Имбирь в меду и коньяк в шоколаде (18+)

Интересно, что остаётся у людей в памяти от первой течки или гона с истинным? У омег в эти дни жар охватывает не только жаждущее альфу тело, он не только туманит голову одним единственным желанием — оказаться в крепких объятиях под своим партнёром. Он берёт в плен и душу, заставляя верить, что тот, кто сейчас проникает в тебя и рычит слова признания, прав во всём, что его надо слушаться, угождать ему, стелиться под него так, как он требует, чтобы он продолжал, не останавливался, брал резче, глубже, чаще, чтобы зажал в руках под собой и одарил семенем. Чтобы не ушёл. Чтобы остался рядом навсегда. Может, и неплохо, что после омега не так чтобы чётко помнит эти три дня. Когда Чонин вспоминает эти три дня — первая течка с истинным — он снова как будто слышит шёпот Хёнджина. Пока тот нёс омегу на руках по коридору компании к запасному выходу, к чёрной лестнице, чтобы усадить в свою машину. Пока вёз их в коттедж Хвана на окраине города в элитном комплексе. Пока альфа нёс его на руках в свой дом… Он шептал. Именно он нашептал ему, что надо написать начальству и Феликсу — и вот именно за это Чонин был ему искренне благодарен, потому что сам был уже не в силах мыслить ясно. Но вот всё остальное… Он называл Чонина лисёнком — дерзким, милым, сладким, невозможным. Он, едва сдерживая жадную дрожь в голосе, говорил, как невероятно хотел почувствовать аромат Чонина, когда понял, что смелый омежка, который позволил себе противостоять ему перед его сотрудником, — его, Хёнджина, истинный, раз через все блокаторы смог почувствовать коньяк в шоколаде. Как перестал пить нейтрализаторы и наконец-то начал ощущать божественный имбирь с мёдом — и сошёл с ума. Опьянел от желания попробовать Нини в своей постели полностью. Потому что у него было со многими — Хван, не скрываясь, говорил об этом пренебрежительно, — но ведь всем известно, что трахать того, кто предназначен тебе Вселенной, — это особое, ни с чем не сравнимое удовольствие. А у Хвана такого ещё не было. И он стал одержим этой идеей, в чём опять же вполне себе откровенно признался сжимающемуся от боли и вязкого, мутного желания в низу живота Чонину, который пытался понять, что происходит, но понимал пока только одно: его везут куда-то, чтобы поиметь в течку, и отпускать не собираются. И самое ужасное, что альфа откровенно признаётся в этом, не лжёт, ничем не прикрывает своих сомнительной моральной ценности намерений, а Чонин не может и, кажется, совсем не хочет этому противиться. Омега в нём бушевал и рвался наружу, но Нини до последнего удерживал поводья и не бросался на альфу. А Хёнджин продолжал шептать — ну, то есть не совсем шептать, а, скорее, торопливо, взахлёб бормотать, как будто говорил не столько омеге, сколько самому себе. Он говорил, что Нини пахнет одуряюще, когда сердится или когда расстроен, что его радость слаще пáтоки. Что мысли о том, как он будет брать своего истинного омегу, не давали Хёнджину спать спокойно — и Нини заплатит сегодня за все часы бессонницы, которыми наградил своего альфу, потому что Хёнджин не собирается давать своему омеге отдыхать, ведь у него тоже сегодня-завтра должен начаться гон. И он никуда не отпустит Нини, пока не заберёт у него всё, что сможет. — Ты никогда ничего не говорил… мне, — через силу произнёс Чонин в ответ. Они уже поднимались на второй этаж дома Хвана. Штаны Нини были насквозь пропитаны смазкой, низ живота наливался тянущим огнём, губы сохли, и дыхания не хватало от обжигающего шоколадного коньяка, который взял в плен и не отпускал с того самого момента, как Хёнджин поймал его слабость около раздевалок. — Ты только молча стоял и сидел рядом… Почему?.. Хёнджин