Имбирь в меду и коньяк в шоколаде (18+)

Чонин лежит на своей нерасправленной постели и пытается поймать рукой на стене блики от огней проезжающих машин. Они ускользают и исчезают вместе со звуком где-то на краю стены, он до туда не дотягивается. Ему хочется выпить, но вставать лень. «Завтра надо будет сходить купить всякой ерунды и устроить столик с едой прямо здесь, чтобы всю новогоднюю ночь можно было есть, не вставая на кухню, — думает он. — И купить себе ту толстовку. Подарок будет. Имею право». Он имеет право. Последние дни года выдались просто адскими для бывшего помощника дуэта «Saga» омеги Ян Чонина. Он написал заявление на увольнение по собственному, прибежав в истерике обратно к кабинету Чанбина, после того как пулей вылетел от замдиректора Мин Юнсона. Прямо перед кабинетом написал, на низеньком столике с бумагами и ручками. Не дожидаясь, когда придёт Чанбин. А он пришёл минут через десять, встрёпанный, сердитый и с такой жалостью и сочувствием в глазах, что Чонин сразу понял: ему трындец. — У тебя деньги на неустойку есть? — спросил Чанбин, хмурясь и кивая на заявление в дрожащих руках Яна. — Деньги… — помертвел омега. — Как… какие деньги? Чанбин выругался сквозь зубы, схватил его за руку и затащил в кабинет, плотно закрыв за собой дверь. — Сядь, — кивнул он на диван. — Сядь и успокойся. — Он налил Чонину воды и помог выпить, потому что пальцы у омеги тряслись так, что он не смог нормально сам взять стакан. Потом Чанбин достал из своей сумки какие-то таблетки и дал одну омеге. — Под язык. Живо и без возражений. Чонин снова послушался. Таблетка была страшно горькой, но даже от этой горечи омеге как будто слегка полегчало: она привела его в чувства. Чанбин между тем сел рядом с ним и уложил локти на широко расставленных коленях. — Послушай меня, Чонин. Ты знаешь, как я к тебе отношусь, не так ли? — Ян кивнул. Он старался внимательно слушать начальника, продираясь сквозь накатывающую слабость и дурноту. А Чанбин между тем с силой потёр виски и снова посмотрел на него. — Ты один из лучших работников в моей практике, а я в этой сфере долго. Ты умный, сообразительный, старательный, умеешь быстро принимать решения, ты терпеливый и осмотрительный, ты уважаешь людей и искренне хочешь помогать и создавать шоу, создавать красоту. Для стаффа все эти качества бесценны. Ты… — он чуть запнулся и немного покраснел. — Ты прекрасный друг, ты так много сделал для нас с Ликсом… Но при всём при этом я должен тебе сказать: тебе нужно согласиться на требование этого… — Чанбин скрипнул зубами. — Твоего истинного… Подожди, подожди, — торопливо остановил он ахнувшего от неожиданности и возмущения Чонина, который, убаюканный и даже чуть успокоенный началом речи альфы, совсем не ожидал, что всё закончится этим. — Подожди, прошу. Я не хочу тебя потерять. Ты в этой сфере можешь многого добиться, я уже говорил о продлении твоего контракта на улучшенных условиях, о твоём повышении до старшего помощника сразу после Нового года: поверь, мы умеем ценить перспективные кадры. Ты мне нужен здесь, Чонин! А если ты сейчас сгоряча отдашь эту бумажку наверх… Послушай, я, конечно, ни в коей мере не могу себе представить, что на самом деле произошло между тобой и этим… Хёнджином. Но понимаю, что что-то очень плохое. Однако если ты согласишься, он будет всего лишь твоей работой! Ему… Нини, ему просто нужен твой… запах… — Тема явно смущала Чанбина, он говорил через силу. — Ему нужна твоя… ммм… твоё присутствие рядом. Больше он не вправе потребовать… — Нет, — твёрдо ответил Чонин. — Об этом не может быть и речи. Он достал меня даже тогда, когда я не был с ним связан ничем, а так… Он погубит меня. Он ненавидит меня, он меня презирает. — И на изумлённый взгляд Чанбина, мучительно краснея, пояснил: — Он использовал меня как одного из тех, с кем спал до этого, как игрушку на несколько ночей. И выбросил, выгнал, будучи уверенным, что никогда больше не свяжется со мной. Ему не было дела до нашей типа как истинности, он с таким