И штиль превратится в шторм

      Офицеры остаются у него до вечера. Нико говорит, говорит и говорит, кажется, бесконечно, прерываясь только на то, чтобы попить воды, чтобы голос не срывался от непрекращающихся разговоров. Нико выдаёт всё, что они хотят знать, всё, что способен вспомнить, и не может избавиться от тяжести внутри. Он не желает менять своего решения, не сожалеет о нём, но каждое слово, сказанное им здесь и сейчас, может стоить жизни его соотечественникам. Такому же, как он, человеку, который выполнял приказы, который пошёл служить, потому что его призвали. И Нико иррационально чувствует на себе вину за их смерти.       Днём обед и лекарство приносит незнакомая медсестра, и Нико, изо всех сил стараясь скрыть это, переживает, впервые увидев рядом с собой не Сьюзи. Он мог только надеяться, что она вернётся позже.       Солнце за его едва зашторенным окном краснеет, клонясь к горизонту, когда у них, наконец, кончаются вопросы, и Нико переводит дыхание, обессиленно откидываясь на подушке. Этот день отнял у него слишком много сил: моральных и физических. — Есть ли что-то ещё, что вы бы хотели нам сказать? — тот же высокий человек, всё ещё стоящий за плечом записывающего за Нико офицера, обращается к нему вновь, вопросительно изогнув чёрную широкую бровь, и Нико почти чувствует себя обнажённым под его пристальным взглядом. — Возможно есть, — Нико мнёт в пальцах покрывало, уставившись в окно. Это было последним, что оставалось в тайне, единственным, что делало Нико самим собой и не было отдано им собственноручно. Но он знал, что сейчас это, действительно, важно. Это станет важно, как только дойдёт до нужных ушей. — Фамилия Росберг вам знакома? — Летающий финн, — высокий человек хмыкает, не меняясь в лице, — Кеке Росберг, так? — Так, — Нико кивает, пальцы сжимаются на ткани добела. — Это мой отец. Кейо Эрик Росберг. И пропаганда Рейха изрядно постаралась, чтобы люди знали, на чьей стороне сражаются дети многих героев первой войны. Может быть, для гражданских это не такое большое дело, но в армии всегда знали больше. — Если вы думаете, что информация о вашем отце может заставить нас принять какое-то решение… — записывающий за ним офицер смотрит на него с тонкой насмешкой, на которую Нико не считает нужным отвечать. Он смотрит в упор на высокого мужчину, точно зная, что у этого человека хватит мозгов понять, что он хочет сказать. — Из него могли бы сделать оружие пропаганды, — задумчиво тянет офицер, — сын известного героя войны, член командующего состава Бисмарка, перешедший на сторону союзников. Он мог бы стать хорошим посланием для других.       Нико кивает, теперь спокойный, что его послание дойдёт до нужных людей. Он почему-то знает, что этот офицер его не подведёт. У него было достаточно разума и понимания происходящего, чтобы не разбрасываться так просто предложением, которое сделал Нико. Просьбой, которую он произнёс этим утром.       Они уходят, обещая вернуться с решением относительно его судьбы, но, поколебавшись, отстёгивают наручники от его руки. И Нико впервые за последнее время, нелогично, чувствует свободу.