ногой раскрыл дверь своей спальни и, в два шага дойдя до постели, повалил на неё Нини и тут же забрался сверху, седлая бёдра омеги, силой разводя его руки в стороны и прижимая их своими сильными ладонями к кофейного цвета покрывалу. Хван склонил над Чонином своё прекрасное лицо. Светлая прядь опустилась через его щёку, а в глазах, глубоких и тёмных, появилась дьявольская усмешка, которая тут же искривила его губы. — А зачем? — прошептал он. — Зачем я буду тратить слова на того, кто и так не сможет мне противиться, когда придёт время? Сладкий мой лисёнок… Ты же мой истинный. Тебе природа не позволит мне сейчас отказать. Мне незачем было тебя завоёвывать и доказывать тебе, что я тебя стою или что-то подобное. Единственное, что мне нужно было — успеть вовремя. До Джисона, который пускает на тебя слюни и так и норовит приобнять. Хотя, конечно, бета мне не соперник, нет. Ему не дано. Другое дело — этот чёртов нюхач Минхо. Вечно трущийся рядом с тобой и ворующий твой аромат. Мой аромат! — вдруг зло выкрикнул Хёнджин, но потом снова ухмыльнулся и нагнулся над дрожащими губами омеги, которого потряхивало от всех этих ужасных признаний истинного. — Впрочем, неважно. Я успел. Я нашёл тебя первым. И сейчас я тебя вытрахаю за всё, что пережил в эти дни, общительный ты мой… И Хван впился губами в шею Чонина так, что тот застонал от боли и — наслаждения. Стыдного, странного, но такого необходимого ему сейчас наслаждения от ощущения принадлежности властному и сильному альфе. И всё же тогда, пока ещё не охваченный горячкой тёчного бреда полностью, он смог простонать Хёнджину, упираясь в его плечи и пытаясь оторвать жадный рот альфы от своих ключиц и кадыка: — Это же… на …ммм… насилие… Хён…джин… Не надо… Раз я тебе не… ммм… нравлюсь, раз ты… ахх… прошу, не надо… ты не хочешь признать во мне своего омегу, не надо… Это насилие… насилие… Нет… Хёнджин оторвался от шеи Чонина, на которой уже оставил свои следы, и, глядя прямо в глаза омеги, спросил: — Насилие? Так ты меня не хочешь, омега? Его рука нашла возбуждение Чонина, которое чуть ли не разрывало ширинку Яна, и Хван начал по нему двигать рукой, гипнотизируя омегу взглядом горячих глаз. Чонин почти закричал от восторга — так это было приятно. — Ну же, мой наглый омежка, скажи, что не хочешь меня здесь… — Хёнджин рванул на Нини рабочую рубашку, приник жарким языком к призывно стоящим соскам, и Чонина выгнуло сладкой судорогой от переизбытка ощущений. Поиграв с сосками, буквально высосав из Чонина несколько высоких и громких «Да!.. Да!.. О….Джинни…», Хёнджин спустился ниже, целуя его живот. Он расстегнул молнию на брюках и, подняв взгляд на задыхающегося от возбуждения Чонина, продолжил пытку допросом: — Скажи, чтобы я остановился и не был вот здесь… — И он стал целовать его член через бельё, слегка облизывая то, что это самое бельё уже не могло скрыть… Чонин застонал снова, он комкал в руках простыню и чувствовал, как мокнет всё под ним: смазки было столько, что он и сам стал ощущать её одуряющий запах, а у Хёнджина ноздри трепетали безостановочно, и он постанывал от восторга. Продолжая ласкать его рукой, он быстро подтянулся к лицу омеги и потребовал, ловя расфокусированный взгляд Чонина: — Проси. Если не хочешь, чтобы я ушёл и бросил тебя здесь — такого мокрого, такого жаждущего — проси. Скажи, что ты хочешь и как хочешь. Быстрее, омега, я жду! — Альфа… не уходи, — взмолился Чонин, наплевав на гордость, уже не помня о том, что им пользуются. Ему хотелось только одного: своего альфу глубоко в себе, его руки и губы на себе, его божественного запаха вокруг. — Я всё ещё не услышал, чего ты хочешь, — поиграл бровями Хёнджин, не сводя пристального