презрением говорил об этом — только как о поводе трах… мм… переспать со мной. — Чонин смутился, его горячность слегка спала, но он продолжил: — А теперь выяснил, что ему нужен, физически нужен тот, кого он унизил, кем так спокойно пренебрёг, кого выкинул на помойку, как ненужную вещь! — Чонин почувствовал, как снова закипают у него под веками жгучие слёзы, но он мотнул головой и решительно продолжил: — Представьте себе, сонбэ, как его унизило в собственных глазах такое положение вещей. Как он должен ненавидеть то, что привязан ко мне — такому ненужному ему, такому лишнему в его шикарной жизни всеми обожаемого айдола! — Да кто там его обожает, о чём ты? — воскликнул с досадой Чанбин. — Он капризен, высокомерен, эгоистичен! Его боятся! Текучка среди его стаффа страшная! Да, он, конечно, требует прежде всего от себя многого… Он, его образ — это результат его огромного труда, никто этого не отрицает, он работает столько, сколько и не снилось никому, и как профессионал он заслуживает огромного уважения… Но как человека его терпеть никто не может. А ему никто не может угодить. Понимаешь? Ни один пока не смог заслужить даже мельком сказанной похвалы, даже благодарного взгляда! И он увольняет своих сотрудников быстро и без сожаления. — Чанбин значительно посмотрел на Чонина. — Понимаешь? — Со мной так не получится, — шмыгнув носом, покачал головой омега. — Вам же сказали: он зависим от меня. — Нини, не тупи! — отмахнулся абсолютно неформально Чанбин. — Всем известно, что эта так называемая «зависимость» — чистая психология. Как привязался сам, так и отвязаться может, если ты его не устроишь. Просто сейчас он непонятно почему пошёл на принцип. И работает на силе противостояния. Но если ты не станешь противиться, а просто… скажем так… не станешь усердствовать… то вполне вероятно, что всё само собой и разрешится. И ты вернёшься к своим любимым «Saga», да ещё и на должность старшего помощника. — Но он… — Чонин собрал всю волю в кулак, чтобы продолжить. — Он же будет ко мне лезть… в смысле приставать… требовать, чтобы я с ним… Как можно? — Я с этого начал, Чонин, ты плохо меня слушал, — холодно ответил Чанбин. — Он станет твоей работой, и не более. Сотрудника защищает его контракт. И если он не дай бог полезет к тебе, когда ты начнёшь работать на него непосредственно, ты сможешь официально подать на него жалобу. И никого не будет волновать, что ты его истинный. В глазах закона ты будешь прежде всего жертвой харассмента. А с этим у нас строго. Так что если Хван Хёнджин хотел таким образом чего-то от тебя добиться, то он слегка прогадал. — Что мне грозит, если я откажусь? — тихо спросил Чонин, обдумывая слова Чанбина. Тот тяжело вздохнул. — Неустойка. Серьёзная, потому что повлечёт за собой серьёзный вред здоровью артиста… — Но я не обязан быть с ним! — возмутился Чонин. — Ты же… ну… по доброй воле с ним это… был? — нерешительно спросил Чанбин. — Если да, то в его активизировавшейся зависимости есть часть твоей вины. И нежелание даже попытаться исправить ситуацию будет негативно воспринято компанией… Так вы… добровольно?.. — Нет! У меня была течка… — начал было сердито Ян, но память тут же услужливо подсунула яркую картинку: он буквально умолял Хвана взять его, сделать с ним всё, что тот захочет. Мерзавец-альфа всё продумал… — Я… наверно, это будет трудно объяснить. Ладно, Чанбин-сонбэ… Могу я подумать? Альфа с сожалением покачал головой: — Хёнджин требует тебя себе немедленно, с завтрашнего дня. У него там какие-то съёмки на Чеджу, они летят туда на неделю. Он сказал, что без тебя не полетит. Потому что не сможет нормально работать. Чонин мучительно попытался сообразить, что же ему делать. Его обложили со всех сторон. И выбор у него не велик. Он с тоской посмотрел на Чанбина и разорвал своё заявление. В усталых глазах альфы он увидел облегчение и благодарность. — Я с тобой, Чонин, — серьёзно сказал Со. — Не дай бог этот урод к тебе начнёт приставать — сразу ко мне. Не смей терпеть. И… не особо там