Часть 3
2 августа 2021 г., 00:20
Метель кружит и зовёт кого-то, гулко стучась в стёкла. Она плачет, собирает охапками снег и несёт его в дар Чониновой печали, укрывая лунным серебром улицу под его окном. Скоро Новый год. Чонин привык проводить его в доме родителей, которые, конечно, не праздновали его, как настоящий праздник, отдавая предпочтение китайскому Новому году, но позволяли Чонину украсить ёлку и повесить в своей комнате гирлянды, а также готовили вкусный ужин. И дарили подарки друг другу. Вроде как просто так. Это был один из самых любимых вечеров в году. Даже Чхусок он не всегда так ждал, как Новый год.
Но в этом году родители уехали отдыхать в Канаду к родственникам, встречали Новый год там, а Чонину наказали встретить его в кругу друзей. А лучше — с истинным, если найдёт его. Чонин был послушным. Нашёл. Только вот… только вот. Да и с друзьями не получилось. Но тут даже и хорошо, Чонин рад. Он садится на подоконник в кухне с чашкой и, прикрыв глаза, грустно улыбается, вспоминая.
***
Когда Чонин вернулся со своей реабилитации после течки, на него сразу обрушился поток работы такой силы, что он не раз к вечеру всерьёз обдумывал вариант остаться ночевать в компании, в той же комнате отдыха, чтобы не тратить силы, которых не было, на дорогу домой. Однако совесть не позволяла, потому что там и так обосновался Чанбин, который перед гастролями не вылезал из студий и залов, отслеживая работу стаффа и артистов. Кроме того, там периодически оставался и Феликс. О тёплых отношениях своего лучшего друга и своего любимого начальника (а Чонин и впрямь всей душой привязался к ворчливому, но добродушному и очень заботливому Чанбину) Ян стал догадываться давно. Стоило только пару раз поймать восхищённый взгляд Феликса и отследить его красные щёчки в ответ на добрые слова сонбэ, чтобы стало ясно, что Ли в своём старшем вовсе не по-дружески души не чает. А понять, что это взаимно, можно было, если посчитать хотя бы примерно, сколько раз Чанбин смущался при приближении солнечно улыбающегося веснушчатого парня и, быстро распихав поручения, смывался со скоростью ракеты. Не говоря уже о том, что ругать Феликса за его вечные опоздания — небольшие, (пять-семь минут) но, к сожалению, регулярные — Чанбин совершенно не мог: он таял мгновенно при виде румяных от стыда щёк и стыдливо опущенных глаз с прямыми пушистыми ресничками, только рукой махал и бормотал: «Скройся с моих глаз, Феликс Ли, и пусть тебе будет стыдно…» Подопечные Феликса — молодая, только-только набирающая популярность омежья группа — ехали в тур по Японии вместе с «Saga», так что готовились они вместе — Феликс и Чонин. При этом Ли уставал гораздо сильнее, потому что, обладая отменно симпатичными мордашками, отличными фигурками, прекрасными вокальными данными и навыками в хореографии, участники «его» группы были на редкость капризными и беспомощными. Они свой бедный стафф просто вымораживали, а за Феликса откровенно цеплялись, считая его самым умным и сильным среди своих помощников. И тому, конечно, льстило это, но в конце дня он реально просто без сил валился на диван в комнате отдыха и вырубался. А просыпался бережно укрытый и с мягкой и удобной подушкой под розовой от сна щёчкой. А на соседнем диване видел спящего Со Чанбина, который даже покрывало на себя стянуть был не в силах, но о Феликсе позаботился. Как было в такого не влюбиться? Тем более, что альфа, даже когда был замотан работой, выглядел милым медвежонком, а когда он пришёл на вечеринку по поводу суперудачного камбэка, взорвавшего чарты и