взгляда с абсолютно беспомощного Чонина. — Словами, чётко, омега. — Возьми меня, альфа, — прошептал Чонин, умоляюще глядя на своего мучителя, — возьми меня так, как ты хочешь… Я всё для тебя сделаю, я не буду противиться, я дам много смазки… Прошу! — Значит, я могу делать с тобой всё, что захочу, омежка? Всё, что доставит мне удовольствие? — хрипло спросил Хёнджин. — Да, да, альфа… — простонал Чонин, чувствуя с восторгом, как снова задвигалась рука Хвана, доставляя ему нестерпимо-прекрасные ощущения. — Вот и отлично, надеюсь, это ты ещё будешь в силах помнить, дерзкий лисёнок… Да, это Чонин запомнил. Как его истинный, тот, кого ему предназначали, чтобы он берёг и защищал омегу, чтобы был ему опорой, чтобы любил его по-настоящему — этот самый альфа заставил его унизительно просить, чтобы тот ему вставил, чтобы взял так, как хочет сам. Многое он запомнил и из последующего. Хёнджин, надо признать, был прекрасным любовником. Он, конечно, искусал и зацеловал Чонина полностью, не оставив ни одного нетронутого места на стройном теле юноши. Он долго и со вкусом, жадно вылизывал смазку, потому что уже был почти в гоне, постепенно теряя разумность и рыча, он всасывался с силой, сжимая бёдра Чонина до алых следов. Омега кончил дважды, прежде чем Хёнджин вошёл в него первый раз. И здесь альфа уже не церемонился: вколачиваться начал почти сразу быстро, ритмично, требовательно, не слушая умоляющего мычания Чонина, которому зажал рот, как только проник в него полностью. — О, да, такой узкий… такой чистый, — рычал он в ухо омеге, которого повело от наслаждения, как только Хван нашёл нужный угол и Чонина пробрала крупная дрожь удовольствия, — такой мой… для меня, да, Нини? Ты ведь весь создан только для меня? Мой, мой, мой… Такой идеальный, ты ведь ждал этого, как и я? Ты ведь хотел этого? Скажи, омега… — Да… да… О, да… — стонал, не помня себя, Чонин, когда Хван убирал свою руку, давая ему ответить, а после снова зажимал рот и продолжал вбиваться равномерно и жёстко, глубоко, невозможно приятно. — Да… Точно… Такой гордый и недоступный… — шептал ему альфа. — Маленький лисёнок, ты делал вид, что не замечаешь меня… Но теперь-то ты подо мной, да? Такой открытый, такой покорный… Все всегда становятся подо мной покорными… И омеги… И альфы… И ты не исключение. Только пахнешь слаще, так, что я схожу с ума… Я съесть тебя хочу… И съем… Потому что ты мой… И не можешь мне противиться… Видишь… Послушный… такой же, как и все… Омежка… Просто очень сладкий омежка, а так… А когда подходил к финалу и забился внутри Нини бешено и рвано, резко вышел, лаская себя рукой над бёдрами омеги, и застонал сквозь зубы: — Назови меня! Имя моё! Назови моё имя, омега! — Джинни! Да… мхмг… Джинни! Мой принц… Любимый! Мой Джинни! О-о-о! — закричал Чонин и снова излился на свой живот, не прикоснувшись к себе и видя, как широко и изумлённо открылись глаза альфы и как исказилось его лицо от сильнейшего оргазма. Они были вместе все три дня течки Чонина и ещё один — четвёртый, последний день гона Хёнджина. Альфа не выпускал его из спальни, со своей постели, практически не отрывался от него, постоянно лапая, целуя, вылизывая и кусая по всему телу, с особенным удовольствием метя плечи, бёдра и ягодицы. Они прерывались только на короткие минуты, когда ели то, что наскоро готовил Хёнджин, требуя, чтобы Чонин лежал в постели и никуда не ходил. И как только омега проглатывал последний глоток чая, альфа набрасывался на него с новой силой. То же было и с душем, который носил исключительно условный характер и нужен был, казалось, лишь для того, чтобы Хёнджин экспериментировал с позой стоя. А так, кожа, которая только что была вымыта душистым гелем, тут