***

      Ужин приносит новая медсестра, и Нико всерьёз начинает переживать. Сейчас, когда он принял это судьбоносное решение, когда для него уже нет пути назад, он как никогда нуждается в поддержке друзей. Но как никогда сейчас он не уверен, сможет ли её получить. Нико не нравится не чувствовать уверенность. Нико ненавидит, когда его лишают уверенности.       Он почти не ест, слишком погружённый в мысли, и медсестра безразлично уносит полные тарелки, запихнув в него напоследок лекарства. Нико наплевать на её безразличие, но есть вещи, о которых он не может не переживать. Он не спит и не бодрствует, пребывая в каком-то странном состоянии глубокой задумчивости, когда его отвлекает звук открывающегося замка. Нико напряжён — он совершенно точно не ждёт гостей — а после не может сдержать улыбки, когда в его палате появляются вместе Сьюзи и Льюис. — Мы решили, что на этот раз можно обойтись без взломов, — довольно объявляет Льюис, пристраивая стул на своё обычное место, пока Сьюзи аккуратно обнимает его, прижимая к себе. — Я знала, что ты сделаешь правильный выбор, фасолька, — Нико смущённо краснеет теперь, когда это глупое прозвище слышит кто-то, кроме него, но позволяет Сьюзи обнимать себя столько, сколько ей захочется.       Она помогает ему лечь обратно, устроиться на подушках, и его рука тут же оказывается в ладони Льюиса, оглядывающего его запястье со странным выражением лица. — Они сняли наручники, — радостно подтверждает Нико, наконец шевеля рукой так, как хочется, без ограничений. — Мне давно интересно, зачем вообще было надевать наручники на человека со сломанными ногами, — Льюис фыркнул, глядя на Сьюзи, но та только пожала плечами с кривой улыбкой. — Мне почём знать. Боялись, что какой-то безрассудный лётчик выкрадет его из палаты на инвалидной коляске, — Сьюзи смеётся, но Льюис, неожиданно, краснеет, отводя взгляд, и не отвечает на её подначку.       Сьюзи садится на край его кровати, привычно подвинув его ноги так, что Нико даже не почувствовал. Она выглядит донельзя довольной, и Нико не может не заразиться её улыбчивой радостью. — Мы собирали сегодня всех раненных в лагеря. Целый день там проторчала, никак не могла дождаться, чтобы узнать, как прошло у тебя сегодня, — она дружески похлывает его по плечу, — Тото сказал мне, что они будут долго проверять то, что ты сказал, потому что ты сообщил им так много информации. И что она может быть бесценной, если окажется правдивой. — Подожди, что здесь делал Тото? — Льюис вступает в разговор даже прежде, чем Нико успевает спросить, кто такой этот Тото. — Ему по рангу не положено на допросы ходить. Сьюзи пожимает плечами, её улыбка становится коварной, и Нико вдруг только сейчас осознаёт, насколько сильно он недооценивал Сьюзи всё это время. Очевидно, эта женщина имеет при себе гораздо больше, чем показывает на первый взгляд. — Я попросила Тото зайти в эту палату лично, чтобы удостовериться, что эти идиоты не натворят глупостей. Сказала, что лично ухаживала за человеком здесь и мне бы не хотелось, чтобы все мои усилия пропали просто так, потому что мы оба знаем, кого местное командование отправляет на допросы, — Льюис смотрит на Сьюзи с откровенным неверием, будто не способный осознать, что она смогла провернуть всё это незаметно, — и ещё намекнула, что они могут узнать здесь кое-что важное. Так что Тото остался доволен тем, что согласился. — А если бы я ничего не рассказал? — Нико изгибает бровь, но Сьюзи остаётся невозмутимой. — Я верила, что ты сделаешь правильный выбор, фасолька, — Льюис мягко сжимает его руку, и Нико смотрит на него с тонкой улыбкой, стараясь не забывать, что Сьюзи всё ещё наблюдает за ними. — И ты сделал, верно? — большой палец Льюиса осторожно проходится по тёмному следу, оставленному на коже Нико наручниками, касание лёгкое и осторожное, будто он сам не хочет, чтобы Нико его заметил, но ему нужно удостовериться, что в этом следе нет ничего страшного. — Я сказал им, что хочу перейти на сторону Великобритании, — Нико говорит притворно спокойно, а потом прикусывает губу изнутри, дожидаясь их реакции. Они смотрят на Нико округлившимися от шока глазами, и хватка Льюиса на его руке немного слабеет, заставляя самого Нико напрячься. Они так странно реагируют, что Нико невольно задумывается: вдруг он сделал неверный выбор? — Ты… серьёзно? — Сьюзи спрашивает первая, а Льюис всё ещё молчит, и Нико кивает. — И что они сказали на это? — Один был против, как мне показалось. А другой, такой высокий с черными волосами, он был более… оптимистичным к моему предложению. Но я даже представить не могу, что они решат. — Высокий? Это мой муж, Тото, — Сьюзи ухмыляется. — Теперь понятно, почему он был таким довольным. Ты можешь не переживать, — она слегка треплет его волосы, — Тото не из тех, кто может позволить разбрасываться хорошими людьми. Он позаботится об этом.