Интернет, весь такой элегантный, в идеально сидящем на нём костюме, тут, честно говоря, и у Чонина что-то дрогнуло. А уж Феликс… После вечеринки они с Чанбином и объяснились, видимо. По крайней мере, именно после неё Чонин стал замечать в чудесном, нежном запахе акации Феликса душистую хвойную ноту Чанбина, которую никакими блокаторами не перекрыть было полностью, раз уж она, видимо, регулярно обновлялась. А в Японии, в отеле в Токио, Чонин вообще видел, как Чанбин, прижав тонкую фигурку его лучшего друга к стене, со страстным рычанием целует его и гладит по-хозяйски жадными руками. После признания Джисона, что он видел, как Минхо занимался сексом с Хёнджином, которое закончилось тем, что Джисон вырубился прямо на руках у полностью разбитого этими словами Чонина, они больше ни о чём подобном не говорили. На следующее утро Джисон смущённо спросил, что он наговорил омеге, но Чонин только пожал плечами и сквозь силу улыбнулся. — Ничего, хён. Так… болтали о всяком. — Чёрт… — Джисон с силой потёр лицо. — Нихрена не помню… Что за соджу ты мне подсунул, малой? — Ты же сам мне его принёс, хён, — засмеялся Чонин. — Тебе виднее. — Точно, — устало улыбнулся Джисон. — Больше никогда такого не пей. — Хорошо, — послушно ответил Чонин. И они оба засмеялись, одинаково тревожно глядя друг на друга. Дальше всё шло своим чередом. Хёнджина Чонин не видел: добившись своего, альфа оставил его в покое. И Чонин медленно, сквозь боль и мучительное осознание своей глупости, пытался преодолеть последствия того, что Хван с ним сделал. Никто его ни о чём не спросил, блокаторы он пил исправно и в большом количестве. И даже Минхо, встречи с которым Чонин почти боялся из-за его способностей, обнюхал его быстро, хмыкнул, покачал головой — и ничего не сказал. И молчал и дальше. Хотя по лицу его Чонин видел, что не всё так просто и альфа что-то да заметил. Но молчал — спасибо и на этом. Чонин просто продолжал жить. Очень помогло то, что через полторы недели они поехали на гастроли. Чонин был в Японии впервые, ему всё очень нравилось, было очень интересно, Чанбин завалил его работой: он помогал готовить съёмки клипа, который планировали отснять в Японии, на натуре. И Чонин поездил по окрестностям Токио, побывал в разных уголках этого шумного и деловитого города в поисках подходящих небольших улочек и кафе, где можно было бы снять часть видео, подразумевающую «живую Японию». Скучать было некогда. Он и с концертами-то был не очень связан: весь ушёл в подготовку съёмок. Поэтому с Джисоном общался не часто, так что даже заскучал по хёну. И когда увидел его, приехавшего, наконец, на три дня съёмок, кинулся к нему на шею. На что тот, смущённо усмехнувшись, прижал Яна к себе и закружил. Кроме них в коридоре отеля был ещё Минхо, увязавшийся с Джисоном до его номера, и Чанбин с расписанием съёмок, которое он нёс на обсуждение с Чонином. Милые объятия вызвали у этих двоих разную реакцию: Чанбин засмеялся и ворчливо заметил, что Чонин сломает ему бету, а Джисон ещё им нужен. А Минхо как-то странно фыркнул, развернулся и быстро ушёл. На следующий день шли активные съёмки, которые, правда, были омрачены неудачной погодой: внезапно небо над Токио помрачнело, и полил дождь, хотя вроде по прогнозам целый день должно было радовать всех грустное осеннее солнышко. Кроме того, Ли Минхо, который, по сценарию, должен был быть весь из себя такой позитивный позитив рядом с лиричным и задумчивым Джисоном, был не просто не в настроении — он рычал на всех, раздражался по любому поводу. На Чонина, который принёс ему чёрный