же, на месте, покрывалась по-новой мокрыми поцелуями, а позже — снова спермой, потому что Хёнджин обожал метить своего мальчика всего, полностью. Презервативами он не пользовался, но надо отдать ему должное: ни разу не подвёл и внутрь не кончил. Чонин засыпал ещё будучи под ним и просыпался от того, что Хёнджин в него проникал, не особо стесняясь того, что омега спит. Изменилось только одно: теперь в финале каждого раунда Хёнджин плотно закрывал ему рот, но приказывал смотреть в глаза и стонать громче в твёрдую ладонь. И больше не просил назвать его по имени. А как только Чонин невольно в предоргазменном пограничном состоянии пытался произнести его, тут же затыкал, заставляя вылизывать грубо засунутые в рот пальцы или просто снова зажимая ему рот. Это Чонин тоже запомнил. Как и их последний разговор — вечером четвёртого дня. Чонин проснулся от того, что его снова покусывали. Лёгкие и приятные укусы чувствовались на груди и животе — не возбуждающие, но дарящие щекотное наслаждение. И он, улыбнувшись, не открывая глаз, нашёл рукой волосы альфы, погладил их и слегка сжал. — Тебе было хорошо со мной, омега Ян Чонин, — внезапно спросил его Хёнджин хриплым голосом. — Да, альфа, — всё так же улыбаясь, ответил Чонин, — мне было с тобой нереально хорошо. — Ну, и отлично, да? — Голос Хёнджина был решительным. Чонин открыл глаза и удивлённо на него посмотрел: — Да…? — Мы доставили друг другу удовольствие, помогли справиться с трудными днями, а теперь, как взрослые и адекватные люди, можем спокойно разбежаться. Чонин всё ещё не понимал. О! Позже, вспоминая этот разговор, как он ненавидел себя за эту внезапно напавшую на него тупость! Он ведь, идиот, так и сказал тогда, жалобно ещё так, противно: — Как это… разбежаться? Мы же с тобой истинные?.. Разве мы теперь не… вместе? И ответный издевательский смех Хёнджина преследовал теперь его в страшных снах. — Вместе? — смеялся Хван. — Истинные? Нини, лисёнок, ты с ума сошёл? Я айдол, я не могу быть с кем-то, у меня контракт, запрещающий какие бы то ни было отношения. — Он склонился над распахнувшим в шоке глаза омегой и хищно его осмотрел. — Ты, конечно, невозможно нежный, просто невероятно страстный и громкий, ты будешь в моём списке в почётном разделе «Самые сладкие», но… не настолько ты хорош, чтобы отказываться из-за тебя от карьеры. Он что-то ещё говорил, а Чонин пытался понять, что происходит, и никак не получалось. Прервав самодовольное бормотание Хёнджина, он спросил: — А как же… Зачем тогда… Зачем ты сделал со мной это… Если не хотел быть… со мной… До Чонина начало доходить ещё до того, как он услышал ответ, и он сжался от ужаса и боли в занывшем сердце. Хёнджин ухмыльнулся и сделал фальшиво-покаянное лицо. — Оу, ну, прости, прости, мой вкусный. Но и меня пойми: разве я мог отказаться от шанса поиметь истинного? — спросил он доверительным тоном, от которого омегу передёрнуло. А Хван продолжил, добивая: — Тем более, Нини, маленький, ты же пах просто опьяняюще, невероятно и был на всё готов ещё там, в студии. Это у меня просто гон начинался — вот я и притащил тебя сюда. А так, по-хорошему, я тебя вообще собирался раз душевно оттрахать, чтобы запомнить ощущения и баловаться ими в трудную пору, и отвезти тебя к тебе домой — на оставшуюся течку. Теперь я понимаю, что даже и без гона не удержался бы, остался бы с тобой на все три дня, но план был такой. Я не сплю больше двух раз ни с кем. Ни с омегами, ни с бетами, ни с… ни с кем, в общем. — Тут он нахмурился отвернулся, начиная одеваться, и закончил сквозь зубы: — Так что ты можешь гордиться, мой сладкий. Четыре дня подо мной — это своеобразный рекорд. Да и течка у тебя со мной прошла