***

      Льюис молчит, предоставляя Сьюзи наговориться с Нико вдоволь, только осторожно играя пальцами с пальцами Нико, и это уже достаточно подозрительно. Сьюзи уходит достаточно скоро, в конце концов, у неё ещё есть работа, напоследок потрепав по волосам Нико и отчаянно сопротивляющегося Льюиса. — Не засиживайся здесь, — напоследок напутствует она, поправляя постель Нико, — дверь сам запрёшь за собой, уже умеешь.       Они провожают её в тишине, и только когда в замке проворачивается ключ, оставляя их наедине, Нико поворачивается к Льюису с самым серьёзным выражением лица, быстро перехватив руку Льюиса и не позволяя отнять её. — А теперь говори, в чём дело, — они хмурятся почти одинаково, но Нико не собирается отступать сейчас. Они смотрят друг другу в глаза, вперившись острыми пронзительными взглядами, и это состязание упрямства почти до смеха напоминает Нико бодания двух баранов. Только Нико сейчас не смешно. — Ты сказал за всё время два слова и сидишь тут с таким видом, будто… я даже не знаю. — Нет, я… — Льюис вздыхает и отмахивается свободной рукой, отведя взгляд, — я не ожидал, что ты решишь дальше воевать. Ты мог попросить безопасности за всё, что скажешь, и тебе бы позволили жить хорошо, пока… пока всё это не кончится. Зачем снова рисковать жизнью? Ты уже чуть не умер один раз, не хватило?       Нико хмурится сильнее, на секунду испытывая мелочное желание отстраниться, но подавляет в себе этот порыв. — Я не могу сидеть и ничего не делать, если я могу хоть кому-то помочь, — Нико нервно перебирает пальцами ткань одеяла, и Льюис, заметив это, обхватывает его вторую руку своей, заставляя Нико смущённо покраснеть, несмотря на всё его раздражение. — Я пошёл служить, потому что считал, что защищаю людей. Своих соотечественников, которым угрожала война. Но это всё было обманом, верно?       Льюис осторожно кивает, не желая пока прерывать вдохновенный монолог Нико. — Вы будете убивать таких же немцев, как я, которые пошли служить, обманутые правительством. Американцы будут убивать их. А потом Гитлер поведёт армии на Советский Союз, чтобы половина осталась там навсегда и ради чего? — Ты стал пацифистом, пока лежал здесь? — осторожно шутит Льюис и фыркает, но Нико слишком заведён этим разговором и своей маленькой речью, чтобы отреагировать на эту попытку разрядить обстановку. — Я не спасу их, служа нацистам. Мой отец был прав, когда уехал и отказался выходить на связь с этими людьми. Они будут умирать, пока это правительство у власти, и я не могу оставаться в стороне, если могу помочь спасти хоть кого-то. — Не пойми меня неправильно, но странно слышать такое от того, кто был помощником капитана на Бисмарке. Я думал, туда набирают только самых верных. Что изменилось? — Я был верен.       Взгляд Нико стальной, такой уверенный и жёсткий, что у Льюиса не возникает вопросов, почему именно его взяли в командующий состав корабля, ставшего символом мощи немецкого флота. Он не видел такого Нико Росберга раньше, но уже не сомневался, что не хотел бы оказаться против него ещё раз. — И они пользовались этой верностью. Они отправили Бисмарк на смерть, две тысячи человек умерли под нашим командованием, — в его глазах блестят болезненные слёзы, и Льюис крепче сжимает его руки, выражая поддержку, — ты не можешь представить себе этот груз, пока не почувствуешь сам. Мой капитан, человек, который заменял мне отца на флоте, умер в тот день. Все мои друзья, все, кого я знал. Две тысячи человек, — Нико несдержанно всхлипывает и вырывает одну руку, зло стирая с раскрасневшихся щёк слёзы, — тот, кому я служил, отправил нас умирать, а потом меня спасли те, про кого нам рассказывали какие-то зверские ужасы. Спасли, лечат и заботятся, — Нико смотрит на него, и Льюис при всём желании не смог бы оторвать взгляд от его блестящих пронзительно-голубых глаз. — Ты прыгнул за мной в воду, ты спас мне жизнь, рискуя собой. Из-за меня ты ранен, а сейчас сидишь со мной, держа меня за руку, и стал мне другом, — Льюис снова мягко кивает. — И если бы я следовал тому, что вбивали мне в голову, я должен был бы убить тебя, просто потому, что у тебя тёмная кожа, — Нико поднимает его руку, подтягивая к своей груди. — Как я мог не измениться? — Нико… — Льюис шепчет, не находя слов, и поднимается, придвигаясь ближе к Нико. Он смотрит на Нико большими карими глазами, полными невысказанных эмоций, и это больше, чем Нико может выносить прямо сейчас.       Нико обхватывает его лицо ладонями и напрягает всё своё тело, игнорируя боль, чтобы податься навстречу Льюису, прижимаясь губами к его губам. Он больше не сомневается, что Льюис разделит… это, и Льюис не подводит его, двигаясь так, что Нико мог лечь обратно, касаясь его маленькими поцелуями. Нико стонет, но это не звук наслаждения — его травмы дают о себе знать сейчас, и Нико не может сдержать болезненных звуков. — Ты такой дурак, — Льюис шипит, помогая ему лечь, но целует его снова, приглаживая чуть подрагивающей рукой его волосы. — Какой чёрт дёрнул тебя двигаться?! — Есть тут один, — хрипит Нико, пытаясь устроиться удобнее, и слабо улыбается, его руки скользят от лица Льюиса к плечам и ниже, снова сцепив их пальцы. — Не смешно, — Льюис корчится, но его влажные губы растянуты в улыбке. — Ты мог сделать всё ещё хуже. Я позову Сьюзи, пусть проверит… — Она ничего не сделает сейчас, — Нико слабо отмахивается, не пряча хитрой мягкой ухмылки, — останься со мной ещё немного. У нас не так много времени.