ног, и больше всего в районе сердца. Если он что-то говорил, Тея не услышала. Он вывел ее из кабинета и усадил на железный стул в приемной, пробормотал что-то, что звучало также внятно, как кваканье лягушек, а после вернулся в кабинет и закрыл за собой дверь, отрезав Тею от родителей. Она знала, что ей стоило бы прислушаться к тому, что он им говорит и что они ему возражают, но ее уши шумели так сильно, что казалось, будто кровь фонтаном бьет прямо из них. Когда они вышли из кабинета, то отец, молча излучая ярость, пронесся мимо, а мама остановилась рядом с Теей, покачала головой, давая Тее понять свое недовольство, и ушла следом за ним. Они не ждали Тею, и никто не помог ей встать, как это сделал директор. Тея встала самостоятельно, ее ноги все еще почему-то дрожали, и ей было так холодно, словно она находилась в большом, большом холодильнике, откуда не было выхода. Она оперлась на стену и к тому моменту, как медленным шагом дошла до выхода из школы, дерьмовая машина ее родителей уже скрылась с места. Она пошла домой пешком. Ей казалось, что каждый знает, что ее собственный отец думает о ней. Думали ли они также? Учителя в школе? Одноклассницы? Продавец в маленьком магазине с зелеными стенами? В какой-то момент ее ноги свернули в сторону — может, она просто проглядела поворот. Она набрела на детскую площадку с разбитыми горками, кривыми качелями и пустой песочницей, и поднялась по крошечной лестнице. Над горкой была небольшая крыша, призванная имитировать домик. Вся внутренняя сторона была исписана разноцветными маркерами, одними и теми же ругательствами и пошлыми шутками. Большими, неоново красными буквами на одной из стен было выведено «ШЛЮХА». У Теи не было с собой ничего, кроме телефона. Она плюнула на собственные пальцы и вдавила их в деревянную поверхность, пытаясь стереть написанное. Не работало. Не помогало. Она приложила больше усилий, плюнула еще раз, не обращая внимание на то, как жжет подушечки пальцев. Когда она пришла в себя, вокруг было темно. Буква Ш едва заметно побледнела под натиском ее рук. Она опустила голову и увидела кровоточащие пальцы с содранными ногтями. Она даже не помнила, сколько времени пыталась безуспешно оттереть оскорбление. Телефон показал, что сейчас около часа ночи и четырех процентов заряда. Откинув голову назад, Тея отложила телефон в сторону и закрыла глаза. Она не рассчитывала уснуть и так и не уснула. Вместо этого она безуспешно вспоминала каждый пристальный и долгий взгляд. Таких было много. За подсчетом каждого незаметно подкрался рассвет. Солнце, яркое, малиново-желтое, улыбнулось Тее, заполняя небо. Оно было таким большим и необъятным, куда больше, чем ее школа или дом. Оно пахло свободой, полем для экси, силой. Тея глубоко вздохнула, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза. Она нащупала обмерзшими пальцами телефон и не с первого раза смогла удержать его достаточно ровно, чтобы сделать четкую фотографию. Все равно вышло слегка смазано по краям. Она опустила голову, заслоняя волосами экран, и улыбнулась фотографии. Оставалось два процента. Два. Не зная почему и на что рассчитывая, она отправила фотографию Кевину. Обычное небо. Кто-то, рожденный под крылом величайшей команды экси, мог позволить купить себе его, если бы захотел. Тея покачала головой собственной глупости и убрала телефон в карман юбки. Кости разом захрустели, когда она расправила плечи и свесила ноги с детской горки. Толчок, и она скатилась вниз, уперев ботинки в землю. Солнце все еще наблюдало за ней и обещало, что все получится. Кевин ответил как раз в тот момент, когда она подходила к дому. Ее телефон завибрировал, и Тея, не обращая внимание на десятки пропущенных звонков и грозных сообщений, открыла переписку с ним. Она думала, что там будет некий саркастичный комментарий или что-то, связанное с экси. Вместо этого Кевин ответил: «можешь…» «сфотографировать что-нибудь еще?» Это была такая невинная просьба.