веселее, правда? Без обид? У Чонина хватило сил, чтобы молча быстро собраться и уйти. Он донёс своё разбитое вдребезги сердце и раскуроченную душу до дома и нигде не потерялся в желании закончить эту муку разом, хотя мчащиеся на большой скорости машины и высокие дома подсказывали ему и такой вариант — настолько было невыносимо больно. Но он дошёл до остановки, сел на свой автобус, доехал до дома, поднялся на свой пятый этаж и закрыл за собой входную дверь. И только после этого завыл, заголосил, забил кулаками по стене и полу, на котором оказался и не помнил как. Истерика такой силы случилась с ним первый раз, и он реально испугался, когда понял, что не может остановить рыдания. Еле двигаясь на шатающихся ногах, он дошёл до кухни и припал губами к крану, пытаясь погасить холодной водой пожар боли в груди. Не вышло. Второй раз. Уже второй раз им воспользовался альфа, который «не удержался», «поддался соблазну» — повёлся на его тело и запах — и которому он сам, омега Ян Чонин, был абсолютно не нужен. И если в первый раз восстановить себя из руин отчаяния ему помогло осознание того, что Бан Чан не был его истинным, был, возможно, предназначен кому-то другому, так же, как и насчёт его самого у судьбы были другие планы, то теперь эта идея была разбита, растоптана в мелкую крупу тяжёлым взглядом глаз-полумесяцев. Нет никакого плана, кроме как сделать Чонину как можно больнее, разодрать в клочья его доверие и жизнелюбие и посмотреть: а как он будет выкручиваться. Но он абсолютно не чувствовал себя в силах выкрутиться. Поэтому, проведя в полубреду следующий день и передумав массу вариантов, вечером он лежал в наполненной ванной с кровоточащей полосой на запястье и собирал волю в кулак, чтобы резануть второй раз. До этого он попытался вымыться, но понял, что следы, оставленные Хёнджином на его теле, столь же стойкие, как и от натоптанного в его несчастной душе, поэтому в отчаянии зарыдал снова. Решение пришло само, вот только, сделав половину, он не мог решиться завершить начатое. Спас его телефонный звонок. Это был Хан Джисон, который хотел выяснить, всё ли с Чонином в порядке, ведь обычное время течки закончилось, так что вполне можно было начать официально выяснять, как оно вообще: жив ли, здоров омега и как он будет проводить оставшиеся два дня реабилитации. Чонин как-то отстранённо подумал, что это была скорее обязанность начальника Чанбина — выяснять это, но на звонок не смог не ответить. Он держал телефон нетронутой рукой и, отвечая, что всё в порядке и всё отлично, задумчиво рассматривал рану на запястье второй руки. — Что с тобой происходит, Нини, — вдруг резко спросил его Джисон, прервав предыдущий свой шутливый монолог. — Где ты и что делаешь? — Я в ванной, всё в порядке, — невольно дрогнувшим голосом ответил Чонин, быстро спрятав руку за спину, как будто Джисон мог её видеть. — Я не верю. Диктуй мне свой адрес. Я хочу приехать. — Голос у Джисона был твёрдый, и на все испуганные уверения Чонина, что всё в порядке и приезжать не надо, он неумолимо отвечал, что должен сам во всём убедиться. Сдался Чонин на самом деле достаточно быстро. Ему вдруг до судорог захотелось, чтобы спокойный и ласковый бета оказался в его комнате и сказал, что всё будет хорошо. Он назвал адрес и всё время, пока Джисон объездными путями, чтобы не попасться фанатам, ехал к нему, потратил на уборку в ванной и перебинтовывание запястья, что, как оказалось, самому делать было крайне трудно. Джисон привёз соджу и курицу, а также несколько порций собы и креветок в соусе. Он сразу почувствовал, что Чонину плохо, бросил всё привезённое на полу в прихожей, шагнул к старательно сдерживающемуся омеге и крепко его обнял. — Лисёнок… Не