чай вместо зелёного, так рыкнул, что тот готов был съесть этот несчастный стаканчик, лишь бы не видеть тёмные от какого-то странного, горестного что ли гнева Минхо, зло выговаривающего ему за невнимательность. Джисон, попытавшийся вступиться за Чонина и привести партнёра в себя спокойным «Минхо, чего ты на парня взъелся, ну, давай я выпью этот чёртов чай, Нини тебе новый принесёт!» заработал такой бешеный взгляд в свою сторону, что подавился в конце своими словами. — Конечно, Нини принесёт… Нини и в этот раз тебе принёс, а вовсе не мне, да Сонни? Это же ты пьёшь чёрный чай, и твой люб… любезный Нини, — Минхо особо ехидным голосом произнёс имя несчастного омеги, который уже и не рад был, что вообще сегодня не заболел и не помер, — он только о тебе и думает: как бы угодить любимому хёну, да, Сонни? Все тебя любят, да? Только ты никого! — Чего ты добиваешься, Хо? — тихо спросил Джисон. — Не стоит выносить всё это на люди. Да ещё и впутывать в это ни в чём не виноватых помощников… Перестань… Минхо несколько раз открыл и закрыл рот, горько усмехнулся и молча вышел из павильона. Съёмки продолжились, и больше Ли к Чонину не цеплялся. А вечером, поднимаясь в свой номер, который он делил с Феликсом, усталый Чонин, во-первых, увидел страстный поцелуй Чанбина и Ли и понял, что, видимо, ночует он сегодня один, а во-вторых, обнаружил у своей двери Джисона. Бета был вымотанным, выглядел очень усталым и, видимо, слегка, выпил. Он сидел на корточках, привалившись спиной к стене и закрыв глаза. — Ждёшь кого-то, хён? — улыбнулся, подходя и вынимая ключ, Чонин. Джисон поднял голову и медленно встал, чуть пошатываясь и улыбаясь в ответ. — Чёрт, ноги затекли, — сказал он жалобно, — пустишь? Они зашли в номер, и Чонин сразу прошёл к окошку, чтобы окинуть взглядом огни Токио: они его успокаивали и дарили умиротворение. — Смотри, какой вид, хён, — воодушевлённо сказал Ян, прислоняясь носом к стеклу. Джисон подошёл сзади и мягко притянул его к своей груди, не разворачивая, спиной. Он зарылся носом в слегка отросшие волосы на затылке замершего в его руках омеги и прошептал: — Я скучал, Нини… Я так по тебе скучал… — Хён… — Чонин мягко улыбнулся и погладил обнимающие его руки. — Я тоже скучал по тебе! Знаешь, какую мы натуру нашли для вас! Завтра поедем, тебе обязательно понравится! Там такая красота, а вода в речке холоднючая, хён, но такая… такая… хён… что ты делаешь? Джисон между тем сжимал его всё крепче и уже откровенно целовал сзади шею и затылок, чуть засасывая кожу. — Я не чувствую твой запах, малыш, — прошептал Джисон растерянному Чонину, — но я чувствую, какой ты нежный… Омежка… мой милый омежка… — Ты снова пьян, хён? — испуганно спросил его Чонин, осторожно пытаясь высвободиться из его объятий и уйти от прикосновения мягких губ. — Я немного выпил, — покорно согласился Джисон, чуть отпуская его, но только для того, чтобы развернуть и снова прижать к себе, запустив руку в волосы на затылке. — Я убежал от Минхо… Он сам не свой последнее время… Он цепляется ко мне, я не могу больше, Нини… Я слишком его… не могу спокойно сносить его придирки и… домогательства… Нини, мой Нини… Ты мне нужен… Так нужен… С тобой так спокойно, ты такой милый, мой лисёнок… Помоги же мне… И он приник к губам ошалевшего от неожиданного признания Чонина. Поцелуй беты был прохладным, нежным, он ласкал горячие пухлые губы Чонина языком, чуть посасывал, осторожно проводил по ним зубами, как будто не решаясь прихватить посильнее. Это было так непривычно, так отличалось от жадных поцелуев Чана — единственного