старайся, авось сам тебя выгонит. — Хорошо, — утомлённо кивнул Чонин, почувствовав, что безумно, страшно устал. — Я оформлю перевод, — мягко сказал Чанбин, похлопывая его по плечу. — А ты поди-ка домой, Нини. Отдохни. Наберись сил и… мужества. Из последующей недели Чонин запомнил всего несколько ярких моментов. Как утром, глядя в зеркало, десять минут дрожащими губами убеждал себя собраться и держаться. Напоминал себе, что до реста полторы недели — можно продержаться, а там… что-нибудь придумает. Получилось. Он собрался и пошёл на работу. Через дверь, а не через окно, как хотелось. Первый взгляд Хван Хёнджина, когда он увидел омегу, вошедшего в зал регистрации в аэропорту, был хищно-счастливым, торжествующим, жадным. Альфа ни слова ему не сказал, даже как будто не заметил, что в его небольшой свите стало на одного сотрудника больше, но билет Чонину достался именно рядом с ним. И этот полёт тоже запомнился омеге. Он ожидал чего угодно: приставаний, злых насмешек, попыток вывести его из себя. Но как только они сели рядом: Чонин у окна, а Хёнджин у прохода, альфа просто без спроса взял его руку и жадно приник к ней носом. Чонин скрипнул зубами, но ничего не сказал. А когда они взлетели, Хёнджин привалился головой к его плечу и мгновенно уснул, блаженно дыша ему в шею. По изумлённым взглядам новоявленных коллег омега понял, что они шокированы происходящим. Только вот выяснилось, что вовсе не то, что Хван так откровенно обнюхивает нового помощника, их изумило. А то, что Хёнджин заснул. Быстро и спокойно. — Он ведь почти не спит у нас, — доверительно поделился с ним позже, уже в гостинице, Сынмин, гримёр Принца, с которым поселили Чонина. — Мы все на это и списываем его озлобленность и раздражительность. А тут… Улёгся на плечо тебе — и вырубился. — Сам в шоке, — пробормотал Чонин, чувствуя себя перед этим симпатичным бетой коварным лицемером. — То-то он за тебя так дрался, — улыбнулся Сынмин. — В… в смысле? — переспросил Чонин, переставая раскладывать вещи в тумбочке. — Ну… Я сам слышал, как он сцепился из-за тебя с Ли Минхо. Красавчик кричал, чтобы он и близко к тебе не подходил, что ты их с Джи-солнышком помощник, чтобы наш Принц не ошивался около ваших помещений. А наш… Наш просто сказал, что ты будешь… хмм… ну… он сказал «Он будет моим». И пошёл, а Красавчик чуть не лопнул от злости. А теперь ты с нами. Знаешь. Иногда мне кажется, что для нашего Принца нет вообще ничего невозможного. — Ясно, — тихо сказал Чонин, начиная подозревать нехорошее, — а как он… до этого ничего не замечали за ним? Ну, странного? — Не больше, чем обычно, — пожал плечами Сынмин. — Хотя, знаешь, — он заговорщически понизил голос: — Кажется, у него какие-то проблемы с… хм… ну, в интимной сфере возникли. Кто-то — не помню кто — говорил, что он как после гона вернулся, ни с кем не может нормально… переспать… Ну, то есть никто не может его хмм… удовлетворить, ну, ты понимаешь? И он бесится страшно. Правда, на работе это вроде как пока не отражается. Я, по крайней мере, не замечаю. Хотя вроде как говорят, что как-то он не очень с отдачей… Страсти что ли не хватает, какая-то такая лабуда. Но в принципе мы все на последнем издыхании, так что неудивительно: он, конечно, принц, но тоже человек. А остальное… Так, слухи. Не стоит верить. Всем известно, что Принц с любым может замутить. И преград в этом у него нет. Говорят, он самого Красавчика завалил. Правда, я не верю. Ли Минхо, конечно, душка и все дела, но нижним точно не будет. Он в Джи-солнышко влюблён, точно тебе говорю. Я их самый активный шиппер, — горделиво улыбнулся Сынмин, а потом нахмурился. — Поэтому нашего Принца там даже близко видеть не хочу. — Ясно, — снова прошептал Чонин, чьи подозрения начали обретать вполне явственную форму. Сука Хёнджин… Вот же ж брехливая сука… Поговорить со своим долбаным истинным Чонину страстно хотелось всю неделю, он пытался застать Хёнджина одного и не за делом всё это время, но не мог. Хван, к безумному удивлению омеги, не только не пытался