И штиль превратится в шторм

      Льюис остаётся в его палате до полуночи — они сверяют время по карманным часам Нико — разговаривая обо всём на свете, и рука Льюиса ни разу не покидает плеча Нико, лёжа на ней приятной тёплой тяжестью. Нико закрывает себе рот ладонью, чтобы не смеяться слишком громко над шутками Льюиса, и Льюис выглядит страшно довольным тем, что Нико так расслабляется рядом с ним. Они в середине какой-то истории — обрывочных воспоминаний каждого из них о детстве (то, что Нико может без зазрения совести рассказывать), когда в двери отчётливо слышится звук лихорадочно быстрого поворота ключа, и кто-то дёргает ручку, ныряя в палату.       Льюис вцепляется пальцами в плечо Нико, застывая в панике: ему нельзя здесь находиться, ему совершенно точно запрещено здесь находиться, они оба рискуют своими жизнями, пока Льюис находится здесь, но сейчас он не успеет даже в окно выпрыгнуть, чтобы сбежать. — Льюис?!       Сьюзи хмурится, глядя на него, и запирает за собой дверь. Льюис напряжённо кивает, не рискуя даже предположить, какой будет реакция Сьюзи, но она только отмахивается, будто совершенно не заинтересовавшись им, и быстро садится на край кровати Нико, встревоженно глядя на него. Льюис и Нико только чуть изгибают брови удивлённо, бросая друг на друга секундные взгляды, и сосредотачиваясь на Сьюзи. — Они придут сегодня, — Сьюзи обхватывает его свободную ладонь пальцами, кладя к себе на колени, — с допросом. Всех пленных отсюда распределяют по лагерям, говорят, большую часть хотят отправить на пароме куда-то в Америку, — она глубоко дышит, будто это её судьба решается через несколько часов, и Нико невольно перенимает её беспокойство, погружаясь в тревогу, — я прошу тебя. Скажи им, что они захотят узнать. Нико хмурится сильнее, и ладонь Льюиса на его плече сжимается сильнее, привлекая внимание. — Нико, пожалуйста, — Льюис смотрит ему прямо в глаза, пытаясь убедить в правильности этого шага, — с такими травмами и без нормального ухода тебе это не пережить. — Я не… — Нико хочет сказать, что не может разменять свою жизнь на честь, не может предать свою страну и народ, даже под страхом смерти, но… закрывает рот, прежде чем вырвется хоть ещё один звук. Он обязан этим двоим своей жизнью и ради них чувствовал себя обязанным хотя бы подумать над их просьбами. — Я подумаю. — Так ты Нико? — Сьюзи переводит взгляд с него на Льюиса и обратно и всплёскивает руками. — То есть ему ты сказал. — Он сам узнал, — отстранённо замечает Нико, уже снова потерянный в своих мыслях и сомнениях. — Я могу остаться с ним? — тихо просит Льюис, и Сьюзи снова только отмахивается на него, давая своё заочное разрешение на всё. Нико переводит на Льюиса вопросительный взгляд, и тот мягко улыбается, поглаживая горячую кожу под тканью больничной робы. — Тебе может понадобиться друг, чтобы принять это решение. — А ты мой друг? — Нико хмыкает, не то шутя, не то всерьёз, сам не способный различить. — Возможно, сейчас мы со Сьюзи твои единственные друзья, — Сьюзи серьёзно кивает, ласково похлопывая его по животу, чтобы не трогать перебинтованные бёдра.       Она не остаётся с ними надолго и уходит, как только убеждается, что Нико не собирается сгоряча натворить глупостей. Сьюзи проверяет его состояние, наливает из графина воды в стакан на тумбе, и бросает на Льюиса предупредительный взгляд, чтобы тот был осторожнее, когда соберётся обратно.       Нико пристально смотрит на Льюиса, пока Сьюзи запирает за собой снаружи дверь, и тот вскоре не выдерживает. — Что? — И тебя не удивляет, что она так спокойно отреагировала на тебя? — Нико изгибает бровь, намекая, что излишне простое отношение Льюиса к этому может стоить им дорого. — Мы давние друзья с ней и её мужем, — Льюис спокойно пожимает плечами, в его тёмных глазах искрится какое-то незнакомое веселье. — Они оба были здесь, когда привозили раненных после боя с… вами, — он мелко вздрагивает, — и, видимо, женская шпилька для волос, которой я ковыряю замки, не просто так валялась в моей палате. — Ты думаешь… Сьюзи подстроила это? — его тревожный разум не знает, что и предполагать; ему всюду мерещатся заговоры, он снова видит вокруг себя врагов, но на этот раз он не один. Он не обязан тонуть в этой бездне сомнений, тревог, переживаний и страха, как это было все эти дни. Нико больше не один.       И он крепко хватает руку Льюиса, сцепляясь с ним пальцами, и Льюис удивлён, но не протестует, придвигаясь ближе к больничной койке вместе со своим стулом. На секунду Нико даже мерещится слабое ласковое поглаживание на костяшке его большого пальца, но он уверен, что это не больше, чем мираж. — Мы не против тебя, Нико, — Льюис впервые осторожничает, подбирая слова, но всё ещё мягко улыбается, будто пытаясь успокоить напуганного зверя, — мы тебе не враги. Это в твоей голове, приятель, давай, — он обхватывает его руку двумя ладонями, согревая, отвлекая от узла непонятных мыслей, — не позволяй этому тобой управлять.       Нико молчит, сосредотачиваясь на тепле Льюиса и его обнадёживающей поддержке. Он внимательно смотрит на него, изучая, будто в первый раз, его лицо и тело, местами открытое слишком простой больничной одеждой. После того, как его товарищи из училища были распределены по разным кораблям, его друзьями в основном были члены экипажа Бисмарка, с которыми он проводил всё время, но… Теперь, вероятно, Льюис и Сьюзи были самыми близкими людьми для него, не считая его семьи, у которой не было о нём ни единой вести кроме той, что принесли государственные новости Рейха. Новости о «героической» смерти, которую принял Бисмарк.       Нико не может представить, что должны сейчас чувствовать его родители, но знает, что это в любом случае слишком больно. Льюис смотрит на него крупными чёрными глазами, всё ещё держа его ладонь в безопасности и тепле своих, и Нико знает, что на родине ему никогда не было бы позволено такое. Никогда с мужчиной, никогда с… таким, как Льюис. У Нико болит сердце от этого. — Я думаю, тебе стоит идти, уже поздно, — он тяжело сглатывает. Он не хочет оставаться один, но ради их общей безопасности Льюису уже пора вернуться в свою палату. Льюис неохотно кивает, но мягко отнимает свою руку, поднимаясь со стула. — Льюис, — он молча смотрит на него, ожидая, — оставь мне часы, — Нико чувствует, как отчёт времени в его голове достигает нуля. Это время принятия решения. Время его казни или его воскресения, — я хочу рассказать всё.