альфы, который целовал его по-настоящему, потому что его распрекрасный истинный ни разу не соизволил наградить его поцелуем в губы — это было трепетно, осторожно и до дрожи приятно. Джисон не лапал его, не был ни настойчивым, ни наглым, он лишь слегка гладил его спину и сжимал затылок. И Чонин в этот миг почувствовал, что его пробуют на вкус, как драгоценное вино, как самый лакомый десерт — и сдался. Нет, конечно, он понимал, что Джисон его использует как лекарство от своей тоски. Но и Чонину было тоскливо, так что… почему нет? Он обнял хёна и так же мягко стал отвечать на поцелуй, сжимая пальцами сильные плечи беты. — Как мило, — громом среди ясного неба раздался отчаянно злой голос у двери, которую они, очевидно, не заперли. Через секунду Минхо стоял уже посреди комнаты. — Значит, со мной ты не хочешь быть, потому что я трахался с Хван Хёнджином, а с этим щенком, который весь пропах Хваном, ты готов быть, да Сонни? Какой у тебя, однако, избирательный вкус! И Чонин, и Джисон замерли от неожиданности, растерянно глядя друг на друга и всё ещё продолжая обниматься. — Это был Хван? — тихо спросил Джисон у Чонина, который смотрел на него полными мгновенно накатившихся слёз глазами и пытался понять, что происходит. Но вопрос Хана он понял сразу. — Да, хён, — тихо ответил он. — Только это неважно. Всё кончено, как я и говорил… Всё… — Кончено? — резко спросил Минхо, подходя к ним почти вплотную и заглядывая Чонину в глаза своими бешеными кошачьими глазами. — А Хван об этом знает? А то он в последнее время таким вниманием тебя одаривал! — Чонин перевёл на него взгляд и хотел сказать, что так играть нечестно, что так нельзя, но Минхо его перебил: — А в последние недели вообще, говорят, неадекватным стал каким-то. Как с гона вернулся, так сломался что ли. Вы же вместе были, да, Нини? Чонин опустил голову и закрыл глаза, из-под ресниц у него потекли слёзы. — Отстань от него, — зло сказал Джисон и, оттолкнув Минхо, осторожно провёл мимо него Чонина и усадил на диван, достал свой платок и положил омеге на колени. — Не плачь, лисёнок, не плачь… Всё ведь уже в прошлом… — У меня тоже с ним всё в прошлом! — внезапно умоляющим тоном заговорил Минхо, быстро присаживаясь рядом с ними на пол на колени. — Сонни, клянусь! Он просто дьявол какой-то, поверь! Я и сам не понял, как под ним оказался… Сонни! Любимый, прости! Чонин широко раскрыл глаза и уставился на вздрогнувшего и застывшего Джисона. А Минхо, пользуясь замешательством беты, быстро взял его безвольные руки и прижал к своей груди. — Клянусь, Сонни, это было один раз! Что же делать, если я такой невезучий и ты именно тогда пришёл в раздевалку! Да мы с Хваном всегда до этого на ножах были! Я вообще не понимаю, чего он ко мне полез! А я только тебя люблю! И тогда любил тебя! Как под наркотой какой-то был, Сонни! Умоляю! Прости меня! Прости! Я не снимаю с себя вины, но правда, это мистика какая-то! И то, что он ко мне полез, — тоже невероятно! — Но ты не оттолкнул его, Минхо, — тихо ответил Джисон. — Хотя к этому времени ты уже и меня поимел… И не ври сейчас, что не помнишь этого… — Разве я могу это забыть, — мучительно прошептал Минхо и на бешеный взгляд Джисона, у которого за малым пена от гнева на губах не выступила, торопливо добавил: — Только я ведь боялся, что тебе не понравилось… Я ведь знаю, что был груб и… — Он смутился и сказал совсем тихо: — Кажется, изнасиловал тебя тогда… Как минимум в первый раз точно… Я боялся, что ты меня возненавидишь, что откажешься от меня… Но ты ничего не сказал… Я подумал, что, может, и