с ним уединиться и объясниться, но даже как будто избегал объяснения. Только вежливо попросил быть рядом в перерывах между съёмками. И — опять же попросил, а не приказал — чтобы кофе и воду ему приносил именно Чонин. Тот скрипнул зубами от злости, что его переквалифицировали в официанта, но ничего не сказал, молча кивнул. И всё. Остальную неделю — тишина и молчаливое сопротивление попыткам уже Чонина уединиться и объясниться. Помимо этого, конечно, неделя была весьма бурной и информативной, а также богатой на ощущения и эмоции: Чонин вблизи увидел, как работает Хван Хёнджин. Как он упорно и талантливо создаёт воздушный и прекрасный образ Снежного принца. Такие невесомые, лёгкие той неповторимой, кажущейся лёгкостью движения, которые, кажется, получаются у него перед камерами сами по себе, чувственность тела и страсть в глазах — всё это было результатом крайне тяжёлого, упорного, непрерывного труда. И, увидев, оценив этот труд, то есть весьма малую его часть, Чонин снова восхитился тому, насколько всё-таки выносливые и сильные люди — артисты. Хёнджин был не просто требовательным к себе. Он мог доводить и себя, и всех вокруг просто до изнеможения, пытаясь добиться того, что считал необходимым показать зрителям, слушателям, почитателям, фанатам — тем, кто наделяет его полномочиями украшать их жизнь своим творчеством, кто доверял ему и любил его, кто ожидает от него максимальной самоотдачи — единственной платы за эту любовь и веру в него. Поэтому Хван просто выносил мозг всем, пока у них не начинало получаться всё идеально. Так, например, в начале клипа, который они снимали, Хёнджин должен был завязать волосы белой лентой. Простейшее действие… Сняли около двух десятков дублей. Сколько ни смотрел Хёнджин первые дубли, был недоволен. Режиссёр уже сказал, что хорошо получилось: и выражение глаз и отточенные движения рук, и даже зубы, зажимающие ленточку, пока Хван собирает волосы, — вроде всё идеально. Но альфа нервно ответил, что это не то. И начал снова. Глядя прямо в глаза неосторожно подошедшему к оператору Чонину. И все замерли под этим взглядом на камеру. — Ну, да… Это, конечно… да, — сказал режиссёр, когда дубль отсняли, с огромным уважением глядя на подходящего к нему со стаканом кофе в руках Хвана. А Чонину внезапно стало приятно, что старший так похвалил его истинного. И в израненной душе омеги зажёгся крохотный, слабенький огонёк гордости. Он тут же постарался спрятать его даже от себя, с горечью думая, что Хёнджину захочется убить это чувство, как он сделал практически со всем хорошим, что испытывал к нему когда бы то ни было Чонин. Из запоминающегося была еще одна вечерняя репетиция Хвана, на которую Ян пришёл потому, что ему поручили передать альфе, что случились кое-какие накладки и расписание съёмок на завтра поменяли. И начнутся они на полчаса раньше. В общем, кинули коллеги новенького грудью на амбразуру, заметив, что на Чонина Хван не срывается и не зыркает зло, как периодически бывает со всеми остальными. Чонин подошёл к залу и услышал музыку: значит, Хван ещё репетировал. Омега не удержался и заглянул сквозь стекло двери в зал. Плавные и чувственные движения гибкого тела Хвана захватили его сразу. Он, затаив дыхание, наблюдал, как разные эмоции меняют страстное, красивое лицо альфы, как он отражает на нём то, что явно захватывает его душу, как странная, полная безнадёжной иронии улыбка искажает его лицо и превращает враз в совсем другого человека — полностью отданного во власть тревожной и жестокой музыки. Как скользит по полу альфа, неожиданно распластываясь или собираясь в изящную фигуру, как перекатываются его мускулы под тренировочным трико, как сильные руки превращаются в послушные чудесные крылья и как невероятно притягательно парит на этих крыльях стройное тело его истинного. С последним аккордом Хван замер, сжавшись на полу. Потом он медленно распрямился и сел свободнее, отирая своё лицо длинными пальцами от пота и откидывая непослушную прядь, выбившуюся из-под повязки