***

      Часы Льюис предусмотрительно забирает с собой — ни для кого не пойдёт на пользу, когда допрашивающие найдут то, чего в палате не было раньше. Он крепко сжимает ладонь Нико, прежде чем уйти, обещая свою поддержку, даже если Льюис никак не мог быть здесь, чтобы предоставить её. — Если, — Льюис уже встаёт, чтобы уйти, но Нико быстро хватает его за руку, стискивая так, чтобы убедиться, что Льюис поймёт серьёзность послания, — меня всё же отправят в лагерь, прежде чем я смогу их вернуть. Отправь часы моей семье. Кейо Эрик и Сина Росберги. Напиши им, что я жив. Пожалуйста.       Льюис сглатывает, но кивает, даже если совершенно не представляет, где будет искать Росбергов в хаосе надвигающейся войны, но Льюис знает, что, если бы он оказался в такой ситуации, он хотел бы, чтобы о его родителях позаботились. — Обещаю, — Льюис мнётся и вдруг порывисто целует его пальцы, прежде чем отпустить и быстро молча уйти. Нико его не останавливает.       Он не спит этой ночью, погружённый в мысли слишком тяжёлые, чтобы от них избавиться; Нико знает, что принятое решение — единственно верное, и сколько бы его не терзали сомнения, это решение нельзя менять. Его ладонь всё ещё горит от прикосновения сухих губ Льюиса, а растрёпанные волосы пахнут травяным мылом, которым Сьюзи мыла его голову, аккуратно поливая из жестяной чашки. Нико не хочет об этом думать, Нико ненавидит об этом думать, но он неспособен закрыть глаза на то, что каждого из них казнили бы в газовой камере или затравили невыносимым рабским трудом только за то, что они такие, какие есть. За тёмную кожу Льюиса, за то, что он смотрит на Нико с тёплом во взгляде, и за то, что отвечает на нежные осторожные чувства Нико взаимностью. За смелость и самоотверженность Сьюзи, за то, что не покоряется, как они ожидают от каждой женщины, что имеет своё мнение — и что не боится думать своей головой. Его сумасшедших храбрых родителей, которые никогда не смогут остаться в стороне, как только начнётся война, никогда не смогут исчезнуть где-нибудь в глубинке Швейцарии, пока где-то есть беззащитные люди, которым они могут помочь.       И его самого. Казнили бы первым без суда и следствия, распяли свинцом, не подумав о жалости, и Нико принял бы эту смерть достойно, как, единственную, заслуженную. Смерть предателя, которым он собирался стать.