плачь… Я с тобой… Он просто обнимал Чонина, гладил по волосам и прижимал к своей крепкой груди. Потом, обессиленного от мгновенно хлынувших и не желавших останавливаться слёз, подхватил его на руки и понёс в зал, усадил к себе на колени и начал покачивать, как будто убаюкивать. Он не задавал вопросов, не требовал объяснений многочисленным засосам на шее, ничего не спросил даже про повязку на запястье. Он просто был рядом, баюкал, шептал какие-то глупости о том, что такому милому омежке, самому прекрасному и светлому, ни к чему так убиваться: ни один альфа не стоит таких чистых, хрустальных слёз. А Чонин прижимался к крепкому плечу щекой, цеплялся за футболку и пытался подавить совсем уж страшные рыдания, ему было по-родственному хорошо рядом с бетой — плакать, царапать ему плечи, тыкаться мокрыми ресницами ему в шею. По сути они не были так уж хорошо знакомы, точно не были друзьями, но компания именно этого симпатичного, похожего на любопытную белочку, всего такого сильного и уверенного человека стала для Чонина первым шагом к принятию ситуации. Когда он чуть успокоился, то сразу сказал: — Не буду рассказывать, Джисон-хён. Ничего хорошего из этого не выйдет. — Не надо, — кивнул бета, спокойно разрезая курицу. — Могу сам рассказать, что с тобой случилось. — Как это? — растерянно спросил Чонин. — Ну, как… Течку провёл с альфой, а он сказал, что это акция одноразовая и порвал с тобой. Раз решился вот на это, — Джисон лёгким кивком указал на повязку на тонком запястье, — значит, дело серьёзное. Или любил этого мудака по-настоящему. Или бросали тебя уже когда-то. Или эта тварь была грубой и бросила с обидными словами. В любом случае, если я узнаю его имя, я его уничтожу. — От металла в голосе всегда доброжелательного беты Чонину стало не по себе. — Угадал? — Почти, — прошептал омега. — Только не надо уничтожать… Я сам повёлся, как идиот. А он мне ничего не обещал… Да у него и гон был, так что… — Это ни разу не оправдание. Хотя ситуации бывают и похуже. Но твою это никак не обесценивает, — печально сказал Джисон. О том, какие именно ситуации бета считал «похуже», Чонин узнал этим же вечером. Он выпил не так уж много, а вот Хан оторвался по полной, причём они и сами не заметили как. Вроде вполне себе спокойно и разумно беседовали — и вот уже Джисон, сверля абсолютно пустым взглядом стол, рассказывает о том, как он переспал с Минхо. — Он был пьян, Нини. Намешал там, в этом своём клубе… И завалился ко мне в номер… Ну, я ему открыл просто… сам. А он это… болтает без умолку. Он когда выпьет, его ведь не заткнуть. К стене прижал меня и целовать начал. Клялся… клялся, сука, так убедительно клялся, что давно любит, что издали смотрел, а подойти боялся, что напился для храбрости. Я ему это… говорю: ты протрезвей, там и поговорим, а он… Он это… сильный, понимаешь? Прямо на полу завалил… Почти силой взял… первый раз… Умолял, просил… Смазку с собой, сука, принёс… Я почти и не сопротивлялся, если честно… А потом… Он очень классный, знаешь… Горячий, сильный… Я под него лечь давно это… нравился он мне давно, но думал, что ему не интересны беты. Как выяснилось, правильно это… думал. — Джисон криво усмехнулся и снова выпил. Чонин сидел тише воды ниже травы, пытаясь осознать информацию и не сбить рассказ, который бете явно был нужен гораздо больше, чем Яну. — Но тогда… Той ночью… Знать бы, что он там выпил, в этом своём клубе… В общем, он меня всю ночь трахал… Выносливый, сука… Я уже не могу, а он всё лезет… Заснул только под утро на диване, а я в спальню свою пошёл. Проснулся — его нет. На завтрак спустился такой весь виноватый, встрёпанный… Сказал, что ничего не помнит с того момента, как выпил какую-то