на лбу. — Ты можешь войти, Чонин, — чуть задыхаясь, но насмешливо сказал Хван. — И я советую тебе не забывать, что я очень хорошо чувствую твой запах. Чонин страшно смутился, но взял себя в руки и быстро, бесстрастным голосом ответил, входя в зал и становясь перед продолжавшим сидеть на полу Хваном: — Я не хотел вам мешать, артист Хван. У меня для вас информация на завтра. Он быстро пересказал всё, что должен был передать, с каменным лицом выслушал гневную тираду Хёнджина о том, что тот не обязан подстраиваться под людей, которые не могут нормально следовать своим же планам, и, иронически приподняв бровь, спросил: — Я могу идти? Или вы хотите ещё на меня поорать? Хван разинул рот от изумления и… не нашёл, что ему ответить, кроме как раздражённого: — Ой, всё, вали. — Слушаюсь, ваше высочество, — издевательски поклонился ему Чонин и, сам поражаясь своей наглости, печатая шаг, вышел из зала. О том, что вообще-то он мог бы воспользоваться одиночеством Хвана в этом зале и поговорить с ним о том, что мучило его вот уже два дня, он подумал, только когда, отчитавшись о том, что всё сделал и выжил, вышел из комнаты менеджера. Чертыхнувшись, он снова понёсся к залу, но никого там, естественно, не застал. Только на небрежно перевёрнутом стуле лежала повязка Хёнджина, которой он перехватывал волосы. Чонин взял её в руки и прижал к носу. Божественный коньяк в шоколаде заставил его сладко застонать. Хёнджин, видимо, перешёл на какие-то более серьёзные блокаторы, так что его запах, хотя и чувствовался явно, не тревожил Чонина, наоборот, скорее, успокаивал. Даже когда Хван злился. Как, например, это было только что здесь, в зале. Кстати, с того раза и повелось, что всё самое тяжёлое для передачи айдолу сваливали на Чонина, который возвращался от бешеного Хвана вполне себе живым и здоровым, даже бодрым, потому что видеть скрипящего от гнева истинного было забавно и даже как-то радостно. Это было, наверно, некрасиво, но реакция Хёнджина на с какого-то куста внезапно упавшую на Чонина ироничность, которой он у себя раньше не замечал, была бесценной. И Ян не мог отказать себе в удовольствии посмаковать её. Дело было в том, что, в отличие от всех остальных, он не боялся быть уволенным капризным Принцем. Он хотел этого. Но хамить, лезть на рожон, а тем более плохо выполнять свою работу он не мог: всё-таки Чонин старался стать профессионалом, а значит, халтурить не собирался. Но вот иронией отстаивать своё право на человеческое обращение с ним — почему нет? А повязку Чонин Хёнджину так и не вернул. Спрятал на дно своей сумки. Ибо нефиг. Таким образом, в душе у Чонина за эту неделю наметилось некое расслоение: с одной стороны, он по-настоящему проникся восхищением к Хвану-профессионалу, с другой — его бесило пренебрежительное отношение к себе: как будто ничего не произошло и говорить с Чонином не о чём. А Яну надо было выяснить многое и подтвердить или опровергнуть свои никуда не девшиеся подозрения. И когда за день до возвращения, вечером он увидел на площадке, куда сходились коридоры этажа, где жил Чонин, сидящего в кресле Хёнджина, поднявшегося ему навстречу, то даже обрадовался. — Надо поговорить, — сказал Хван, впиваясь взглядом в глаза Чонина. — Давно пора, — язвительно ответил Ян. — Но ты же бегаешь от меня, как последний трус. — А ты так страстно ловишь, что мне нравится, — парировал Хёнджин. — Давай первый. Что хотел? Он снова сел в кресло и положил ногу на ногу, скрестив руки. — Ты ведь всем соврал, да? — насупившись, спросил Чонин. — Никакой зависимости от меня у тебя нет, да? — Хмм… — Хван надул губы. — С чего ты взял? Я выгляжу как лгун? — Ещё какой, — тут же, не задумываясь, ответил омега. — Так что? Ты наврал? Потому что тебя Минхо задел? Потому что решил доказать своему бывшему любовнику, что сильнее и влиятельнее его? И если захочешь, то и омегу-помощника отнимешь? — А ты много знаешь, — задумчиво и слегка растерянно сказал Хёнджин. А потом нахмурился и резко, как-то даже обиженно добавил: — Что, жалеешь, что потерял возможность обнюхиваться с этим придурком? Или уже скучаешь по своему сладкому хёну-бете? Ты же из его рук не вылезал. Он тебя за малым не лапал прилюдно! В конце альфа практически на крик сорвался, заставив Чонина изумлённо отступить и широко раскрыть глаза. — Ты… ты ревнуешь? — недоверчиво спросил Чонин. — Да, — с холодным бешенством в глазах ответил Хван. — Терпеть не могу, когда кто-то лапает моё. Один раз я Минхо это объяснил, нагнув его, но он не усвоил урока. Поэтому в этот раз я просто забрал тебя себе. Чонин растерялся, он заморгал глазами и неуверенно переспросил: — Ты… что объяснял Минхо-хёну? — Чтобы он тебя не трогал! — зло ответил Хёнджин. — Что я собираюсь тебя… забрать сначала себе… а потом уже… Я сказал ему тогда… — Хван явно смутился, поняв, насколько мерзко звучит то, что он говорит. Но он быстро вернул себе наглый тон и высокомерно посмотрел на медленно выпадающего в осадок Чонина. — А что? Тебя надо было наказать за то, что ты тогда у лифта с этим твоим дружком Феликсом обо мне всякие гадости говорил. Он, конечно, больше заслужил, но Чанбин-сонбэ на него уже тогда засматривался. А ты… Боже, какое у тебя было лицо, когда ты слушал эти гадости! Прямо носом в воздухе водил, как будто чуял запашок ядрёной сплетни! — Я тебя, придурок, чуял! — закричал оскорблённый до глубины души Чонин. — Там, у лифта, в первый день! Я и не слушал, что мне Феликс говорил! Я тебя искал! Ненормальный! Ты переспал с Минхо только потому, что он обнюхивал меня, когда ты уже хотел со мной переспать? Планировал? Ещё до того, как понял, что я твой истинный? — Это всего лишь облегчило дело, — неуверенно огрызнулся Хёнджин. — Всего лишь очередной зарвавшийся омега, таких знаешь, сколько у меня было? Только ты нос от меня воротил, типа как не замечал. Это усугубляло дело… Чонин закрыл глаза и попытался взять себя в руки. Он горько усмехнулся. Отличный артист? Профессионал с большой буквы? Ну да, ну да. А ещё редкостный придурок. И истинный одного несчастного омеги. Такая вот шутка природы. Не открывая глаз, чтобы не видеть противную ухмылку, Чонин спросил: — Так что насчёт зависимости? Её ведь нет? — Нет, — холодно ответил Хван. — Но… Понимаешь… — Альфа сбавил тон и продолжил как-то нерешительно: — Я теперь, видимо, смогу… ну… спать только с тобой, потому что ничего не чувствую с другими. Пробовал и омег, и бет, и альф — всё не то. Не берёт больше. Только ты перед глазами. Только твой запах в лёгких. Твой голос… — Хёнджин внезапно тоскливо всхлипнул, так что Чонин открыл глаза. — Чёртов омега… И зачем только ты меня позвал тогда… Теперь эти слова… твои слова… слышу постоянно. Засыпаю с ними и просыпаюсь со стояком в штанах из-за них. — Какие слова? — спросил Чонин почему-то шёпотом, боясь и страстно желая услышать ответ. Он ещё не до конца осознал то, что сказал ему Хван, но за последние слова зацепился. — Мой принц! Мой любимый! Джинни! — с силой выдохнул альфа. Он в два шага приблизился к стоящему в онемении омеге и схватил его за плечи, заглядывая глаза. — Я всё отдам, чтобы услышать их снова от тебя, Нини. Всё отдам! Чонин поднял на него глаза и покачал головой: — Такие слова не говорят тому, для кого ты никто и один из. Прости… Я твой помощник. Ещё раз посмеешь притронуться ко мне — и я пожалуюсь на тебя. И уйду. А теперь убери руки, альфа. Я выяснил всё, что хотел. Мне не о чем больше с тобой говорить. И Хван послушался. Он отпустил и отступил, давая Чонину дорогу. Больше они не разговаривали. Чонин исполнял свои обязанности. Он заботился о комфорте Хвана, на обратном пути снова сидел рядом с ним и плечом чувствовал его тяжёлую голову. Но как только самолёт приземлился, молча потряс альфу за плечо и встал, чтобы выйти. Они разошлись на каникулы, так и не сказав друг другу ни единого слова больше. И теперь, в своей комнате, Чонин готовился встретить в одиночестве Новый год. И судя по всему, одиноким будет не только весь следующий год, но и вся его нелепая и несчастная жизнь.