***

      Утром приходят офицеры. Сьюзи смотрит на него встревоженно, собирая на тележку тарелки и лекарства, и Нико позволяет себе только чуть сильнее моргнуть, надеясь, что Сьюзи правильно поймёт его сигнал. Он хочет, чтобы Сьюзи его поняла. — Ваше имя и звание, — они обращаются к нему на немецком с сильным акцентом, и Нико выпрямляется, насколько это возможно в его положении, распрямляя плечи и поднимая голову. Он может быть в плену, он может сейчас отдавать с потрохами всего себя и то, что считал раньше правильным, но у него всё ещё есть честь и достоинство. — Я свободно говорю по-английски.       Его голос холоден, но офицеры не выглядят впечатлёнными. Нико наплевать, он начал это не для того, чтобы впечатлять кого-то и пытаться продать себя подороже. — Моё имя Нико Эрик Росберг, корветтен-капитан кригсмарине, второй помощник капитана линкора Бисмарк.       Офицеры переглядываются, явно удивлённые — не то его откровенностью, не то самим фактом, что в их руки попался такой высокопоставленный «язык». И Нико продолжает давить, не позволяя им одуматься. — Я расскажу всё, что вы захотите знать, но в обмен на одну вещь.       Нико набирает воздуха в грудь, готовясь столкнуться с бушующим океаном — он уже оттолкнулся от скального уступа, от твёрдой земли, на которой стоял, уверенный в себе и своих убеждениях, уже согласился добровольно упасть, как только позволил Сьюзи и Льюису зародить в нём сомнения. Дальше была только тёмная неизведанная бездна. Нико задерживает дыхание, ледяная вода обнимает его со всех сторон. — Я хочу сражаться за Великобританию.       В палате абсолютная тишина, и Нико кажется, что он слышит поверх тихого шелеста дыхания, как мысли шевелятся в их головах, и это почти смешно, как всё кардинально изменилось. Ещё недавно в таких же мыслях погрязал он сам, без надежды на спасение, а теперь в его голове абсолютная чистота и пустота, безбрежный спокойный океан, без единой тревоги. Он сделал всё, что смог. Он сделал всё, что от него зависело, и больше не сомневался. Его судьба решится в ближайшие часы, в ближайшие дни, и Нико, парадоксально, не испытывал по этому поводу волнений. — Корветтен-капитан, — к нему обращается другой офицер, самый высокий из вошедших, смутно знакомый, но Нико никак не может сказать, почему. У него жёсткие чёрные волосы и грубый голос с едва заметным акцентом (что-то очень знакомое, Нико почти раздражает, что он не способен уловить это тонкое чувство), — это значит лейтенант-коммандер, — он поясняет для остальных, но Нико всё равно кивает. — И что же побудило корветтен-капитана, помощника капитана Бисмарка к просьбе о переходе на сторону врага?       Нико смотрит ему в глаза и ни на секунду не думает больше об ответе, пришедшем ему в голову. — Желание жить.