ты был пьян… Хотя как такое можно забыть… — О, да, — зло сказал Джисон, — это было так незабываемо, что через месяц ты уже подставил задницу Хвану. — Сонни, — опустил голову Минхо, — ну, нечего мне сказать в своё оправдание… кроме как — прости меня… Я люблю тебя, только тебя люблю… Ты дороже всех для меня! Я на тебя чуть ли не с преддебюта смотрю, как идиот… Только подойти боялся всё время! — А вот с Хван Хёнджином не испугался, да, Минхо-я? — болезненно усмехнулся Джисон. — Так он же подошёл, а не я, — растерянно сказал Минхо, прижимая ладонь Джисона к своей алой от возбуждения щеке. — Клянусь, я в его сторону никогда и не смотрел даже! Он же альфа! Это же… ну, я никогда о таком и не думал, Сонни, любимый! Прости меня, прости! Я люблю, люблю только тебя! Джисон зло стёр скатившуюся слезу и сквозь зубы прошипел: — У тебя контракт. Ты никого любить не можешь… Не должен. А я бета, так что на меня сто сороковой не распространяется: я точно не твой истинный. — Мне наплевать, — Минхо быстро подвинулся к Джисону и обнял его колени. — Надо будет — я уйду из компании. Выплачу неустойку. Скажи, что ты этого хочешь, — и я сделаю для тебя это. Джисон молчал. Он перевёл растерянный взгляд на старавшегося не дышать всё это время Чонина, у которого поневоле на губах появилась лёгкая грустная улыбка. Глаза у беты были огромными и ужасно растерянными, но… в глубине, на их золотом дне, светлячками сияло счастье. Он был прекрасен в этот момент, вдохновенно, потрясающе прекрасен. И Чонин, как и замерший у ног Джисона Минхо, смотрел на него, как заворожённый. А потом омега очнулся и снова печально улыбнулся. — Забирай себе хёна, Минхо-сонбэ, — сказал он. — Хён тоже без ума от тебя. Джисон резко цокнул и прошипел: — Предатель! — И безуспешно попытался вырваться из рук мгновенно отморозившегося и заулыбавшегося Минхо. Тот быстро встал, легко подхватил бету и перекинул его, шипящего и вяло сопротивляющегося, через плечо. — Я прибью тебя, Нини, — сердито пробухтел Джисон. — Спасибо, малой, — засмеялся Минхо. — Я твой должник. Но если ещё раз увижу рядом с моим бетой со своими объятиями и поцелуями — придушу, понял? — Ага, — улыбнулся Чонин. — А что такое сто сороковой? — М? — удивился Минхо. — Это пункт в контракте любого айдола, — скрипучим голосом ответил висящий вниз головой на плече у Минхо Джисон. — Он освобождает от обязательного отказа от отношений в случае, если айдол встречает истинного. Может, ты меня уже отпустишь, кошак чёртов? Минхо улыбнулся во все тридцать два и быстро вышел, унося с собой своего ворчащего бету. А Чонин остался стоять в своём номере, пытаясь собрать осколки своего только что снова разбитого сердца. «Не настолько ты хорош, чтобы отказываться из-за тебя от карьеры», — сказал тогда Хёнджин. Оказывается, это он ещё смягчил правду. Насколько же плох был Чонин как омега, как истинный, что Хван, даже имея возможность получить и предназначенного, и карьеру, отказался от Чонина, выгнал его после вместе проведённых ночей. Чонин медленно опустился на диван и замер на нём, боясь пошевелиться от внутренней боли и отчаяния. Так и просидел всю ночь. А утром встал, принял душ и пошёл работать дальше. Потому что Хван Хёнджин и так забрал у него почти всё, во что верил и чем дорожил Чонин. Но свою жизнь полностью разрушить проклятому альфе Чонин не даст. Слишком жирно.***