там по счёту — и у него всё закружилось перед глазами. А очнулся у меня на диване. «Прости, бро, — говорит. — Это я комнаты, наверно, перепутал, прости!» А сам глаза отводит. И я ему не верю. Всё он помнит, только притворяется, чтобы я не приставал с объяснениями… А мне это… мне жуть как обидно, я до сих пор чувствую, как он мне этим «бро» душу сломал… Ну, и это… Кончится после Нового года контракт — кончится и «Saga» с ним… не могу больше… особенно после последнего его… закидона… — Хён, — тоскливо прошептал Чонин. — Мне так жаль… Джисон горько усмехнулся и выпил, а потом стал терзать зубами курицу. Чонин смотрел на пьяного и такого несчастного бету, и в душе у него загоралось что-то очень тёплое и трогательное к этому парню. Он был профессионалом с большой буквы. Он был дисциплинированным, всегда выкладывался по максимуму. Он писал чудесную лирику и мог сделать обработку любой песни в любом стиле — под джаз, под тяжёлый рок, под фанк, да хоть под фолк. Его все любили, он заслуживал самого лучшего — а посмотри ж ты… Бета, влюбился в своего партнёра по дуэту, а тот с ним так… «Одно у него хорошо, — печально подумал Чонин, вытирая невольные слёзы, — хотя бы сказочка с истинностью его не сломает». — Пойдём, я тебя спать уложу, хён, — мягко предложил Чонин Джисону, который вот уже пять минут как неотрывно гипнотизировал фиалку на подоконнике. — А я вот не пахну, — неожиданно сказал тот, видимо, даже не поняв слов омеги. — Понимаешь, Нини? Ты вот, как он говорит, когда постоянно лезет к тебе, пахнешь просто божественно, имбирь в меду… Уж не знаю, как это, но он в восторге… — Хён, — чуть не плача, сказал Чонин, — перестань, пожалуйста… Я с Минхо… Ну, ты же знаешь, какой он! Но клянусь, даже мысли не было! То есть, — сбился он, — Минхо был моим крашем, я был даже немного влюблён в него, но… — Он жалобно посмотрел на сверлящего его взглядом Джисона. — Но ведь это когда было… да и невзаимно, поверь. Он всех так…обнюхивает… ты же знаешь, хён… Джисон внезапно встал, подошёл к Чонину и крепко его обнял, чуть покачиваясь. От него пахло соджу и острым соусом, но это всё равно было уютно, и Чонин был не против. Джисон сжал его ещё крепче, а потом осторожно провёл носом по его шее. Омега замер, понимая, что Хан пытается его обнюхать. Это вызвало у него такой прилив тоски и жалости к хёну, что он даже не попытался вырваться, даже не стал отталкивать бету. А тот, прикрыв глаза и бормоча что-то несвязное, стал водить носом по его ключицам и надплечьям, щекоча тёплым воздухом, прошёлся за ушами, опустил голову к затылку. Потом он приподнял Чонина над стулом и заставил упереться поясницей в столешницу. — Хён… — смущённо сказал Чонин, не зная, что и думать. Течка у него только-только кончилась, возбуждался он по-прежнему быстро, да и сама ситуация была странной. Джисон только что признался, что влюблён в Минхо, а сам… — Хён… подожди… — Мой лисёнок, — промурчал ему в ухо Джисон. — Как же я мечтал почувствовать твой запах… Понять, что в нём такого волшебного… — Руки Джисона ласково оглаживали плечи омеги, негрубо сжимали, пока он уже губами, едва касаясь, водил по шее и щекам замершего Чонина. — Твой запах и… его запах… Того, другого… Кто отнял у меня Минхо… — Другого, — шёпотом переспросил Чонин, чувствуя, как табун мурашек бежит по его спине от прикосновения лёгких прохладных губ. — Какого другого?.. — Хо говорил, что он пахнет коньяком и шоколадом… А я не понимаю, как это может быть одновременно… Не могу даже представить… Но трахается он, видимо, шикарно, раз Минхо тогда так сладко под ним стонал… И я их видел… Знаешь, уже два месяца это… прошло с того дня… А эти стоны у меня в ушах до сих пор звучат…