Вот под этим девизом и прошёл оставшийся месяц гастролей. Месяц, в течение которого Чонин видел, как смотрят друг на друга влюблёнными глазами Чанбин и Феликс, — и радовался за них. Месяц наблюдения за тем, как строят свои нелёгкие отношения Джисон и Минхо — продираясь сквозь взаимные обиды, справляясь с собственными загонами и тараканами ради друг друга, вынужденно скрывающиеся ото всех, кроме Чонина, естественно. Он им даже иногда помогал, предоставляя свой номер в их распоряжение, когда совсем уж было опасно, и отвлекая внимание Феликса. В общем, работал и феей крёстной, и ангелом-хранителем, и чёрт знает только кем не работал. Пару раз, кстати, и первую парочку прикрывал, когда они, потерявшись в романтической атмосфере осенней Японии, забывали о корпоративной этике и обычной осторожности. В середине декабря, вернувшись домой, Чонин обнаружил холодную квартиру и в полной мере осознал перспективу остаться на Новый год в полном одиночестве, потому что обе парочки его своеобразных подопечных собирались на новогодний рест свалить из шумного Сеула. Чанбин вёз Феликса знакомиться с родителями, потому что накануне возвращения в Корею сделал ему предложение. Это событие Чонин и Феликс отпраздновали так, что весь путь домой сидели в тёмных очках и с таблетками от головной боли в обнимку, терпя укоризненные взгляды Чанбина, насмешливую заботу Джисона, жалобы Феликсовых омег из группы, что их не пригласили на вечеринку по случаю помолвки сонбэ, и шутки Минхо, по глазам которого Чонин отчётливо видел, что он завидует Чанбину безбожно. От обиды, что ему так нельзя, этот неуёмный альфа чуть не спалил их с Джисоном, слишком активно начав обнимать своего драгоценного бету в аэропорту, где всей группе сообщили о грядущих переменах в жизни Чанбина и Феликса. Джисон еле привёл его в чувства. Уж как он это сделал — второй вопрос. Но Минхо, после того как они на какое-то время исчезли, выглядел блаженно довольным, а Джисон только глаза закатывал на обеспокоенные вопросительные взгляды Чонина. В компании царила предпраздничная атмосфера, все были в предвкушении новогодних каникул, все носились с подарками, чаще обнимались и были как-то душевно добры друг с другом. Через два дня после возвращения Чонин впервые за всё это время увидел Хван Хёнджина. Они столкнулись в коридоре. Чонин, разговаривая по телефону с Чанбином, шёл с кофе для Минхо в студию звукозаписи. А Хёнджин как будто поджидал его, стоя около одной из гримёрных со скрещёнными на груди руками и непроницаемым лицом. Чонин, у которого сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда, свернув за угол, он увидел высокую ладную фигуру Хвана и наткнулся на его прямой взгляд, чуть замедлил шаг, но потом, упрямо нахмурившись, пошёл прямо на альфу, всем видом своим показывая, что не собирается ни останавливаться, ни обращать на него внимание. Но у Хёнджина были другие планы. Коридор был неширокий, и когда Чонин был близко, Хёнджин просто перегородил ему дорогу и упёрся рукой в стену, активно намекая, что пройти мимо просто так не получится. Чонин остановился. Не поднимая на альфу опущенных от тревожного предвкушения неприятностей глаз, он дослушал инструкции Чанбина, положил телефон в задний карман и только тогда встретился взглядом с тёмными полумесяцами Хвана. — Давно не виделись, Нини, — тихо сказал альфа. Чонин понимал, что, заговори он сейчас, голос у него будет дрожать, как и всё внутри, как дрожит от смешения чувств его бедное измученное сердце. Поэтому просто кивнул. — Я соскучился, — продолжил Хёнджин, окидывая взглядом фигуру и лицо омеги и останавливаясь им на его губах. — А я нет, — выдавил из себя Чонин, сжимая руки в кулаки до боли, чтобы не сорваться и не сбежать, оттолкнув альфу. — Мне пора. Меня ждут. Пусти. Хёнджин покачал головой. — Не верю, что ты не думал обо мне, омега. — Он чуть двинулся вперёд и протянул руку, чтобы дотронуться до щеки Чонина. Что-то щёлкнуло в голове Яна, что-то с хрустальным звоном разорвалось в его душе — то, что мучило и тянуло всё это время вниз, на дно, в омут отчаяния. Чонин сощурился, в упор глядя альфу, и сказал твёрдым голосом, которому сам изумился: — Только тронь — и я выплесну в твою рожу этот кофе. Он горячий, и будет больно. Так что отвали, Хван Хёнджин. Альфа чуть изогнул бровь, но даже и не подумал отступить, только руку медленно опустил. — Ммм, — задумчиво произнёс он. — Сопротивляешься? Опрометчиво, не находишь? Течка-то у тебя когда? Не боишься загнуться без меня? — Жду этого с нетерпением, — зло усмехнулся Чонин. — Хоть не будет больше вероятности увидеть твою высокомерную морду. — Он решительно мотнул головой. — Уйди с дороги, альфа. И забудь о моей течке. Она больше не твоя проблема. — А чья? — внезапно вскинулся Хван. — Эй, ты! Чья? Он подступил к Чонину резко, быстро выбил в сторону из его рук стаканчик с кофе, чуть не ошпарив их обоих, притиснул испуганного таким напором омегу к стене и зажал своими ладонями руки Чонина, лишив его возможности двигаться. Затем он быстро повёл носом по шее Чонина и стал нагло его обнюхивать, забираясь носом под воротник и заставляя омегу запрокинуть голову, чтобы дать доступ к горлу. Ян попробовал вырваться, задыхаясь, пригрозил, что будет кричать, но Хван только ухмыльнулся. — Кричи, — коротко ответил он. — Как только начнёшь, я поставлю тебе метку. И никто тебя у меня больше не попытается забрать. Чонин от злости чуть не завыл. Он попытался опустить голову, чтобы прикрыть основание шеи, но Хёнджин тут же впился зубами в его подбородок, и Чонин, вскрикнув от неожиданности, замер, оставив попытки вырваться. Закрыв глаза, он позволил Хёнджину обнюхать себя, и тот даже несколько раз лизнул шею над железой с феромонами, застонав от наслаждения. — Ненавижу тебя, — глотая слёзы, прошептал Чонин, услышав этот стон. — Как же я тебя ненавижу… И Хёнджин тут же отпустил, чуть оттолкнувшись от него. Он с недоверием уставился на омегу. — Ты чистый, — заявил он не очень уверенно. — Ты ни с кем не был после меня… Как же у тебя получается быть таким… спокойным? — Этот вопрос заставил Чонина от удивления приподнять брови: таким жалобным и страстным тоном был он задан. — Ты разве… совсем по мне не скучал? Не думал обо мне? Как же?.. Чонин с недоумением уставился на альфу, у которого брови на переносице сошлись в злую птичку, а губы кривились, как будто он собирался… плакать? Хван Хёнджин? Чонину захотелось потрясти головой и прогнать это невероятное наваждение. Но он просто развернулся и быстро пошёл прочь, больше всего на свете опасаясь сейчас, что этот ненормальный кинется за ним. Но Хван не кинулся. Побродив какое-то время по коридорам студии, как будто в прострации, плохо соображая, куда и зачем идёт, он остановился, наконец, у двери кабинета Чанбина, пытаясь вспомнить, зачем он сюда пришёл. Ах, да. Уволиться. Когда он увидел в глазах своего истинного боль, страх, разочарование и отчаяние, он сразу подумал, что никогда в жизни не хочет это видеть снова. Потому что мгновенно стало больно и страшно и ему. А это было ужасно: сочувствовать и сопереживать Хван Хёнджину в его планы на жизнь точно не входило. Пока он размышлял, дверь открылась, и на пороге появился Чанбин, который даже вскрикнул от неожиданности, увидев мнущегося у входа омегу: — Боже, Чонин! Напугал! — Простите, сонбэ… Я не хотел, — пробормотал Ян, пытаясь решиться на разговор. — Нет-нет! Это хорошо, что ты пришёл! — воскликнул Чанбин. — Нас с тобой вызывают к замдиректору Мин Юнсону. Я собирался тебя искать — а ты тут! Это прекрасно. — Прекрасно ли, — с сомнением покачал головой Чонин: он очень испугался перспективе встречи с Мин Юнсоном, который слыл в компании кем-то вроде серого кардинала и был в курсе абсолютно всех дел, которые вершились здесь. Плохие предчувствия его оправдались сразу, как только он вошёл в кабинет: за столом, кроме бледного высокого альфы Мин Юнсона, сидел Хван Хёнджин и его личный менеджер Юн Минсок. Хван зацепил взглядом глаза Чонина и дальше, не отрываясь, смотрел только на омегу. — Вот и вы, — приветливо, хотя и несколько смущённо сказал зам директора. — В общем-то у нас дело именно к помощнику Яну, но и вы, начальник Со, останьтесь. Вопрос, который нам надо срочно решить, очень… кхм… деликатный и тонкий. И касается личного дела… я бы сказал, сокровенного… Чанбин удивлённо посмотрел на Чонина, но тому было не до него: он всеми силами старался не сгореть от смущения под тяжёлым, как мраморная плита, взглядом Хвана. — Кхм… ээээ… дело в том, — продолжил Мин Юнсон, — что наш айдол номер один, Хван Хёнджин, которого вы видите здесь, требует от нас, чтобы мы назначили ему в помощники вашего подопечного, начальник Со, омегу Ян Чонина. Чонин с ужасом перевёл взгляд на замдиректора. — Нет! — вырвалось у него. — Нет! Я не могу! — Можешь, — тихо и зло сквозь зубы произнёс Хван. — И сделаешь. — Ни за что! — задыхаясь, ответил Чонин, зажмуривая глаза, чтобы не видеть пожар страсти в глазах напротив. — Мм… — Мин Юнсон замялся и мягко пристукнул по столу карандашом. — Прошу вас, господа… — Но почему? — спросил Чанбин, который вообще не понимал, что здесь происходит, но был, видимо, на стороне Чонина. — Помощник Ян прекрасно справляется со своими обязанностями и заслужил неоднократно письменное одобрение за… — Мы истинные, — всё так же сквозь зубы прошипел Хёнджин, грубо прерывая Чанбина. — И я имею на него право! Он должен быть рядом со мной! — Тебе контрактом это запрещено, — злобно сверкая глазами, ощетинился Чонин. — Так ты, кажется, тогда сказал? — Прошу прощения, помощник Ян, — вкрадчивым тоном вступил в разговор Юн Минсок, — но у нас в контракте у всех есть пункт номер сто сорок, который… — Который ваш подопечный благополучно игнорировал при последнем нашем разговоре! — выкрикнул абсолютно потерявшийся от злости и страха Чонин. — Так к чему вспоминать его теперь? В кабинете наступила тишина. А потом Мин Юнсок нерешительно сказал: — Понимаете, кхм… Это, конечно, конфиденциальная информация… надеюсь вы все помните о том, что связаны обязательством о неразглашении. Дело в том, что у артиста Хвана необходимость в истинном… на физиологическом уровне… Он из… зависимых. Без своего истинного, после того как они… кхм… встретились и… кхм… тесно пообщались, а в нашем случае… мм… речь вообще идёт о совместно проведённом обоюдном гиперактиве… так вот теперь артист Хван… не может нормально жить и работать без… кхм… своей пары. Чонин, которому с каждым словом зам директора всё больше казалось, что он в дурном сне, сидел, как громом поражённый. А когда до него дошёл весь дикий абсурд ситуации, он не выдержал. Он засмеялся так зло, что ему и самому стало страшно от собственного смеха. Но остановиться он не мог. Он захлёбывался смехом, а потом, вскочил и выбежал из кабинета, не в силах находиться там рядом со свои проклятием — истинным Хван Хёнджином.
